Жертва

Ситуация на фронте стремительно изменилась в мае сорок пятого: Советский союз всё-таки объявил им войну, в августе они потеряли Манчжоу-го. Уцелевшие части встали на границу с Советским союзом. Всё замерло в тревожном ожидании, которое разорвалось ядерными вспышками над Хиросимой и Нагасаки. А затем всё вдруг закончилось. — Милостью императора вам позволено вернуться домой! — Объявил в один из сентябрьских дней офицер, с трудом перекрикивавший стоны тяжело раненых в лагере, откуда им не позволялось выходить. Словно они прокажённые. Вернуться домой и вспороть себе брюхо? Им ещё повезло – гуляли в рядах солдат страшные истории про эшелоны, заполненные попавшими в плен бойцами, уходящие в сторону таинственной и жуткой Сибири... Там-то катан нет. Все годы до поражения Йошики подтачивала тревога, хотя, казалось бы, стоило радоваться: с первым же письмом Каору пришёл и долгожданный ответ Хикару. Только вот, ответ был на потерянное письмо, которое Йошики, как не искал, не нашёл. Госпоже Индо он передал лишь куцую записку, в которой ругал друга за долгое молчание. Исход года застыл снежной шапкой на вершине Кибугаямы, готовой рухнуть вниз лавиной, что погребёт под собой всю Кубитачи. Рыхлый, белый, он контрастировал с обмотками, не позволяющими холоду и влаге проникнуть в зазор между брюками и ботинками. В этот раз на станции его ждали – Йошики заблаговременно отправил телеграмму, отстояв долгую очередь среди таких же солдат проигравшей армии. Телеграфистка бойко отбила на ленте сигнал «Приеду к новому году» и на этом дела были закончены. Оставалось лишь ждать шанса втиснуться в поезд и наблюдать за суетой послевоенной, наводнённой вражескими солдатами, страны. В какой-то миг стало жаль стремительно обесценивающихся денег, составлявших его офицерское жалование, и себя. Что выжил, что вернётся в деревню опозоренным… На сей раз Йошики дождался остановки поезда и аккуратно сошёл на припорошенную платформу. Отец, лишь повернув голову на хруст снега, едва дождался чтобы он залез в повозку на полозьях. Повинуясь щелчку хлыста, запряжённый як мотнул рогатой головой и неторопливо потащил живую поклажу. Грея окоченевшие руки в раскрытых полах засаленной шинели со срезанными знаками различия, мужчина щурился от бьющей в глаза белизны. Хотелось загрести полную горсть и прижать к коченеющему лицу. Быть может, ему всё лишь снится? Долгим же вышел сон, семь лет. Не будь войны он бы выучился в университете и наверняка пытался бы строить карьеру в Токио, служа рядовым клерком в одной из компаний, чья история может потягаться длиной родословной с императорским домом. Никакой отцовской лесопильни. А Хикару, должно быть, успел бы жениться и обзавестись выводком таких же беловолосых детишек… В семье Индо приняты ранние браки. Отчего-то эта мысль кольнула в грудь, ему даже захотелось расстегнуть китель и удостовериться, что никаких ран нет. Укутанная в снежную шуба Кубитачи встретила непривычно тёмными окнами, хотя густые фиолетовые сумерки главенствовали в небе, заместо солнца, скрывшегося за пиком Кибугаямы. Йошики очень хотелось спросить, что случилось? Но от одного вида отцовской спины желание говорить отпадало. Показалась крыша их семейного дома и невзирая на довлеющую хандру, солдат приободрился. Каору точно будет рада его видеть и не станет обвинять в том, что он остался жив и не смыл позор кровью. Правда, на веранде его ждала не сестра, а Хикару. Он словно с парада: чистенькая форма, волосок к волоску, знакомая лисья ухмылка. — Да это же сам Цудзинака Йошики! — Не