Ear candy (내 귀에 캔디)

Бомгю жадно глотает воду, дожидаясь возвращения Енджуна в танцевальный зал. Усталость от прошедших двух дней фестиваля для фанатов была сравнима с как минимум наполовину откатанным мировым туром, ведь, в отличие от любого турового концерта, после выступлений в Сеуле как такового отдыха не предполагалось. Только полтора часа на дорогу до общежития, душ и ужин, после чего в расписании их ожидала вечерняя тренировка-прогон специальных выступлений, отличающихся день ото дня. За такое короткое время не то, что перевести дух не получалось — еле хватало времени на помыться, и потому они, как в старые добрые времена, стали ходить в ванную по двое, размещаясь в просторной душевой кабине с большой тропической лейкой без особых стеснений. Никто не жаловался. Некому было. Субин в обычной манере пропустил всех вперед, оставаясь на кухне, чтобы заказать еду, пока Бомгю, с трудом откопав чистую одежду для грядущей тренировки, из четверых поплелся, кажется, последним, еле волоча ноги по полу. Щелчок замка одной из двух ванных прямо перед занесенной над ручкой ладонью заставил меланхолично развернуться на сто восемьдесят. Запираться в душевой — обычная привычка после переезда в новое общежитие, это вполне четкий сигнал, что там уже предостаточно человек, и места для еще одного попросту не хватит. Шумно выдохнув, Бомгю поплелся к дальней двери в конце коридора. Сил на раздражение не было, после концертов ему требовалось не меньше двух часов, чтобы эмоционально восстановиться и начать чувствовать хоть что-то, кроме сжирающей изнутри усталости. Благо вторая дверь еще открыта. Ненадолго. Зайдя, Бомгю также рефлекторно провернул внутренний замок и, удовлетворившись щелчком, комом сбросил свитер и джинсы себе под ноги. За стеклянной дверью рядом с крупной струей воды обнаруживается Енджун, втирающий что-то пенящееся в осветленные волосы. Обменявшись одними лишь взглядами, он делает пару шагов от душевой лейки, чтобы дать Бомгю побольше пространства. Руки сразу же тянутся сделать погорячее. Сколько бы его не отчитывали, что горячая вода вредна для тела и кожи головы, ничего не могло поставить Бомгю на ноги быстрее, чем обжигающий тропический душ и исходящий от него пар. Парни часто жаловались, что с ним невозможно мыться, порой проводя не такой уж и тайный жребий, кому в этот раз достанется удовольствие сходить «в адскую сауну». И оттого удивительнее, что когда к лейке подходит Енджун, он нисколько не убавляет и встает под горячую струю всем телом. В ожидании, пока в волосы впитывается восстанавливающая маска, ничего и не остается кроме как наблюдать за Енджуном, растирающим по телу душистый гель для душа. Нет, конечно, можно было и в кафельную плитку взгляд уставить, как он обычно и делал, когда был один, но сейчас... Абсолютно без какого-либо осмысления этого действия, глаза будто по собственной воле приковали себя к аккуратной худощавой фигуре. Кожа Енджуна раскраснелась от приближенной к кипятку температуры воды, из-за чего кое-где проглядывающиеся от падений во время танцев синяки стали гораздо заметнее. Особенно страдали колени: только закончилось продвижение с его первым микстейпом, в хореографии которого он буквально падал на поперечный шпагат, совсем немного погодя в новом соло ему опять поставили элемент с падением на колени, вызывая в Бомгю, наблюдающим за этим со стороны, фантомную боль, напоминающую ощущения в собственных коленях после промоушена с «No rules». Бомгю как-то замечал украдкой, как по вечерам Енджун накладывал компрессы с пахучими мазями, но, судя по всему, любое лекарство бессильно, если вместе с ним не дать себе хотя бы немного покоя. Это слово Енджуну никогда известно не было. — Хочешь и молчишь? — голос, чуть хрипящий после трехчасового концерта, заставляет мелко