Выбирая тебя

Звучит меланхоличная музыка Картера Беруэлла — фортепиано, переплетенное с далекими звуками Нью-Йорка 50-х: гудки машин и шорох дождя за окнами. Камера медленно фокусируется на руках двух женщин, сцепленных под столом.

Это не конец. Это начало.

***

Терез стояла у окна своей крошечной квартиры на Манхэттене, глядя как дождь стучит по стеклу, размывая огни города в абстрактные мазки. Было уже поздно, но сон не приходил. В ее голове крутились слова Кэрол из ресторана: «Я хочу, чтобы ты жила со мной». Не приказ, не просьба — просто желание, факт, произнесенный с той элегантной уверенностью, которая всегда заставляла сердце Терез биться чаще. Она вспоминала, как подошла к тому столику. Не от отчаяния, как в первый раз, когда их связь была вспышкой в темноте. Нет, теперь это был выбор. Она выбрала себя, выбирая её. Терез выросла за эти месяцы разлуки. Из робкой девушки, продающей игрушки в универмаге, она превратилась в кого-то, кто мог сказать «нет» — Ричарду, работе, даже самой себе. Ее фотографии, те, что она снимала тайком, на улицах, в парках, начали замечать. Один редактор из маленького журнала предложил ей небольшую, но все же выставку. «У вас глаз на детали, мисс Беливет» — сказал он, и она снова поверила в себя. Кэрол приехала на следующий день. Ее «Бьюик» остановился у обочины, и она вышла, закутанная в пальто цвета слоновой кости, с сигаретой в руке. Дождь закончился, воздух был свежим, пропитанным запахом мокрого асфальта и выхлопных паров. Терез спустилась, неся всего один чемодан — все ее вещи удивительным образом уместились. Они не обнялись на улице, не оставили не полных отпечатков помады на щеках — слишком много глаз. Но в машине Кэрол коснулась ее руки, и на мгновение посмотрела с такой нежностью, её уголок рта трепетно приподнялся, и это прикосновение сказало больше, чем слова. — Мы будем осторожны, — прошептала Кэрол, заводя мотор. — Но это не значит, что мы прячемся. Не от себя точно. Они сняли квартиру в Гринвич-Виллидж — район, где художники и писатели жили своей жизнью, не оглядываясь на нормы приличия. Две спальни — на всякий случай — но они знали, что спать будут в одной. Кэрол получила щедрые отступные от Харджа, чтобы заткнуть рот и сохранить лицо. — Он думает, что покупает мое молчание, пресекая попытку борьбы, — сказала она Терез с горькой улыбкой. — Но я покупаю правду и свободу. Первая ночь была как несбыточный сон. Кэрол распаковывала вещи, а Терез готовила ужин: простые спагетти с соусом из банки, потому что ни одна из них не была мастерицей на кухне. Они ели за маленьким столом, освещенным лампой с абажуром в стиле ар-деко. Кэрол рассказывала о Ринди, как девочка плакала на прощание, но обещала писать письма. — Теперь я вижу ее по воскресеньям. Хардж согласился только на это. Это, конечно, не полная опека, но… что-то. Терез слушала, чувствуя укол вины. — Я не хочу быть причиной… — Ты не причина, – перебила Кэрол, касаясь ее руки и слегка наклоняя голову на бок. — Я причина. Я устала притворяться. После ужина они перешли в спальню. Комната была скромной: большая кровать, комод, окно с видом на задний двор, которое предусмотрительно было зашторено. Кэрол подошла медленно, ее глаза, те самые серо-голубые, как зимнее небо, сейчас горели. Она сняла с Терез блузку, пальцы скользнули по коже, вызывая дрожь у обеих. — Я так скучала, — прошептала она и Терез ответила поцелуем, не робким, как раньше, а уверенным и требовательным. Они упали на кровать медленно, словно боялись спугнуть момент. Матрас прогнулся под их весом с тихим вздохом, простыня смялась под локтями. Терез оказалась сверху, не потому что хотела доминировать, а потому что Кэрол потянула её за собой, обхватив за талию, и в этом движении было столько нежности, столько накопленного желания, что Терез на секунду замерла, просто глядя вниз. Глаза Кэрол в полумраке казались почти черными, только крошечные блики от прикроватной лампы отражались в них, как далекие звезды. Она не улыбалась — смотрела так серьезно, так