успел мужчина выбраться из повозки, как был втянут в крепкие объятия. — Скучал по мне, дружище? Потрясённый столь эмоциональным приёмом, Йошики только мог смотреть в повзрослевшее лицо друга, на расходящиеся лучики-морщинки от светлых глаз. — Ведь скучал? — Заглянул ему в лицо Индо. — Замёрзнешь ведь… — выдавил из себя Цудзинака, кончиками пальцев касаясь загорелых, холодных щёк. — Нам, солдатам, всё ни по чём! — Рассмеялся Хикару и потянул его в сторону светящегося изнутри тёплым дома. — Это ты давай, в дом заходи, все заждались! С самого утра готовились к твоему приезду! Эй, Каору-чан, смотри, кто приехал! Друг вытолкнул его вперёд, прямо перед младшей сестрой. Повзрослевшая, ставшая ещё более красивой, сестра неуверенно улыбнулась и вдруг заплакала, кинувшись ему на шею. Матушка, держась позади, закрыла лицо руками и отвернулась. Её плечи вздрогнули, выдавая истинное эмоциональное состояние. «А она поседела», — отметил Йошики, боясь касаться нарядного кимоно сестры. — Каору-чан, ванна ведь набрана? — Поинтересовался Хикару. — Да… — прошелестел ответ. Йошики покосился на неё – уж не простудилась ли сестрёнка? — Вот и славно! — Индо захлопал в ладоши и вырвав его из рук Каору. — Чего вы такие застывшие? Радоваться надо, Йошики вернулся! Идём, приведёшь себя в порядок! Сидя в горячей воде, Цудзинака прикрыл глаза и откинул голову на бортик глубокой ванны. Он и не подозревал, как сильно устал. Изнеможение въелось в его кости намертво, что могло показаться, сломай он руку или ногу и вместо крови брызнет прах. Рядом плеснула вода. — Ты ведь не собирается утопиться? — Улыбающееся лицо друга призрачной маской проступило через клубы тёплого пара. — Ну же, Йошики-кун! Не пугай меня! Йошики-кун? Разве так его называл Хикару в мирные дни? — Не собираюсь я топиться, — ответ словно нехотя был вытолкнут сквозь преграду зубов и губ. Навалилась сонливость. — Слишком большой путь проделан, чтобы умереть в ванне. На плечо опустилась тяжёлая ладонь, тормоша и взбадривая. — Вот это правильно! Ах, хорошо! Нет ничего лучше горячей ванны после холодной улицы! — Помолчи, а? — Не выдержав, просит Йошики. Вода успокаивается и оказавшись в тишине, Цудзинка остаётся наедине с вяло ворочающимися в голове мыслями. Он вновь подумал о потерянном письме, на которое вдруг пришёл ответ. Может, Каору или матушка нашли его и через Юки-сан оно попало в руки Хикару? С той самой поры переписка завязалась с новой силой. Ответы от Индо стали приходить куда чаше, что радовало и согревало душу в самые непростые моменты. Видимо, до друга дошло, что о нём волнуются. Писем было теперь так много, что хранить их становилось тяжело. Внутренний карман кителя оттопыривался не по уставу – он был полон длинных посланий. Друг описывал пытающийся жить довоенным стилем Токио, новые фильмы, травил байки, ходящие между столичным гарнизоном, клялся и божился, что видел императорский кортеж. Самое ему и место в свете огней столицы, думал Йошики, перечитывая хрустящие кремовые листы, когда становилось совсем тоскливо. Все понимали, что война идёт к своему концу: начались перебои с продовольствием и топливом, солдаты всё чаще срывались на мирном населении, в радиоэфир пробивалась вражеская пропаганда. То, что всё плохо, Цудзинака понял, когда в их гарнизон приехало пополнение – мальчишки пятнадцати лет. Выпячивающие вперёд челюсти из желания казаться дерзкими и ничего не боящимися, с цыплячьей, рахитной грудью колесом, они обманывали сами себя. Хотя, рассматривая выпотрошенное тело крестьянина, думал Йошики, они