вздрогнуть и прийти в себя. Да, он же не слепой, замечает гуляющий по себе взгляд, только намерения считывает слегка ошибочно. — Н-нет, я бы и не нашел в себе сил, — Бомгю слабо качает головой и подходит ближе к душевой лейке. Ближе к Енджуну. — Хорошо, иначе бы тебе пришлось просить кого-то другого, — он усмехается, слегка приподнимая уголок губ. — Надеюсь, нам привезут на ужин что-то очень калорийное, иначе у порога компании я свалюсь. Возможно, навсегда. — За фигуру не боишься? — Бомгю поддерживает разговор небольшим поддразниваем и волевым решением опускает самовольно потянувшуюся к его тонкой талии руку. — Если я не перестану тебе от этого меньше нравиться, то нет, — Енджун гиперболизирует, заставляя свои брови буквально скакать вверх и вниз с нечеловеческой скоростью, от чего Бомгю только цокает языком. — Прекрати. Но больше ничего выдавить из себя не может. Он знает, что Енджун ведет себя так со всеми: мемберами, стаффом, фанатами, и абсолютно ничего под своим полуфлиртом-полушуткой не подразумевает, это просто его характер. Да, в голове крутились десятки опций с разными ответами от «ты нравишься мне любым» до «мне вообще все равно», но Бомгю точно не обязан ничего из этого произносить вслух. То, что они периодически помогают друг другу снять напряжение — на тех же правах, что и все остальные тут, не оставляя места для чувств — не значило ровным счетом ничего. И то, что они до сих пор предпочитают компанию кого-то из мемберов, вместо вызова специализированных моделей, предлагаемых лейблом, тоже. По крайней мере, Бомгю никогда к такому не прибегал, а что уж происходило у остальных, когда они были вне поля зрения друг друга, его не сильно заботило. До этого момента. Стоило еще раз оглянуть Енджуна, стоящего перед ним без одежды, и в голове все-таки промелькнула шальная мысль, а пользовался ли он когда-нибудь теми услугами? Бомгю прикрывает глаза и делает глубокий выдох. Он точно заработался. Или это именно близость с Енджуном влияет на него, да так, что он перестает контролировать как свои руки, так и мысли? Невыносимо. Хотелось как можно скорее вернуть себе возможность трезво мыслить. Удостовериться в собственной адекватности. Нужно выходить из кабинки, или хотя бы отдалиться. Срочно. — Почему? — он еще и спрашивает? Голова кружится от жары, или от того, что Енджун не сводит с него глаз? — Делай это с другими, кому такое нравится, — в защитном жесте Бомгю горбится и укладывает руки на груди. — Тебе, значит, не нравится? Или не нравится, потому что я так делаю не только с тобой? — благодаря росту он может чуть нависнуть сверху, чем конечно же не теряет возможности воспользоваться. — Енджун, — недовольно и немного угрожающе тянет Бомгю. Без уважительной приставки -хен. Может себе позволить, когда нужно показать предел, за который лучше не заступать. Потому что он и сам не знал ответов на эти вопросы. Все остальное время они провели молча. Не только в душе, но и на тренировке не проронили друг с другом ни слова. Сегодня осталось отработать только последние юнитные выступления. Хореографии из не меняющегося по дням трек-листа и так заучены до каждого микродвижения еще из тура, спасибо и на том, что менеджмент решил не убивать их лишней нагрузкой после концертов. Впервые за эти годы. Они с Енджуном остались в зале последними, чтобы не задерживать остальных, Субин, Кай и Тэхен уже уехали, закончив с работой на сегодня. И было немного неловко от того, что именно он является причиной, почему Енджун еще не в общежитии с остальными. Казалось бы, их танец не занимал и полутора минут, но движения никак не хотели укладываться у Бомгю голове, особенно после всего того скопа нового, что им пришлось разучить за немыслимо короткие сроки. — Отдохнул? — Енджуна сначала слышно из-за открывающейся двери и