Жертва

Стрёкот цикад ввинчивался уши и давил на виски подобно гудку поезда, ревущему прямо над головой, когда шея касается нагревшихся за день рельсов. Проедет состав на шее и нет проблем, ничего больше нет: ежеутренних бомбёжек, сводок с фронта, переполненных вагонов и адской жары. Не дожидаясь полной остановки поезда Йошики Цудзинака спрыгивает с подножки и едва не летит кубарем с крутого спуска вниз по жухлой траве, растущей из пыльной земли. На застиранной форме появляются слабые следы травяного сока. Даже растения не хотят делиться с ним драгоценной влагой. Отряхнувшись, солдат поднимается на ноги и осматривается. Будто ничего не изменилось: всё та же деревенская глушь, где железная дорога – единственная связующая с цивилизацией нить. Отойди чуть дальше от железнодорожной платформы и эпоха Сёва откатится назад, уступая Эдо. А в прочем, парень слабо усмехается, родная деревня и правда застыла во времени… Если повезёт, он будет в Кубитачи к сумеркам. Закинув за спину вещевой мешок, Йошики направился к лесу. Может, хоть там будет прохладнее. Лесная тропа, истоптанная деревянными и плетёнными сандалиями, выделяется среди зелени узкой жёлтой полоской, присыпанной опавшей листвой. Удивительно, как хорошо он помнит этот путь, хоть и пользовался им всего однажды – когда сводный отряд из новобранцев Кибогаямы отправлялся на фронт. — Вот увидишь, скоро всё закончится! Вернёмся домой, ты унаследуешь отцовскую лесопильню, а я женюсь на какой-нибудь хорошенькой девушке из соседней деревни! — Его в плечо толкнул лучший друг и ободряюще улыбнулся. Под верхней губой влажно блеснули на ярком солнце клыки. Хикару Индо хватало только лисьей маски, закрывшей бы верхнюю половину лица, чтобы сходство с человеком окончательно потерялось и на свет вышел девятихвостый лис. Йошики глубоко вздохнул, выпуская с присвистом воздух через зубы. Война разлучила их. После боевого лагеря, где согнанных из деревень новобранцев одели в военную форму, где им с утра до ночи твердили о непобедимости Императорской армии и долге каждого солдата – отдать жизнь за Императора, Йошики, как и многие, оказался в Маньчжурии, а Хикару вдруг приписали к штабной работе где-то в столице. Наверное, всё дело в его приметной внешности: белые волосы, серые глаза… Друг выглядел чудно́ и непривычно, конечно он зацепил командующего, что сразу же выделил его из толпы. Цудзинака помнит растерянный взгляд Хикару, брошенный напоследок через плечо, когда распорядитель вёл его в сторону командирского пункта. Редкие письма от сестры нередко содержали вложенные записки, вышедшие из-под руки лучшего друга. Назначили адъютантом. Пил много саке, а потом тошнило. Ходил в кино. Когда всё закончится, обязательно сходим вместе! В штабе говорят, что в Маньжоу-го неспокойно. Береги себя. Мне дали отпуск! Еду домой. Вот бы и тебе дали, Йошики… Полупрозрачные листки фронтовой переписки не передают всех чувств. Бумага даже не хранит запах чужой руки, напитываясь угольной пылью и маслянистым духом полевой почты… С тех пор пришло ещё несколько писем от Каору, но ни одно больше не содержало записок от друга. Может быть, другие послания потерялись… В конце концов у Йошики куда больше шансов погибнуть на передовой, нежели у адъютанта при штабе. Хотя и он спустя пару лет поднялся по служебной лестнице: армейское руководство отметило его грамотность и хладнокровие, сначала переведя в рядовые высшего класса, а затем в младшие лейтенанты. Теперь дали небольшой отпуск… Было странно возвращаться в пышущую зеленью Японию спустя четыре года, видя перед глазами только рыжие степи Маньчжоу-го. Лесная тропка вывела Цудзинаку к просёлочной дороге. Промеж не зарастающей колеи острыми стрелками поднимались к небу пучки желтоватой травы. Куда ни глянь, пересохшие рисовые