жадно, будто видела Терез впервые за годы. Её волосы разметались полумесяцами по простыни — прекрасна, она была прекрасна. Пальцы Кэрол скользнули по щеке Терез, по линии челюсти, по губам — медленно, обводя контур, словно запоминая каждую черту заново. — Я думала о тебе каждую ночь, — прошептала Кэрол. — Даже когда пыталась не думать. Особенно тогда. Терез наклонилась, коснулась губами ее лба, потом века, потом уголка рта. — Я тоже. Курила твои сигареты, они пахли тобой. Это было единственное, что оставалось, чтобы не сойти с ума. Они поцеловались не сразу жадно, а медленно, словно пробуя вкус разлуки на губах друг друга. Поцелуй был долгим, влажным, глубоким. Языки встретились, отстранились, снова нашли друг друга. Терез чувствовала, как сердце Кэрол бьется под её ладонью — быстро, неровно, как будто хотело вырваться и прижаться к её собственному. Кэрол перевернула Терез на спину — движение было плавным, почти танцевальным — эта женщина всегда двигалась словно на паркете. Она нависла сверху, волосы упали вперед, закрывая их обеих занавесом. Терез вдохнула запах — ландыш, табак, кожа, чуть солоноватый от волнения. Кэрол опустилась ниже, губами прошлась по шее Терез, сначала легкими касаниями, потом сильнее, оставляя влажные следы. Когда она дошла до ключицы, Терез тихо выдохнула её имя: — Кэрол… Это было не требование — это было признание. Кэрол замерла на секунду, прижалась губами к ямке между ключицами, вдохнула глубоко. — Я так боялась, что ты не придешь, — прошептала она в кожу. — Что скажешь «хватит» мне, себе, нам. Что я уже слишком много прошу. Терез запустила пальцы в её волосы — золотистые, мягкие, чуть влажные у корней от пота, и притянула Кэрол ближе. — Я не могла не придти. Я хочу всего. Всё, что ты готова дать. И всё, что я могу взять. Кэрол подняла голову, посмотрела ей в глаза. В этом взгляде было столько всего: страх, любовь, облегчение, голод. Она опустилась ниже, губами прошлась по груди Терез — сначала вокруг соска, потом взяла его в рот, мягко посасывая. Терез выгнула спину, стон вырвался тихо, но отчаянно. Руки Кэрол были везде — на талии, на бедрах, между ног — нежные, но настойчивые, как будто она хотела коснуться каждой клетки тела, которую пропустила за месяцы разлуки. Терез чувствовала, как огонь разгорается внутри медленно и неумолимо. Она раздвинула ноги шире, приглашая — Кэрол не торопилась. Пальцы скользнули внутрь медленно, исследуя, находя знакомые точки. Терез задрожала, её дыхание стало рваным. — Кэрол… пожалуйста… Ритм стал чуть быстрее, но все еще неторопливым — она хотела растянуть это мгновение. Губы вернулись к шее Терез, к уху. — Я чувствую тебя всю… Терез повернула голову, поймала её губы поцелуем — жадным, почти яростным. Её собственные руки скользнули вниз, нашли Кэрол между ног — она была такой же, такой же жаждущей. Терез касалась её синхронно, в том же ритме, что и женщина. Они двигались вместе — медленно сначала, чувствуя каждое движение, каждое сжатие, каждый вздох. Потом быстрее — страсть, копившаяся месяцами, наконец вырвалась наружу. Дыхание Кэрол стало прерывистым, коротким. Она прижалась лбом к плечу Терез, шептала: — Я… я сейчас… Терез… Терез ускорила движения, чувствуя, как собственное тело натягивается, как струна. Они выдохнули почти одновременно. Кэрол первой, с долгим, низким стоном, тело содрогнулось, сжалось вокруг пальцев Терез. Волна прошла по ней, передалась Терез — и её накрыло следом: остро, глубоко, так, что на секунду потемнело в глазах. Они замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, тела все еще дрожали от отголосков. Кэрол первой открыла глаза. Она поцеловала Терез в висок, в румяную щеку, в уголок рта — маленькими благодарными поцелуями. — Мы дома, — прошептала она. — Наконец-то ты тут. Терез обняла её крепче, зарылась лицом в шею Кэрол. — Да, дома. Они лежали так долго — переплетенные, слушая, как за окном Нью-Йорк продолжает жить своей жизнью. А внутри этой комнаты время остановилось. Только они и выбор — быть вместе.