только затем видно. — Я думал, отдыхать ушел ты, — хмыкает Бомгю и встает с дивана, оставляя бутылку допитой воды на полу. — Тоже помнишь, как мы, не отпрашиваясь у менеджмента, якобы срочно убегали в туалет? — А в итоге прятались там от сонбеннимов сколько могли, пока они не спохватывались, — нервная улыбка дрогнула на его губах. Преддебютные времена были жестче, чем им позволялось распространяться. Да и не нужно фанатам знать, какие ужасы их айдолам пришлось пройти, чтобы заявить свое право оказаться в дебютирующем составе. Чем меньше припоминаешь, тем здоровее спишь. Лучше как можно быстрее перейти к тому, зачем они здесь. — Посмотришь мою часть отдельно? Енджун кивает безмолвно и включает нужный отрезок аудио на корпоративном ноутбуке, подключенном ко всей этой акустике в комнате. Бомгю сразу входит в образ, серьезно всматриваясь в свое отражение в зеркале напротив. Голова плохо работает, и он немного размазывает движения, в которых не уверен, другие наоборот получаются гораздо более резкими, и общее впечатление от этой слабой попытки подражать исходному танцу — полное разочарование. Если Енджун сейчас сорвется на него и выскажет все, что думает, Бомгю даже не обидится. Однако, когда музыка останавливается, на его лице ничего, кроме рабочей сосредоточенности. Енджун неумолимо сокращает дистанцию между ними крупными шагами длинных ног, а руки, без предупреждения легшие прямо на бедра, заставляют все тело Бомгю крупно вздрогнуть. — Не знаю, почему тренер ни разу не поправил тебя за все время разучивания. Придется за это взяться мне, — от громкого выдоха рядом с ухом мысли о работе стали плавно отъезжать на второй план, стараясь слиться с фоном. — Вот здесь, на моменте с «ла-ла-ла». Енджун руками заставляет его таз двигаться сам по себе, в заданном темпе и простроенной им траектории. — Ты здесь не берешь на себя роль ни мужскую, ни женскую, так что прекрати в этот воздух гвозди вбивать. Мягче. В экспертности Енджуна сомневаться точно не приходилось, он и правда мастер по работе с танцами в этой области. Не зря ему продолжали подкидывать эти элементы во все сольные и дуэтные хореографии. Стоило Бомгю только обрадоваться, что на место Даниэлы в челлендже с их песней вызвался Кай, как компания, не медля, решила поставить их с Енджуном вместе вот на это недоразумение. Будто одного совместного чувственного выступления было мало — вот еще одно, к тому же, более сексуально раскрепощенное, чем предыдущее. — Давай попробуем вместе, — он отходит, позволяя Бомгю наконец вдохнуть полной грудью, и принимается напевать партию девушки, наблюдая за их движениями в отражении зеркала. — Еще нежнее, Бомгю, ты же умеешь. В груди что-то ухнуло. Воспоминания подкинули ту картинку, которую так долго удавалось избегать в собственной же памяти. Он же точно не об этом, так ведь? Конечно же нет, они на работе, естественно Енджун намекает, что Бомгю и до этого уже приходилось танцевать женские хореографии, и сейчас ему стоит вспомнить опыт танца, а не тот, что происходил только между ними двумя. — Уже лучше. Они начали разбирать элементы с конца, будто оттягивали неизбежное, тот самый момент, где им нужно прижаться телами друг к другу, отыгрывая двух возлюбленных... Полчаса уходит только на то, чтобы отточить синхронизацию, и точно установить те точки на теле, в которых должны останавливаться их руки, чтобы не танцевать невпопад. Они берут небольшой перерыв перед ключевым моментом, расходятся в разные стороны, чтобы в одиночестве еще раз просмотреть тот отрезок хореографии, который им предстоит показывать уже завтра. На секунду даже припоминается, как в преддебюте Бомгю срочно пришлось взяться за голову, чтобы не вылететь из команды трейни, и галопом разучивать все и сразу за два дня до ежемесячной оценки. Угроза быть