поля. Жухлая растительность, обнажившийся ил, покрывшийся пыльной коркой. Плохим будет урожай в этот сезон. Йошики прежде услышал, чем увидел, как в мареве вырастает скрипучая телега, запряжённая плетущимся ишаком. Сидящий на ко́злах старик уставился на Йошики немигающим взглядом из-под соломенной шляпы. — Никак Цудзинака? Ты внук Такаши? — Дребезжащим голосом спросил он. — Здравствуйте, дедушка Хаджиме. — Поклонился солдат. — Давненько никого из вас не было, — покачал головой старик, а затем похлопал по телеге. — Садись, я возвращаюсь в Кубитачи. Ишак повернул к ним голову и прикрыл глаза, смиряясь с новый грузом, который придётся тянуть ещё несколько часов. Йошики с наслаждением вытянулся во весь рост. Под формой шелестела колкая солома, яркое солнце припекало, и он закрыл полыхающее лицо перевёрнутым кепи с назатыльником. Печь стало меньше, зато стало труднее дышать. — Как на фронте? — Поинтересовался односельчанин. — Продолжаем воевать с врагами Империи. Йошики поморщился. Точно, все три дня отпуска в деревне он будет вынужден отвечать на вопросы, так или иначе затрагивающие положение дел на фронте. Что он мог сказать землякам такого, чего они не слышали по радио или не читали в запоздавших газетах и за что его не накажут? Но оказалось, что старику Хаджиме и этого было достаточно. Скрип телеги и старческий голос убаюкивали, и он задремал. Проснулся Цудзинака резко и от того, что колесо подпрыгнуло на ямке. Парень стащил с лица кепи и осмотрелся. Они были уже на границе родной деревни. — А здесь всё по-старому, — вырвалось у него. Они проезжали мимо полноводных рисовых полей. — Благодаря Великому Унуки на жизнь мы не жалуемся, — рассмеялся старик Хаджиме. — Продолжаете верить в этого божка? — Недоверчиво усмехнулся Йошики. — А как же? — Усмехнулся селянин. Среди всех деревень их округа, пожалуй, только Кубитачи сохранила веру в покровителя округи – Великого Унуки. Ещё дед Йошики почитал его, но вот отец, вернувшийся после учёбы с женой-горожанкой, счёл верование пережитком прошлого. Ни Йошики, ни его сестра Каору ни разу не подносили дары духу-хранителю. В ноющий висок ткнулась мысль о том, что Хикару-то как раз верил. Он ведь из семьи Индо, чьи представители чаще всего становились старостами и верили больше всех. Верил ли отец Хикару, Кохэй Индо, Йошики не знал – тот умер молодым и друга воспитал дед. На перекрёстке пути старика Хаджиме и Йошики расходились. Солдат поблагодарил его и направился к дому. Во дворе стояла младшая сестра, она снимала высохшее на жаре бельё и складывала в большую корзину, но завидев его, бросила работу и побежала к нему. — Брат! — Каору повисла его плечах, болтая босыми ногами. — Мама, Йошики приехал! Выглянувшая на шум мать счастливо ахнула и теряя гэта, кинулась навстречу. — Ты надолго? Как похудел! Скорее заходи в дом, я сейчас приготовлю что-нибудь… — бормотала она, на пару с сестрой утягивая Йошики под крышу. Так он, смыв дорожную пыль и переодевшись в отцовский хаори, оказался в своей комнате, где будто остановилось время: ученические тетради, висящая на крючке школьная форма, несколько книг. Мужчина сел на пол, устланный татами. Всё осталось неизменным в Кубитачи: крестьяне работают в полях, мама так же вкусно готовит мисо-суп, сестра морщится от засоленных побегов папоротника в своей порции, а отец пропадает на работе. Изменился он сам. Вокруг так тихо, что это кажется неправильным, комнатка, казавшаяся прежде размером с обувную коробку, теперь видится большой. И вся она только в его распоряжении? Не будет рядом похрапывающих соседей, висящего под потолком наскоро сколоченной казармы сизого дыма папирос? Никто не будет кричать посреди ночи от приснившегося кошмара? Йошики ждёт первую ночь в тишине и боится. Ведь он здесь совсем