1954–1957

Свет в новой квартире был другим. Не резким, как в универмаге, и не холодным, как в доме Эйрд. Он падал мягко, через тонкие занавески, которые Кэрол повесила в первый же день, и ложился на пол длинными золотистыми полосами. Терез просыпалась медленно, чувствуя, как тело помнит вчерашнюю ночь: легкую боль в мышцах, тепло кожи Кэрол рядом, запах её волос. Она лежала, не открывая глаз, и слушала: как Кэрол дышит ровно, как за окном проезжает машина, как где-то внизу хлопает дверь подъезда. Все это было новым, и от этого новизны внутри Терез что-то дрожало — не страх, а предчувствие, что это может кончиться в любой момент. Кэрол всегда вставала первой. Терез слышала легкие босые шаги по паркету, потом звук воды в кране, за ним — щелчок зажигалки. Запах кофе приходил волнами: сначала горький, потом сладковатый от молока, которое Кэрол добавляла себе. Терез открывала глаза только когда слышала, как Кэрол возвращается в комнату с двумя чашками. Она садилась на край кровати, ставила чашку на тумбочку, и её пальцы касались щеки Терез: — Доброе утро, — говорила Кэрол тихо, как будто боялась спугнуть тишину. Терез улыбалась, не отвечая сразу. Она брала кружку, садилась, подтягивала колени к груди, и они пили кофе молча. Иногда Кэрол курила у окна — стояла спиной к Терез, в халате цвета выбеленных васильков, и дым поднимался вверх, растворяясь в утреннем свете. Терез смотрела на нее и думала: «Как она может быть такой спокойной? После всего, что было и есть». А потом вспоминала свои собственные ночи разлуки, когда она лежала в своей квартире и курила сигареты, которые купила только потому, что они напоминали о Кэрол. Разве это имело сейчас значение? Теперь Кэрол была здесь, и это казалось чудом, которое могло исчезнуть от одного неверного слова. Размышления Терез часто приходили именно утром. Она думала о том, как изменилась. Раньше она была той, кто ждет — ждет звонка, ждет письма, ждет разрешения любить. Теперь она выбирала. Выбрала прийти в ресторан. Выбрала переехать. Но выбор не избавлял от страха. «А если мир заметит? — думала она. — Если кто-то увидит, как мы смотрим друг на друга? Если Хардж передумает и заберет Ринди совсем?». Она не говорила об этом Кэрол, не хотела добавлять тяжести на её изящные плечи. Вместо этого она просто смотрела, как Кэрол курит, и думала: «Я готова рисковать. Ради вот этого». Кэрол тоже размышляла, но по-своему. Она думала о Ринди по несколько раз в день. Утром, когда варила кофе, она вспоминала, как дочь спит в своей комнате — маленькая, с кудряшками на подушке, с любимым медведем в руках. Она вспоминала, как Ринди спрашивала: «Мама, почему ты плачешь?», и как она отвечала: «Просто устала, милая». Теперь она видела дочь по воскресеньям. Хардж привозил её и ждал в машине, будто все ещё пытался следить и уличить её в чем-то, но не заходил и не здоровался. Ринди входила, обнимала Кэрол крепко, но смотрела на Терез настороженно. «Тётя Терез», — называла она её сначала. Кэрол не поправляла — пусть так. Пусть медленно. Одно из воскресений запомнилось особенно. Ринди приехала с рисунком — дом, мама, папа, она сама. Кэрол взяла рисунок, улыбнулась, но глаза вдруг стали влажными. Терез стояла в стороне, держа фотоаппарат, не снимала, а просто держала, наблюдая со стороны. Потом Ринди подошла к ней: — Ты тоже рисуешь? Терез кивнула, села на пол, и они рисовали вместе — карандаши, бумага, запах воска. Кэрол смотрела на них и думала: «Это возможно? Чтобы она приняла? Чтобы мы были семьей? Не полноценной, не идеальной, но настоящей?» «Бытовуха» накапливалась медленно. Они учились жить вместе. Кэрол привыкла к тому, что Терез оставляет пленки в ванной — бачки, фиксаж, красный свет лампы. Запах химии смешивался с запахом книг, которые Кэрол приносила из магазина. Магазин был её спасением: маленькое пространство на Бликер-стрит, полки с редкими изданиями, тишина, прерываемая только звоном колокольчика над дверью. Она сидела за прилавком в элегантном платье, курила, читала. Терез приходила ближе к вечеру с камерой на шее, и обязательно с новыми проявленными снимками. Показывала молча и Кэрол