выгнанным действительно хорошо подействовала на его мотивацию. — Ладно, давай попробуем прогнать с самого начала. Чем быстрее закончим, тем раньше ляжем спать, — произносит Енджун и включает отрезок на полминуты раньше, чтобы они успели встать на свои позиции и подготовиться. Движения Бомгю получаются гораздо четче, чем прежде, вызывая в груди приятное ощущение качественно проделанной работы. На кураже в ключевой момент его ладонь буквально впечатывается в чуть выступающую тазовую косточку Енджуна с притупленным от одежды хлопком, тот чуть морщится, но не говорит ни слова, продолжая танцевать, и Бомгю тут же теряет лицо, начинает ошибаться и сам себя сжирает под конец, в котором они медленно расходятся. — Понятно, — выдыхает Енджун, сразу же направляясь к ноутбуку. — Это тоже стоит отдельно отработать. — Н-нет, я справлюсь сейчас, правда, давай еще раз попробуем. Енджун оглядывает его, почти не скрывая неверия, но дает еще один шанс, снова отматывая музыку. Новая попытка накрылась после того, как Бомгю случайно врезался лбом в затылок Енджуна, пока двигался от одного его плеча к другому, и полностью запутался в дальнейших движениях. — Прости, — бубнит он, не поднимая головы. — Давай, иди сюда, — Енджун быстро останавливает музыку и возвращается на исходную точку. — С момента, как ты скользишь мне за спину. Они сближаются, Енджун почти с силой вжимается в его тело, пока Бомгю держит свою ладонь на весу над его бедром. — Что такое? Что-то лупить по мне ты так не стеснялся, — Енджун еле заметно ухмыляется и кладет свою руку сверху, прижимая к себе. Бомгю нервно сглатывает, но продолжает делать вид, что все в порядке, пока чужая ладонь согревала его собственную. Все ведь и так в порядке. Просто его рука лежит на свободных штанах почти у самой ширинки Енджуна, а они косвенно держатся при этом за руки. Голова кружится не от близости, а от изнурения после прошедших концертов. Все просто. И мысли прекращают держать себя в узде потому что... Просто. Просто так. И они дотошно отрабатывают этот элемент, кажется, бесконечно. Ощущение времени в голове почти сразу же дает сбой. От Енджуна пахнет его многоступенчатым уходом для волос и лица, без следа того тяжелого липкого парфюма, на который Бомгю все время жаловался, отказываясь касаться Енджуна, пока тот не смоет его спиртовой салфеткой. И каждая последующая секунда, в которую они продолжали прижиматься друг к другу, ни капли не помогала абстрагироваться от растущего напряжения, тянущего свои корни все ниже и ниже. Голову уже давно перестали занимать мысли о грядущем концерте. Вместо этого... Когда в последний раз он просил Енджуна «помочь»? И припомнить трудно. Но в этом году еще точно ни разу. Что более противно, так это осознание, что в последний раз, когда они вместе с, кажется, Тэхеном, остались наедине в его отельном номере, в ночь после одного из туровых концертов, Бомгю не почувствовал абсолютно никакого облегчения, даже наоборот, весь напрягся внутри от полной механизации всего процесса. Нельзя винить Тэхена, что он относился к этому быстро и потребительски, но для Бомгю... Это все внезапно перестало работать. А потому отпало и желание. До сегодняшнего дня. Потому что то, что ему показал Енджун — прелюдия, о которой никто раньше и не задумывался, полное эмоциональное присутствие, удовольствие в процессе, а не после него... Все было как по-настоящему. Как между двумя влюбленными. То, до чего Бомгю так и не дошел ни в одних своих отношениях. — Где ты летаешь? Взгляд тут же проясняется. Опять Енджун подсекает его именно тогда, когда он и является объектом навязчивых мыслей. — Прости, я на секунду отвлекся. — На секунду? — он хмурится. — Нет уж, ты с самого момента нашего сближения мысленно пытаешься из этой комнаты убежать. Что случилось? Енджун