Паранойя?

Чан не спал всю ночь. Он звонил Минхо раз десять — сначала абонент был недоступен, потом телефон просто отключился. Хёнджин, которому Чан написал в отчаянии, ответил коротко: «Он у нас. Не переживай. Но он не хочет говорить. Дай ему время». Время. Самое бесполезное слово, когда каждая минута без Минхо длится вечность. Утром Чан приехал в офис первым. Он сидел в своём кресле, всё ещё вчерашней рубашке, с красными глазами и чашкой остывшего кофе, который даже не притронулся, когда в кабинет вошла Суджин. — Господин Бан? — в её голосе звучало искреннее беспокойство. — Вы здесь всю ночь? Выглядите ужасно. Может, принести вам свежий кофе и что-то из аптеки? Чан поднял на неё взгляд. Спокойный, твёрдый, но без обычной деловой отстранённости. В этом взгляде было что-то новое — окончательное решение. — Суджин, присядьте на минуту. Она замерла, но послушно села на стул напротив, одёргивая юбку. — Я хочу поблагодарить вас за работу, — начал Чан ровно. — Вы действительно талантливый сотрудник. Исполнительная, внимательная, ответственная. Суджин улыбнулась, но улыбка медленно сползла с её лица, когда она увидела его выражение. — Но, — продолжил Чан, — я должен признать свою ошибку. Я позволял размываться границам, которые должны быть между руководителем и подчинённым. Не намеренно, но по факту. Это моя вина, и я её исправляю. — Я… я не понимаю, — Суджин побледнела. — Вам будет направлен лучший запрос в отдел кадров, — Чан говорил спокойно, но непреклонно. — В филиал в Пусане. Это повышение, расширение полномочий и отличная карьерная возможность. Вы сможете проявить себя там в полной мере. Я лично прослежу, чтобы ваша рекомендация была безупречна. Суджин открыла рот, потом закрыла. В её глазах мелькнуло понимание — и, кажется, стыд. — Это из-за вчерашнего? — тихо спросила она. — Я переступила черту, да? — Это из-за того, что я вовремя её не обозначил, — Чан чуть смягчил голос. — Вы хороший специалист, Суджин. И вы заслуживаете работать там, где ваши профессиональные качества будут оценены по достоинству, без лишних… сложностей. Она помолчала, потом кивнула — медленно, но с достоинством. — Я поняла. Спасибо, что не унизили меня объяснениями. — Удачи вам, Суджин. Когда она вышла, Чан закрыл лицо руками и выдохнул. Одно дело сделано. Но самое главное — впереди. Он набрал номер Минхо. Телефон всё ещё был отключён. Тогда Чан написал Хёнджину: «Передай ему, что я буду ждать в нашем парке. На скамейке, где мы первый раз поцеловались. Буду сидеть там, пока он не придёт или пока не стемнеет. Я никуда не уйду». Парк был почти пуст в будний день. Чан сидел на старой деревянной скамейке, вглядываясь в дорожку, ведущую к пруду. Прошёл час. Два. Три. Начал накрапывать дождь, мелкий, противный, октябрьский. Чан не двигался. Пиджак промок насквозь, волосы прилипли ко лбу, но он даже не пытался укрыться под деревьями. Он думал о том, как Минхо всегда ждал его. Ждал с ужином, ждал с объятиями, ждал, когда Чан допоздна зависал в офисе. Ждал и никогда не жаловался. А Чан принимал это как должное. Позволял себе не замечать мелких ран, которые наносил своей невнимательностью. — Ты похож на утонувшего котёнка. Голос раздался откуда-то сбоку. Чан резко обернулся. Минхо стоял в двух метрах, под зонтом, с непроницаемым лицом. На нём был тот самый свитер, который Чан подарил ему на прошлое Рождество. Мягкий, серый, с высоким горлом. — Минхо, — Чан вскочил, но не решился подойти. — Ты пришёл. — Хёнджин сказал, что ты собрался тут умереть от пневмонии, — в голосе Минхо не было тепла, но и льда уже тоже не было. — Я пришёл убедиться, что не придётся объяснять твоей маме, почему её сын идиот. — Я идиот, — согласился Чан немедленно. — Полный. Неисправимый. Я всё понял, Минхо. Не словами — головой понял. Сердцем. Минхо молчал, разглядывая его — мокрого, дрожащего, с безумным блеском в глазах. — Я перевёл её в Пусан, — выпалил Чан. — Сегодня утром. С повышением. И я… я написал заявление в HR. Чтобы разработали регламент по этике общения для всех руководителей. Чтобы никто больше не попадал в такую серую зону, в которую я сам себя загнал. Минхо моргнул. Кажется, он не ожидал такого. — Чан… — Я знаю, что дело не в ней, — перебил Чан, шагнув вперёд. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал. — Дело во мне. В том, что я перестал тебя замечать. В том, что позволил работе заслонить всё. В том, что твои чувства для меня должны быть важнее любых чужих намёков. И они важнее. Ты — важнее. Просто я… я забыл тебе это показать. Прости меня. Он остановился в полуметре от Минхо, не решаясь сделать последний шаг. Дождь стучал по натянутому зонту, по мокрому асфальту, по листьям, которые уже начали желтеть. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. А потом вдруг шагнул вперёд и накрыл их обоих зонтом. — Дурак, — сказал он тихо. — Промокнуть до нитки, лишь бы доказать свою правоту. Это так по-твоему. — Я ничего не доказывал. Я просто ждал тебя. Минхо вздохнул. Протянул руку и убрал мокрую прядь волос со лба Чана. — Я злился не на тебя, — признался он еле слышно. — Я злился на себя. За то, что позволил себе чувствовать себя неуверенно. За то, что мне понадобилось пять лет, чтобы сказать тебе, что мне больно. — Тебе не должно быть больно из-за меня, — Чан поймал его ладонь и прижал к своей щеке, мокрой и холодной. — Никогда. Обещаю, я буду видеть. Буду замечать. Буду спрашивать. Только не уходи больше. Пожалуйста. Минхо молчал ещё секунду. А потом его губы дрогнули в той самой улыбке, ради которой Чан готов был свернуть горы. — Домой поехали, — сказал Минхо. — Согреваться. И разговаривать. По-настоящему. — Поехали, — выдохнул Чан. Они пошли к выходу из парка под одним зонтом на двоих. Минхо ворчал, что Чан мокрый и испачкает ему сиденье в машине. Чан молчал и улыбался, сжимая его руку так, будто боялся, что Минхо растворится в дожде. Вечером, лёжа на диване в гостиной, укутанные в один плед, с кружками горячего чая, они говорили. Долго. Иногда ссорясь, иногда смеясь, иногда замолкая и просто глядя друг на друга. — Знаешь, — сказал Минхо, когда за окном уже совсем стемнело, а дождь перестал. — Я, наверное, всё равно буду ревновать. Это во мне просто есть. — Хорошо, — Чан поцеловал его в висок. — И буду доставать тебя вопросами, где ты и с кем. — Отлично. — И иногда буду злиться без причины. — Замечательно. Минхо приподнялся на локте и посмотрел на него с подозрением. — Ты чего это такой согласный? Чан улыбнулся — тепло, открыто, с той нежностью, которую приберегал только для него одного. — Потому что я понял одну простую вещь, — сказал он. — Ревность — это не отсутствие доверия. Это страх потерять. И если ты боишься меня потерять — значит, я для тебя важен. А если я для тебя важен — значит, я всё делаю правильно. Минхо фыркнул, но в его глазах блестели слёзы. — Философ нашёлся. — Твой философ, — Чан притянул его ближе. — Только твой. И, Минхо? — М? — Спасибо, что пришёл под дождь. Минхо вздохнул и уткнулся носом в его шею. — Идиот. — Твой идиот. За окнами «Bang Industries» горели огни Сеула, но в маленькой квартире на другом конце города было тепло и тихо. Двое под одним пледом, двое с одним сердцем на двоих. И никакая Суджин, никакие офисные интриги не могли этому помешать. Потому что настоящая любовь — это не отсутствие ссор. Это умение найти дорогу друг к другу даже в самый сильный дождь.