смотрела долго, потом говорила: — Ты видишь людей так, как никто другой. Даже меня. Это удивительно! Страсть приходила не каждый день, но когда приходила, она была как волна июльского теплого океана. Например, как однажды вечером после долгого проливного дождя. Терез вернулась промокшая, её волосы прилипли к лицу, а сама она дрожала не только от промокшей одежды, но и от того, как Кэрол смотрела на неё: медленно, без спешки, словно время принадлежало только им двоим. Женщина шагнула ближе. Её пальцы коснулись мокрого воротника пальто Терез, расстегнули верхнюю пуговицу, потом вторую. Пальто упало на пол с тяжелым влажным звуком. Кэрол не отводила глаз — смотрела на капли, стекающие по шее Терез, на то, как блузка прилипла к коже, обрисовывая каждую линию. — Ты вся мокрая, — прошептала Кэрол, голос низкий, чуть хриплый от желания. Она провела пальцем по ключице Терез, собирая каплю дождя медленно, не отрывая взгляда. Терез почувствовала, как внутри все сжимается от этого простого жеста. Кэрол улыбнулась, снова этой улыбкой, от которой у Терез перехватывало дыхание: уголки губ чуть вверх, глаза темнеют. — Я ждала тебя. Сидела у окна, слушала дождь и думала: если она придёт промокшая, я не дам ей даже переодеться. Она взяла Терез за руку и повела в спальню. Свет лампы на тумбочке был теплым, янтарным — он падал на кровать, на смятую простыню, на их тени на стене. Кэрол остановилась у края кровати и повернула Терез лицом к себе. Пальцы пошли по блузке, пуговица за пуговицей, медленно, с паузами. Каждый раз, когда ткань расходилась, Кэрол наклонялась и целовала открывшуюся кожу: сначала ключицу, потом ложбинку между грудей, потом саму грудь — губами, легким касанием. Терез стояла неподвижно, только дыхание выдавало её напряжение — короткое, рваное. Мурашки бежали по коже от прохлады мокрой блузки, от воздуха слетающего с губ женщины, от взгляда Кэрол, который не отпускал ни на секунду. Когда блузка наконец упала, Кэрол опустилась на колени так грациозно, как будто это был самый естественный жест в мире. Она расстегнула юбку Терез, ткань соскользнула вниз, обнажив бедра. Кэрол прижалась губами к животу, сначала к пупку, потом ниже, оставляя влажные следы. Терез запустила пальцы в её волосы — золотистые, чуть влажные от пара, поднявшегося от мокрой одежды. — Кэрол… Голос Терез был почти мольбой. Женщина подняла глаза на неё и в них было столько любви, столько голода. — Ты дрожишь. Мне нравится это. Она продолжила оставлять поцелуи губами на внутренней стороне бедер, потом языком — мягко, круговыми движениями, находя самый чувствительный центр. Терез выгнула спину, ноги задрожали, она оперлась о стену рукой, чтобы не упасть. Дыхание стало тихими стонами, Кэрол знала её тело лучше, чем она сама: где замедлиться, где нажать сильнее, где просто дышать горячо на кожу. Когда оргазм накрыл Терез, долгий с именем Кэрол на губах, женщина не отстранилась сразу: продолжала ласкать мягко, продлевая волны, пока Терез не обмякла и не осела на кровать. Кэрол поднялась и поцеловала её. Терез ответила потянув за талию на себя, а затем плавно перевернула Кэрол на спину. Теперь она была сверху. Она торопливо расстегивала платье Кэрол, под её нежным взглядом, целуя попутно шею, грудь, живот. Когда Кэрол оказалась обнаженной, Терез замерла на секунду — просто смотрела, запоминая: кожу, чуть порозовевшую от возбуждения, грудь, поднимающуюся и опускающуюся, бедра, раздвинутые в приглашении. — Ты прекрасна, — прошептала Терез. — Я никогда не устану говорить тебе это. Кэрол потянула её к себе. — Тогда не говори. Покажи! Терез ласкала её медленно, чувствуя каждый отклик: как бедра Кэрол дрожат, как дыхание сбивается, как она шепчет её имя снова и снова. После они упали друг на друга вспотевшие, тяжело дыша. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, и Кэрол прижалась лицом к шее Терез, вдохнула её запах — дождь, кожа и их чувственная близость. Спустя время, Кэрол закурила, лежа на спине. — Иногда я думаю, что мы украли это время, — сказала она. — И однажды придет счёт. Терез повернулась к ней и прошептала: — Тогда заплатим вместе.