наконец отлипает от него и разворачивается, чтобы смотреть глаза в глаза. — Я понимаю, что опции отказаться у тебя не было, но чтобы вот настолько ненавидеть саму мысль нашего совместного выступления? Бомгю удивленно приподнимает брови от столь внезапной претензии, из-за чего глаза кажутся еще круглее, и спешит оправдаться: — Это совсем не так. Я нормально к нему отношусь. — Но было бы лучше, если бы мы танцевали подальше друг от друга, метров так с двадцати, да? — в голосе слышится почти неуловимая обида. Да, так безусловно было бы лучше. По крайней мере, Бомгю не сомневался бы сейчас в собственном здравомыслии, и перестал мысленно возвращаться к той ночи, когда они остались в общежитии только вдвоем... — Нет, хен, тебе кажется, — он пытается выставить руки в примирительном жесте. — Ох, вот теперь я хен, и от вопросов мы не уходим, — по мере оправданий капризы только прибавляются, в ход идут уже более старые обиды и недоговоренности. — Значит, я тебе просто опротивел? Глубоко внутри Бомгю знал, что ему нужно сделать, чтобы Енджун осознал ошибочность своих обвинений. Знал, но почему-то боялся, что это может только усугубить их небольшую ссору. Чего он, в конце концов, добивается? Действительно хочет разобраться в причине небольшой отстраненности Бомгю или просто уже показывает свой характер из-за сильно затянувшейся тренировки? — Ну, конечно, зачем мне отвечать, если можно просто отмолчаться, — он фыркает, раздраженно закатив глаза. — Чудесно, тогда на этом и закончим, и будь что будет завтра. Так и поступим. — Хен, — голос опускается предельно низко. Бомгю редко разговаривал с кем-то своим настоящим голосом, и это именно тот момент. Когда нужно поговорить о чем-то без толики притворства. — Хочешь знать, что у меня было в голове? Всего два шага вперед, и Бомгю может почуствовать учащенное дыхание Енджуна на своей коже. Все происходит так быстро, что сложно не проморгать. Он выпрямляется, чуть вытягивает шею и не оставляет между их ртами никаких преград. Губы напротив слегка сухие и солоноватые, полны своего природного вкуса. Енджун сразу же приобнимает шею Бомгю одной рукой, будто так они станут еще ближе, чем сейчас, позволяет ему вести. Недолго. После чего вырывается из жаркого, сладостного плена и смотрит на Бомгю с вызовом: — Только это? Грудная клетка часто вздымается, пытаясь справиться с острым недостатком кислорода в легких. Почувствовав прокрадывающуюся под плотно прилегающую нательную майку ладонь, Енджун совсем не сдерживает довольную улыбку, он соединяет свои руки на шее Бомгю в замок и пятится к зеркальной стене. — Решил сразу же доказать мне мою неправоту? — его шепот в самое ухо сейчас ничем не отличался от дьявольского искушения с левого плеча. Вместо слов только поцелуи везде, куда он мог дотянуться, припадая к коже, как к ручейку с прозрачной и холодной водой в самый палящий день. Пальцы Енджуна вплетаются в темные отросшие волосы, чуть массируя скальп Бомгю коротко остриженными ногтями. — Опять игнор, — фыркает он, цокнув языком. Бомгю отстраняется от так и манящей приземлить на нее зубы тонкой шеи, чтобы доходчиво кое-что донести: — А еще говорят, это я много разговариваю. Может, с членом во рту ты найдешь наконец достойное применение своему языку? Енджун в ту же секунду почти рушится на пол, приземляясь на свои многострадальные колени. Кажется, кто-то уже очень давно ожидал этого шанса. В следующее же мгновение Енджун приспускает свободные черные треники вместе с бельем и встречает полувставший член Бомгю мягким оглаживанием ладони. — Как я плохо постарался, теперь придется наверстывать. Бомгю не успел и задуматься о значении пророненной фразы, как встретившая его влажная гладкость рта выбила из головы абсолютно все посторонние мысли. Енджун снова нашел способ заставить