злее, нежели уставшие от войны солдаты. Новобранцы любят сбиваться в своры и кошмарить деревенских: то прирежут последнюю едва живую корову, то девку в кустах изнасилуют и придушат. Конечно, в ответ на несоблюдение дисциплины они получали закономерную взбучку от командования — телесное наказание и несколько дней карцера на одной воде. Чего таить, он сам охаживал юношеские лопатки палкой не раз и не два. Помогало ли? Едва ли. Мужчина плеснул в лицо приятно-горячей водой. У него и самого… руки по локоть в крови. В носу засвербело от ржавого запаха. — Пойдём, поедим? — Предложил уже выбравшийся из ванны Хикару. — Натощак ложиться спать с дороги – страшное преступление! О, смотри-ка, сестрица тебе принесла домашнее, ну же, скорее одевайся! «Матушка и Каору так расстарались», — думал Йошики, глядя на богатый стол. Рыба, рис, тофу и маринованные овощи, разложенные по пиалам, виделись ему мечтой умирающего от голода. Последние полгода армия жила на урезанном пайке – никаких мясных консервов, сплошь подмокшие галеты и подгнивший рис. Если повезёт, можно было ещё закусить умэбоси с металлическим привкусом, так долго сливы лежали в банках. После капитуляции про армию словно забыли – голод солдата дело исключительно солдата. — Ну же, Йошики! — Хикару залез палочками в его еду и подхватил кусочек рыбы. — Скажи «а-ам!». — Не паясничай! — Фыркнул он, оттолкнув руку. Каору, матушка и отец вжали головы в плечи. Беловолосый мужчина, застыв на мгновение, весело рассмеялся и закинул рыбу в рот. — Сатоко-сан, как вкусно! – Нахваливал стряпню Индо, плеснув саке в чашки. — К-кушайте, мальчики… — прошелестела в ответ женщина. — А вы не будете ужинать? — Уточнил Йошики. У сидящих напротив родителей и сестры не было ни одной тарелки, даже чайник стоял лишь на той половине стола, где разместился он с Хикару. Он слабо удивился на самом деле, может быть эта трапеза – всё, чем смогла порадовать его семья и завтра окажется, что нет ничего съестного. Цудзинака не думал о том, как его встретит семья, когда он вернётся. Хотелось лишь оказаться подальше от переполненного поезда, где под потолком висит густое облако папиросного дыма, а внизу напополам с царящим отчаянием в нос бьёт запах немытого тела и кислого пота. — Мы не голодны, — заявил отец, отчего-то дерзко смотря на Индо. Хикару фыркнул и вывалил свой тофу поверх риса в чашке Йошики. — Я как-то разлюбил его, — усмехнулся мужчина. — А ты всё ещё не очень любишь раккё? — Забирай. Йошики не очень волновало, как они выглядят за столом. К чему притворяться нормальным, когда его семье ещё придется услышать крики по ночам? По-армейски быстро они расправились с едой и вышли на улицу покурить. Огонёк, зажжённый на кончике папиросы Хикару подсветил его светлые глаза, сделав их похожими на тлеющие угли. — Славно, что ты вернулся под новый год, — выпустив облако дыма, поделился Индо, так знакомо боднув его в плечо. — Сюрпри-и-из, — даже не пытаясь сделать весёлую интонацию, протянул Йошики. Его взгляд притягивала погружённая во тьму деревня. Ни огонька, от того звёзды на небе казались особенно яркими. Может, жители ещё не приняли того, что война окончена и опасаясь вражеской авиации, не торопятся зажигать огонь? Ну ничего, завтра первый день нового года, они обязательно соберутся у храма, чтобы помолиться ками. — Я рад, что ты – остался собой, — сказал Хикару, затушив окурок. — Не делай поспешных выводов. Возможно, я покажусь тебе незнакомцем. Друг вновь боднул его плечом и хмыкнул. Йошики покосился в его сторону и Индо, заметив взгляд, смежил