1958–1975

Зима 1958 года пришла с пронизывающим ветром с Гудзона. Терез сидела в маленькой темной комнате, которую они устроили в бывшей кладовке квартиры. Красная лампа отбрасывала кровавый свет на ванну, на бачки, на веревки, где сохли свежие фотографии. Она только что проявила серию снимков для книги. Руки дрожали чуть-чуть, когда она вынимала последний лист из фиксажа и подвешивала его. На фотографии была Кэрол: профиль в окне магазина, сигарета между пальцев, дым поднимается вверх, смешиваясь с пылинками в луче света. Терез смотрела на неё долго, не дыша — «Моя Кэрол». Когда она вышла в гостиную, Кэрол уже вернулась из магазина. Сидела в кресле у окна, ноги поджаты, книга на коленях — старая и потрепанная, которую она перечитывала каждые пару лет. На столе стояла бутылка красного вина и две бокала, один уже наполовину пустой. Кэрол подняла глаза, улыбнулась той улыбкой, которая всегда начиналась медленно, в уголках губ, а потом разливалась по всему лицу. — Готово? — спросила она тихо. Терез кивнула, подошла, села на пол у кресла, касаясь открытых ног женщины. Кэрол протянула руку, коснулась её запястья притягивая выше к себе. Они молчали долго, пока Терез лежала головой на её бедрах . — Я назвала книгу «Тени Нью-Йорка», но одна фотография… совсем не об этом, она только о тебе. Кэрол не спросила, какая именно, только заправила за ухо выбившуюся прядь и оставила легкий поцелуй на губах. А потом поднесла бокал к губам Терез, дала глотнуть. Вино было терпким, с привкусом вишни и земли. Терез подумала: «Мы пьем вино «из одной бутылки» уже четыре года. Как это просто и невероятно звучит». Кэрол заговорила первой — голосом чуть хриплым от сигарет и усталости: — Сегодня в магазин пришла женщина. Лет сорока пяти. Купила сборник стихов, помнишь, тот, без имени автора. Когда платила, посмотрела на меня и сказала: «Я знаю, кто это написал. И спасибо, что вы продаете». Я не ответила. Просто кивнула. А когда она ушла, я стояла за прилавком и думала: сколько нас таких? Сколько женщин читают эти строки ночью, когда муж спит, и чувствуют, что не одни? Терез наклонилась, коснулась губами виска Кэрол. — Много. Больше, чем мы думаем. Они перешли в спальню почти незаметно — без слов, просто рука в руке. Свет был выключен, только уличный фонарь пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на простыне. Они лежали лицом к лицу, нос к носу, пока Кэрол не закурила — привычка, от которой она так и не избавилась. Дым поднимался к потолку, растворялся в полумраке. — Я иногда думаю, — сказала Кэрол, глядя в глаза Терез, — что мы живем в долгу. У времени, у мира, у Ринди. Что однажды придет кто-то и скажет: хватит. А потом я смотрю на тебя и понимаю — нет. Мы не в долгу. Мы заплатили уже всем, чем могли. Остальное — наше.