один. Армия забрала любые потуги отгородиться, сберечь хоть немного личного пространства, личной жизни. Все в отряде знают, что Широ из Ниджимы хранит у сердца фото любимой (на него же и передёргивает в темноте), или что Кенджи из Сёдосимы получает особое удовольствие вонзать штык-нож в стоги сена, ища спрятавшихся от погони китайских крестьян. Ни для кого не секрет, что он, Цудзинака Йошики ждёт писем от сестры, в которые будет вложен клочок рисовой бумаги с корявыми иероглифами. Все видят, что он выходит выкурить папиросу каждый раз, как не обнаружит желанного, вскрыв конверт. Ночь накинула на небо тёмно-синий шёлк в ртутных брызгах летних звёзд. Йошики никак не может найти удобной позы на футоне. Слишком мягко, слишком тихо, слишком мирно. Наконец, перевозбуждённое сознание утихает. Веки тяжелеют, а сквозь приоткрывшуюся дверь тенью проскальзывает беловолосая фигура и ложится рядом, знакомо закинув руку за голову. — С возвращением, Йошики-кун, — шепчет тьма. От лежащего рядом тела исходит смертельный холод. Цудзинаку подбрасывает, трясущейся ладонью он ищет катану и натыкается лишь на переплетение татами. Знакомый силуэт искривляется, от него отделяются «щупальца-кляксы», они тянутся к Йошики, облепляют его со всех сторон. Он кричит, но звук застревает в горле. В затянутое рисовой бумагой окно бьют первые рассветные лучи. В комнате пусто. На завтрак лёгкий суп, обжаренная на углях рыба, плошка риса и тяжёлый взгляд отца через стол. Йошики не считает нужным разговаривать с ним – они перестали делать это ещё задолго до отправки на фронт. Сестра вяло копошится палочками в своей порции и видя заинтересованный взгляд, придвигает к нему тарелку. Он отрицательно качает головой. — Давно Хикару приезжал в отпуск? — Осмеливается спросить он, когда за отцом закрылась дверь. — Прошлым летом, — Каору пожала плечами. — Тебе же пришло то письмо? — Да… И больше… — Нет, брат. Стала бы я от тебя скрывать его пописульки? — Хмыкнула девушка. — Я взяла отгул. Прогуляемся? Раним утром объятая спустившейся с горы дымкой прохлады Кубитачи уже не спала. Туда-сюда сновали повозки, рыбаки несли на рынок утренний улов. — Как здорово не работать! — Улыбалась Каору, потягиваясь. — Приезжал бы почаще, брат! Йошики слабо усмехнулся. — Жара держится уже с месяц, может, сходим на речку, искупаемся? — Предложила ему сестра. Они пришли на поросший травой берег, с выглядывающей из-за деревьев небольшой скалой. Йошики помнил, оттуда было весело прыгать. Но сейчас она пустует… — Ямагиси и Тадокоро здесь? — Спросил он, сбросив сандалии и войдя в приятно прохладную воду. — А, давно уехали, — махнула рукой сестра, сбрасывая юкату, под которой был купальный костюм и входя в воду следом. Прежде чем чум гребков заглушил её голос, она ответила: — Ямагиси, кажется, в Сайтаму, а Тадакоро – в Нагасаки. Она вроде на медсестру поехала учиться. — М, — вода достигла икр и та, что была ранена в одном из боёв, противно заныла. Йошики с сожалением вышел из воды и улёгся на тёплый камень, закинув руку за голову. — Ты надолго, Йошики-кун? Я соскучился, — прошелестел летний ветер, и он вскидывается, вспоминая кошмар. Несмотря на жару спина покрылась липким слоем холодного пота. В затылок словно вонзили толстую, костяную иглу – это ощущение чужого взгляда не раз спасало ему жизнь на передовой, когда в хаосе сражения вражеский снайпер вышибал мозги сослуживцам. Неужели враг забрался так далеко? Йошики посмотрел в сторону, из которой тянуло чужим присутствием. Оружия при себе не было, пришлось вооружиться камнем. Краем глаза он держал Каору – та беззаботно плескалась в реке, ни на что не обращая внимания. Раздвинув густую листву, он взглянул в глаза пустоте, но наученный горьким опытом войны, Йошики посмотрел вниз. Чуть вязкая от близости