думать только о себе. В очередной десятитысячный раз. Он с трудом, но постепенно берет до конца, крепко удерживая бедра Бомгю в своих руках, то ли хватаясь за них как за опору, то ли предостерегая его от лишних движений. Не стоило, Бомгю все понимал без каких-либо предупреждений. Как бы не хотелось поставить удовольствие на первое место, одно, даже малейшее, повреждение связок накануне концерта аукнется так, что может сломать кое-кому карьеру. Бомгю только упирается кулаком в зеркальную панель, сжимая его до побеления, пока Енджун творил внизу что-то безумное — спускался дорожкой поцелуев до самого лобка и обратно, втягивал щеки, чтобы идеально обхватить ртом его диаметр, заставлял держать зрительный контакт, хоть и сам смущался от него до покрасневших кончиков ушей. Естественно Бомгю не смог продержаться долго, дрогнувшей рукой отстраняя Енджуна как раз вовремя, чтобы не запачкать ни его лицо, ни волосы. Улыбнувшись, тот утер влажные губы и аккуратно потянул приспущенную одежду наверх. — Ну и как я справился? Мой говорливый рот пригоден еще хоть на что-то? — Молодец, получай награду, — на груди голос уходит в хриплый бас. Было совсем не время предаваться оргазменному наслаждению. Несмотря на разлившееся по телу удовольствие и расслабление, он все еще был голоден, голоден по тому, что ожидает сделать с Енджуном сейчас. Попросив его снять штаны и развернуться лицом к зеркалу, оставаясь на полу, Бомгю берет совсем небольшую передышку, чтобы, пересилив свое головокружение, присесть на колени чуть позади него. Ощущая дразнящее своей медлительностью проникновение под ткань белья, Енджун прогибается и почти ложится спиной на грудь Бомгю. Их отражение в зеркале напоминало ту же позицию, что им предстояло повторить завтра перед тысячами глаз. Но в данный момент только им позволено наблюдать за движениями друг друга. Бомгю спускает трусы Енджуна вместе с катящимися по его подтянутым ляжкам ладонями, и, оставив белье в районе коленей, руки возвращаются выше, к уже изнывающей без ласок зоне. Они оба жадно пожирают глазами отражения вожделеющих лиц, длинных пальцев, накрывших разбухшую головку и мучительно медленно поехавших вниз. — Аг-кх, — Енджун почти давится собственным стоном, укладывая свою шею на плечо Бомгю. — Г-гю-я, ты планируешь меня до завтра здесь с ума сводить? В очередной раз он уходит от ответа, продолжая сползать рукой вниз, проходясь по мошонке и ныряя еще ниже, заставив Енджуна съежиться и поджаться, пока пальцы по кругу обводили его анус. — Г-гю? — голос дрожит, вторя мелким подрагиваниям всех мышц в его теле. — Ты же не...? — Конечно нет, не сегодня, — правильнее было бы сказать «никогда» с их-то расписанием, но пускай между ними повиснет некое обещание. Вдруг ему когда-нибудь будет суждено сбыться. Бомгю опускает вторую руку на тонкую линию талии, оглаживает мягкий живот и спускается, чтобы наконец дать Енджуну то, чего он так хочет. От ощущений на грани дозволенного Енджун, не стесняясь и не ставя под сомнение качественную звукоизоляцию комнаты, отрывисто стонет при каждом толчке в чужую ладонь. Бомгю вновь принимается исследовать губами лопатки, плечи, шею, так и просящиеся на что-то более серьезное, чем обычные поцелуи. Засосы нельзя, это даже не обсуждается, поэтому он обходится только зубами, царапая темно-медовую кожу, не скрытую под одеждой или тройным слоем тонального крема. Бомгю резко меняет позу, наклоняется, заставляя Енджуна прогнуться в пояснице и упереться руками в зеркальную стену, и продолжает ласки в уже почти агрессивной манере. Рука спереди разгоняется, а пальцы позади только сильнее раздразнивают — ногтями проходятся по нежной внутренней коже бедра, и продолжают гулять на грани между проникновением и обычным прикосновением. Енджун перестает поспевать, весь