на мгновение веки. В следующий миг тяжесть чужой головы опустилась на плечо Цудзинаки. Рука сама собой, так знакомо, легла на чужую талию, притягивая к себе ближе. Хикару счастливо вздохнул и притёрся ближе. Его дыхание ощущалось на шее прохладным дуновением. Прохладные губы коснулись щеки. — Пошли в дом, Йошики. От еды что-то так разморило… — Индо повис на его руке и потянул в сторону светящегося прямоугольника двери. — Мы не одни ведь… — неосознанно Цудзинака понизил голос, опасливо смотря в сторону васицу. — Им не до тебя, поверь, — хихикнул беловолосый офицер и крикнул: – Тоши-сан, Юки-сан, Каору-чан, мы устали! Идём спать! Цудзинака вжал голову в плечи. Он уже позабыл, какой раскованный Индо. Со стороны комнаты донёсся голос Каору: — Доброй ночи! Хикару перевёл взгляд на Йошики. В глазах напротив блеснула смутно-знакомая алая искра. — Йошики, ты же не подумал, что я разложу тебя прямо здесь, да? — Усмехнулся Индо. — Всему своё время. И, — он коснулся кончиками холодных пальцев щёк брюнета, — я действительно хочу спать. И вспомнить, каково это – спать с тобой под одним одеялом. — Что?! — Задушено воскликнул Цудзинака. В его спальне действительно был один футон. Йошики уставился на постель, желая покинуть комнату. Хикару просочился мимо и уселся поверх одеяла. — Ну же, Йошики, давай! — Он похлопал ладонью рядом с собой. Брюнет сглотнул слюну, ставшую разом густой и горькой. Видимо что-то отразилась в его лице, от чего Индо зашёлся весёлым смехом и пружинисто вскочив, вытащил припрятанный футон. — Ты бы видел своё лицо! — Хихикал мужчина, взбивая маленькую подушку. Наконец, оба оказались под одеялами. Лёжа под тёплым, ароматным весом – наверняка сестра не раз проветрила его, а затем окурила душистыми благовониями, Йошики всё не мог найти удобной позы для сна. Слишком привык к твёрдой, каменистой земле и мокрому запаху шерсти, исходящему от форменной шинели даже в сухие, но холодные степные ночи. Футон под телом ощущался чем-то чужеродным, словно вот-вот пространство под ним прогнётся, и он рухнет на дно ощерившейся острыми кольями волчьей ямы. Йошики не выдержал – выдернул из-под головы валик и отшвырнул куда-то в сторону. В темноте раздалось: «Ой!». — Ты не снайпером ли служил, а Йошики? — Вновь пробило на смех Индо. — Будь снаряд потяжелее, был бы утром на моё лице огроменный синячище! — Прости. Ткань в темноте зашуршала и Цудзинака подсознательно напрягся. Уж очень этот звук напоминал приближение змеи. — Я не могу, — тусклым голосом пробормотал во тьму Хикару. Между ними повисло невысказанное «…спать». Знакомое чувство, когда под грохотом обстрелов спится лучше, чем в тишине. В зыбком затишье, которое всё длится и сводит с ума, и нельзя сказать, когда оно закончится. Ожидание всегда было мерзким, давящим на виски стальным кольцом. Лишь слыша рокот приближающейся авиации или грохот разрывающихся снарядов наступало облегчение. Цудзинака тяжело вздохнул. К чему обман? Отшвырнув одеяло в сторону, он сполз с футона и нашёл в темноте холодную кисть Хикару и удивился. Не болеет ли Индо? Раздался всхлип. Чей он? Йошики или Хикару? Чьи губы ткнулись в шею, скользя вверх ко рту? Чья тяжесть тела ощущалась правильно, как напитанная сыростью солдатская шинель? Чья боль была сладкой до закатившихся глаз и фейерверков, не отметивших не состоявшуюся победу? — Йошики! — Глуша стоны в ладони всхлипывал Хикару, вжимаясь в него всем согревшимся телом. — Йоши-и… Индо вскрикнул громко, отчаянно, как кричали новобранцы от полученных осколочных ранений, валясь в пыльный