к реке земля сохранила отпечаток сандалии. Илистая грязь медленно опадала внутрь следа, отчётливо говоря ему: чужак только что был здесь. — Брат? Куда ты ушёл? Вдруг на меня бы ёкай напал? — Звала Каору, выбравшись на берег и отжимая волосы. — Тебе совсем меня не жалко? — Извини… — пробормотал мужчина, все ещё поглядывая в сторону зарослей. — Заглянем к Индо-сан? — М… — девушка поджала губы, а затем приблизилась к старшему брату. — Может, потом как-нибудь? Всегда открытое лицо Каору вдруг стало напряжённым. Она отвела взгляд, начав дёргать рукав юкаты. — Послезавтра я уезжаю, — напомнил Йошики. — Ладно! Хорошо, идём! — Согласилась сестра и обхватив его за запястье, повела в ту самую сторону, где сидел невидимка. Оказалось, в этой стороне пряталась едва заметная тропка. Она петляла меж широких, поднявшихся над землёй корней, терялась в прошлогодней, истлевшей до скользкой, остро пахнущей массы, листве. Они вышли на окраину Кубитачи и вскоре оказались у дома семьи Индо. — Юки-сан, вы дома? — Позвала Каору, приподнявшись на носках от нетерпения. Йошики осмотрелся. Всё то же самое: дом и чуть в стороне домашнее святилище. После школы он часто был гостем у Индо, порой даже оставался ночевать, чтобы с утра отправиться в школу вместе. Он присмотрелся – дверь в святилище была приоткрыта. Створка бесшумно встала на место. — Каору, это ты? — Раздался голос из глубины дома, а вскоре на крыльце стояла госпожа Индо. Они оторвали её от домашних дел – поверх одежды был повязан передник. Среди мелкого рисунка терялась мучная пыль, осевшая на ткани, а в руках у женщины было полотенце, которым она счищала с ладоней мелкие комочки теста. — Йошики! Вот так сюрприз! — Всплеснула руками женщина. — Вы голодны? Я приготовлю сейчас чего-нибудь… Есть мандзю… — Нет-нет, не утруждайтесь, Юки-сан, — отнекивался Йошики. — Я просто… поздороваться зашёл. — Ах, славный ребёнок! — Улыбнулась женщина. — Каору, наверное, сказала тебе, что Хикару не приезжал? — Да. Извините за беспокойство! — Солдат поклонился матери друга. — Когда ты уезжаешь? — Послезавтра. Индо Юки покачала головой и в нервном жесте отправила юкату. — Так скоро! — Могу я оставить у вас послание для Хикару? Вдруг он ещё приедет или вас не затруднит отправить ему… В глазах госпожи Индо быстро промелькнула некая эмоция, которую Цудзинака не смог расшифровать. Плечи женщины на мгновение сгорбились, но затем она улыбнулась как ни в чём не бывало. — О чём речь, Йошики! Конечно оставляй! Тенистыми тропами они вернулись к себе. К полудню солнце стало припекать совсем нещадно и всё, о чём мечтали развалившиеся на татами Йошики и Каору – порция какигори. Ледяное лакомство, политое мёдом или сиропом, украшенное сладкими бобами или кусочками фруктов… Но приходилось довольствоваться малым – обмахиваться по очереди стареньким веером. Лёжа на боку, спиной к солнцу, Каору рассматривала брата. Он осунулся, под глазами появились чёрные круги, а взгляд помертвел. Она видела его ногу – икра была в шрамах, словно плоть собирали по куску и затем сшивали, как придётся, только чтобы не обнажить кость и мышцы. Счастье жить в глубинке, куда не долетают вражеские снаряды… Мужчин в деревне почти не осталось – все, кто старше семнадцати, ушли на фронт. До войны Каору хотела переехать к родственникам матери в Токио. Её манили огни большого города, может, она бы стала актрисой и снималась в пропагандистских фильмах, выезжая на съёмки в Маньчжоу-го или Германию? Но началась война и отец строго запретил покидать деревню. Какими бы ни были в последние годы отношения родителей, но в этот раз мама поддержала решение отца. — Что ты видел на войне? — Придвинувшись к брату ближе, тихонько спросила Каору. — Тебе не нужно об этом знать, — Йошики отвернулся, демонстрируя коротко