1962-й. Париж.

Они сняли крошечную квартиру на холме Монмартра. Днем Терез бродила с камерой, снимала мосты в тумане, пары в кафе, старую женщину, кормящую голубей. Кэрол сидела дома с книгой или выходила купить багет и сыр. Вечерами они ужинали на крошечном балконе — вино, хлеб, оливки. В один из вечеров Кэрол была особенно задумчива, наблюдала за Терез, пока медленно не развернула её лицом к себе. Их взгляды встретились — полные всего, что они не говорили словами. Она коснулась губами губ Терез нежно, почти робко, потом глубже, с привкусом красного вина, которое они пили. Поцелуй был долгим и теплым, как будто они пили друг друга маленькими глотками. Кэрол прижалась лбом к лбу Терез и закрыла глаза. — Ты все еще моя девочка из универмага, — прошептала она прямо в её дыхание. Ринди писала письма — сначала детским почерком, с большими буквами и рисунками цветов по краям, потом хаотичным подростковым, с кривыми строчками и, вдруг, серьезными вопросами о жизни. В 1965-м она приехала на каникулы: уже 11 лет, высокая для своего возраста, с теми же серо-голубыми глазами, что у матери, и с копной светлых кудрей, которые она теперь заплетала в косы. Кэрол встретила её на вокзале одна, Ринди обняла маму крепко, уткнувшись лицом в её пальто, которое пахло парфюмом и табаком. — Я соскучилась, — прошептала она. Кэрол погладила её по голове: — И я, моя маленькая. И я. Они вернулись домой пешком — медленно, чтобы Ринди могла посмотреть на город: на витрины магазинов, на людей в шляпах, на уличных музыкантов. Терез ждала в квартире, варила чай, накрывала стол с печеньем, которое испекла сама (неумело, но с душой). Когда дверь открылась, Ринди вошла первой, увидела Терез и улыбнулась не робко, как раньше, а широко, с ямочками на щеках. — Тётя Терез! Ты научилась печь? Терез рассмеялась: — Пыталась. Для тебя. Они сели за стол, Ринди рассказывала о школе — о подруге, которая красит волосы в рыжий, о учителе, который заставляет учить стихи наизусть, о том, как она выиграла в беге на спортивном дне. Кэрол слушала, не отрывая глаз, её рука лежала на руке дочери, пальцы переплетены. Терез сидела напротив, чувствуя тепло в груди — это была их семья, пусть и неполная, но настоящая. Ринди посмотрела на неё: — А ты все снимаешь? Покажи мне свои фото. Терез принесла альбом — черно-белые снимки улиц и людей. Ринди перелистывала страницы медленно, хмуря брови в концентрации. — Это мама, да? В магазине. Кэрол улыбнулась: — Да, милая. Терез видит меня лучше, чем я сама. На следующий день они пошли в Центральный парк — солнечный день, листья шуршат под ногами, воздух свежий, с запахом мокрой земли после ночного дождя. Кэрол держала Ринди за руку, Терез шла рядом, с камерой на шее. Они кормили уток у пруда, Ринди смеялась, когда хлебный кусок упал в воду с плеском. Потом сели на скамейку — Ринди в середине, Кэрол слева, Терез справа. Ринди повернулась к Терез: — Ты ведь не уйдёшь, правда? От мамы? Терез замерла, сердце сжалось — откуда ребенок знает такие слова? Кэрол молча посмотрела на неё, но с такой благодарностью в глазах, с такой надеждой. Ринди продолжила, не дожидаясь ответа: — Потому что вы всегда вместе. Как подруги, но лучше. И я хочу, чтобы так было всегда. Терез почувствовала слезы в глазах, но сдержалась и улыбнулась: — Никогда, Ринди. Я никуда не уйду. Мы все вместе. Кэрол сжала её руку за спиной Ринди — тайно, но крепко. Они сидели так долго, глядя на воду, на людей, проходящих мимо. Кэрол позже шепнула на ухо Терез, когда Ринди убежала вперед собирать листья: — Спасибо. За то, что стала частью этого.

1969-й. Стоунволл.