окоп мешком прелой соломы с остановившимся сердцем. Они лежали на голом татами, отказавшись от обманчивой мягкости футона. Ночной холод начал пронзать мелкими иглами остывающие после страсти тела. Индо, лёжа поперёк Цудзинаки (и только там, где они соприкасались кожа к коже, ещё были остатки тепла), курил, стряхивая пепел в карманную пепельницу. — Когда ты вернулся из Токио? — Пересохшее горло не хотело отдавать Цудзинаке голос. — Да с месяц уже, — в темноте раздался тихий вздох и табачный запах стал сильнее. — А что? Йошики пожал плечами и похлопав Хикару по бедру, потребовал своей доли табачной горечи: — Не знал, что в столице носят форму старого образца. Тело на нём окаменело, сделалось совершенно недвижимым. Во тьме вспыхнули алым две точки нечеловеческих глаз. — А я думал, что у меня получилось отлично изобразить его… — растерянность в голосе Индо была так сильна, что Цудзинака пожалел о сказанном. — Йошики-кун… Не заставляй меня убивать тебя. Он ведь так скучал по тебе. Лежащий на нём не-Хикару показался ему могильной плитой. Сквозь тишину остановившегося дыхания Йошики вслушивался в темень и не слышал ни своего, ни чужого сердцебиения. Что-то скользкое огладило его торс, бёдра, поползло наверх и ночь взорвалась бензиновыми разводами, имея вкус крови и сырой плоти, вдавливавшейся в открытый в беззвучном крике рот. И всё закончилось. Йошики вздрогнул, хрипло задышал, хватаясь за горло. Рядом, свернувшись в клубок в предрассветной хмари лежал Хикару. Горный хребет, где каждый пик обтянут бледной кожей, вздрагивал, распространяя по телу сейсмические волны, поднимая цунами и руша выстроенные из мечты дворцы. Цудзинака коснулся плеча и не-Индо вздрогнул и обернулся. — П-прости, Йошики… Я не хочу тебя убивать! Не хочу! — Жалобно хныкал «Хикару», перевернулись на живот и подползя к нему, заглядывая в лицо и что-то в нём ища. — Я буду верен клятве, которую мы дали друг другу тем летом, помнишь? Он ничего не ответил, лишь устало смежил веки, на внутренней стороне которых виделся погружённый в ночь деревенский храм, переплетённые пальцы и чужой сладкий до одури шёпот, твердящий раз за разом: «Сэйсисёдзё, Йошики, я всегда буду рядом». А через несколько часов они отправились на фронт. Утренний холод окончательно обосновался в костях, что непременно отзовётся ноющим чувством и Цудзинака, нащупав одеяло, накрыл и себя, и «Хикару» с головой. Над Кубитачи занимался рассвет нового, 1946-го года. Храмовый колокол, возвещающий о начале новой эры, так и не прозвенел. Никто не вышел из ветшающих без человеческой руки домов расчистить свежевыпавший снег во дворах. Лишь одинокая повозка, загруженная самым необходимым, уже порядочно отъехала от про́клятой деревни. На ко́злах сидел мужчина, мрачно взирая на занесённую снегом округу, а в повозке, прижимаясь друг к другу, деля на двоих покрывало, сидели две женщины: мать и дочь. Они забудут Кубитачи, то, что случилось летом 1942-го, когда у подножия Кибогаямы нашли окровавленную катану Хикару Индо. Забудут весну 1943-го, когда он спустился в деревню, словно ничего за этот год не произошло. Забудут хруст ломающихся человеческих гостей и тела, лежащие у подножия горы, и скалящегося окровавленным ртом «Индо». Забудут сына и брата, отданного монстру в обмен на возможность уйти и не вспоминать. Ведь всё, чего требовал демон – Йошики и чем невыносимей ему была разлука, тем больше людей погибало. Он пощадил лишь мать и деда Индо да семью Цудзинака, остальных сожрав и замучив. У семьи Цудзинака был сын. Но он не вернулся с войны.