стриженный затылок. «А ведь прежде его тяжело было заставить подстричься», — подумала она. — Ты убивал? — Ещё тише спросила девушка. — Во славу Императора? Подсознательно понимая, что брат ответит утвердительно, это заставляло внутренности поджиматься, подниматься волнительной щекотке вверх по пищеводу, заставляя от нетерпения кусать губы. — Я уже не понимаю, ради чего столько смертей. — Окончательно пресытившись обществом младшей сестры мужчина бросил веер на пол и вышел из комнаты. Он совсем забыл, что общение с Каору надо дозировать, не то она попросту придушит своей энергией. День всё никак не заканчивался. Громкий стрёкот цикад ввинчивался в уши, заглушая радио и домашний шум. Йошики поймал себя на мысли: зачем он приехал в Кубитачи? Надеялся, что оболтус-Хикару случайно тоже в эти дни проводит отпуск в родных стенах и просто забыл предупредить? От него месяцами не бывало вестей, но самое большое – четыре месяца. Сейчас этот лимит превышен в трое. Слоняясь по комнатам, он ощущал себя дорогим гостем, но не более – слишком привык к жизни по распорядку. Знакомый до последней половицы дом всё никак не желал принимать его за своего, а Йошики не хотел обманываться украденными днями покоя, потому что влезать обратно в форму будет слишком больно. Отобедали холодной гречневой лапшой, запивая амазаке. — Что приготовить на ужин? — Спросила мама. — Эй? — Каору ткнула его в бок. — Что… — Йошики прочистил горло. — Что угодно. У меня нет предпочтений. — Я хотела бы тебя порадовать… — растерянно отозвалась она. — Мне не нужно многое, чтобы радоваться, — но видя ожидание в её лице, сдался и сказал наобум. — Рамэн? — В кладовой как раз осталась сушёная свинина с зимы! — Обрадовалась мама. — Каору, марш за мясом! — Ну ма-ам?! Йошики тихонько пробрался в свою комнату. Полутёмная, с ореолом солнечного света по краям плотной шторы, она напоминала тёплый мешок. Или утробу. Малейшее действие – провести ревизию шкафчиков в письменном столе, заставило обливаться потом. Ища бумагу и карандаш, попутно удивляясь тому, что в ящиках делают совершенно посторонние вещи, он, наконец-то нашёл искомое. Скруглённый кончик карандаша застыл над кремовой бумагой. Начать письмо, которое, возможно, никогда не окажется в руках адресата было страшно. О чём бы он хотел рассказать другу? Обругать его за молчание? Выразить беспокойство? "Хикару!" Грифель сам по себе вывел иероглиф и Йошики на мгновение испугался непослушанию дрогнувшей руки. Но затем он выдохнул. Значит, так надо. Зачем-то он решил взять написанное с собой в постель, будто боясь, что кто-то ночью может украсть послание. Ещё одна душная ночь, разбавленная стрёкотом цикад. В армии не до насекомых, по ночам дозорные слушают радиоэфир и ночь, чтобы не пропустить атаку диверсантов. Невесомая сетка, натянутая поверх каркаса, шевельнулась. Рядом, плечом к плечу вновь опустилось холодное тело. Йошики следит за незваным гостем сквозь полуприкрытые веки и единственное что видит в кромешной тьме, алый отблеск глаз. Чужак знакомо забрасывает руку за голову и вздыхает. — Это мне, Йошики-кун? — Чужая рука поперёк торса ощущается ледяной. Хрустит бумага, а Йошики не может шевельнуть ни одной частью тела, пригвождённый к противно-тёплому футону. — Спасибо. Я так истосковался по твоим письмам, — по щеке мажут холодные губы и на бёдра опускается знакомая тяжесть. — Обязательно прочту и буду хранить у сердца! Ах, да… Холодные пальцы обхватывают запястье мужчины и тянут куда-то вперёд. Он ощущает, как кисть погружается во что-то ледяное, склизкое, совсем как потроха. В спальне воцаряется странный чавкающий звук. Чёрный силуэт наклоняется к лицу Йошики и по взопревшей щеке мажет гладкий, холодный язык. — …у меня ведь его больше нет! Йошики просыпается. Письма для Хикару нет.