Они услышали по радио, сначала отрывочно, в новостях между песнями. Голос диктора был сухим, как осенние листья: «В Гринвич-Виллидж, в баре Стоунволл Инн, произошли беспорядки. Полиция провела рейд в ранние часы 28 июня, но встретила сопротивление. Толпа швыряла бутылки и камни, скандировала лозунги. Арестованы несколько человек, включая трансвеститов и гомосексуалистов. Бунты продолжаются уже несколько дней — шесть ночей подряд, с пожарами и столкновениями. Это не просто драка: протестующие требуют прекратить полицейские рейды на гей-бары, где гомосексуальность все еще считается преступлением в большинстве штатов. Все началось с обычного рейда: полиция ворвалась без предупреждения — обычно мафия, владеющая баром, получала подсказку заранее, но не в этот раз. Патроны сопротивлялись арестам, особенно женщины и кросс-дрессеры. Одна лесбиянка, борясь с полицейскими, крикнула толпе: «Почему вы ничего не делаете?» — и это зажгло искру. Толпа выросла до сотен, потом тысяч. Они переворачивали машины, жгли мусорные баки, пели песни. Полиция отступила в бар, вызвала подкрепление. Это не конец — это начало чего-то большего, говорят активисты. Первый гей-прайд-парад уже планируется на следующий год». Кэрол выключила приемник резко, села на диван, закурила — рука дрожала, когда подносила зажигалку. Терез подошла, села рядом, положила голову ей на плечо. Комната наполнилась дымом и тишиной. Кэрол заговорила первой: — Это в нашем районе. В нашем Виллидж. Мы могли бы быть там. Помнишь, сколько раз мы проходили мимо Стоунволла? Это не просто бар — это место, где люди как мы прячутся и живут. А теперь… они дерутся. Не прячутся. Терез кивнула: — Я слышала на улицах шепот. Рейды были всегда, раз в месяц, иногда чаще. Но этот… неожиданный. Мафия не знала, полиция пришла без предупреждения. И люди устали. Устали от арестов за то, что любят. За то, что одеваются не так, как «должно». Это не бунт — это восстание. Кэрол затянулась глубоко: — Я думаю о Ринди. Ей 15. Что она услышит в школе? Что скажет ей Хардж? Но… это дает надежду. Если они дерутся там, значит мы можем просто жить здесь. Без страха. Терез взяла её руку: — Мы не там — мы слишком осторожны. Но мы здесь, и это уже что-то. Это больше, чем что-то. К 1975-му квартира изменилась, стала теплее. Стены в фотографиях Терез, полки в книгах Кэрол, на подоконнике — горшки с травами, которые подарила Ринди. Кэрол носила волосы короче, с серебром у висков, но осанка оставалась той же — прямой и элегантной. Терез стригла волосы почти под мальчика — удобно для съемок. Однажды осенним вечером они вышли на балкон. Кэрол курила, глядя вниз на огни города, на людей, которые спешили домой. Терез стояла рядом, облокотившись на перила. Ветер шевелил её волосы. — Знаешь, — сказала Кэрол, не поворачиваясь, — я иногда думаю о том первом моменте в универмаге. Ты в той забавной шапочке, я в огромной шубе. Я тогда не знала, что это навсегда. А теперь уверена в этом. И это пугает и радует одновременно. Терез повернулась к ней, взяла сигарету из её пальцев, затянулась — она редко курила, но иногда так делала. — Я тоже думаю об этом. И о том, как мы могли бы не встретиться. Или встретиться, но не решиться. Или решиться, но не выдержать. А мы выдержали, смогли, и не потому что были сильными — потому что выбрали себя и друг друга. Кэрол улыбнулась медленно, как в тот первый раз и протянула руку. Терез взяла её открыто, без оглядки на балконы соседей. Внизу Нью-Йорк шумел своей жизнью, а завтра приедет Ринди — уже взрослая женщина, с мужем и маленькой дочкой. Они будут сидеть за столом, смеяться, рассказывать истории и… больше никто не будет прятаться. Они стояли так долго — две женщины на балконе, рука в руке, город под ними. Время больше не торопило, теперь время всего мира принадлежит им.

***

Фортепиано Беруэлла возвращается — теперь с теплыми и низкими нотами.