напряженно вытягивается, стонет невпопад, постоянно подвывая и громко хватая ртом воздух. Поза подобрана идеально не только из-за того, что Бомгю имел полный контроль и оттого удобство, но и из-за создающейся иллюзии, будто осталось еще чуть-чуть, и они приступят к «главному блюду». Этого конечно же не случится, но кто знал, может, поэтому Енджун сейчас стонал так, будто его ласки давно вышли за пределы одних лишь рук? Он тоже это понимал? Или понимало его тело? — М-мх, еще, еще, пожалуйста, еще, — Енджун упирает в стекло локти и пытается положить на них свою голову, но Бомгю опережает его, снова тянет на себя, освобождает одну из рук, чтобы вжать их бедра друг в друга и протяжно проехаться вверх. Енджун чуть жмурится, оставляет рот приоткрытым и прогибается, когда рука на его члене двигается так безжалостно быстро. — Смотри, что я сделал с тобой, — Бомгю тянет подбородок Енджуна вниз, заставляя его раскрыть глаза. Улыбнувшись, он с причмокиванием утягивает большой палец Бомгю в свой горячий рот. Зеркало демонстрировало самую развратную картину, на которой они могли бы быть запечатлены вдвоем. Разрушенные собственным удовольствием, оставившие все чистое и нравственное за стенами этого зала. Из груди Енджуна выбиваются прерывающиеся на мычание высокие стоны, ноги дрожат и разъезжаются шире, после чего в ладони Бомгю становится значительно мокрее, а полуобъятое руками тело гораздо тяжелее, грозясь завалиться в сторону. — Мх, салфетки, — сипит Енджун спустя пару секунд. — У меня в сумке. — Сам сядешь? — спрашивает Бомгю, чтобы убедиться, что он не грохнется, стоит только отойти. — Конечно, — хоть и вымотанный, он не забывает добавить в голос немного недовольства из-за того, что в нем смеют сомневаться. И Бомгю отстраняется. Вопреки всему внутреннему, что одновременно кричало от протеста и тихо умоляло передумать, ему приходится встать, попрощавшись с шансом в последний раз прикоснуться к Енджуну вот так по-особому, сделать все то, о чем так долго вопили его импульсивные мысли, и не получить осуждения. Не понести ответственность, которую потом спихнуть на похоть не выйдет. Им обоим не нужна та морока, что наступает после. Никакой поцелуй того не стоил. И никакое слово. Бомгю не без труда выуживает две салфетки для себя, после чего подкидывает оставшуюся пачку на колени Енджуну, чтобы тот позаботился о себе сам, пока Бомгю протрет руки, пол и зеркала от следов, способных выдать, чем помимо танцев они тут занимались. — Я вызову машину, все равно ничего продуктивного мы больше из себя не выжмем, — произносит Енджун, поднимаясь с пола на подрагивающих руках. — Хорошо, — Бомгю отходит подальше, делает вид, что ищет что-то в своей сумке, хотя мысленно не может перестать зацикливаться на только что произошедшем. Енджун ведь тоже понимал, что происходящее между ними уже мало походит на дружескую взаимопомощь? У него тоже в голове столько мыслей, что невозможно было поймать и обдумать хотя бы одну? Что он думает сейчас? Что чувствует? Бомгю оборачивается, наблюдая, как Енджун приводит себя в порядок перед зеркалом и пытается осмотреть свои плечи и шею. Опасается заметных отметин. — Там нет ничего, — Бомгю приближается и раскрывает ручное зеркало, чтобы Енджун своими глазами убедился в этом. — Отлично. Я боялся, что ты был близок. О да, он был. Пронесло только потому, что он не умел, хотя в тот момент оправдывался одним лишь негласным табу. Бомгю кивает как болванчик. За столько лет выработки айдолом и уроков по поведению на публике Бомгю знал — лучше промолчать, чем сказать лишнего. Енджун знал тоже. Поэтому они не проронили больше ни слова, пока не переступили порог общежития. — Кажется, все уже спят, — тихо произносит Бомгю, вталкивая в обувницу свою пару кроссовок. — Если не хочешь будить Субина, можешь поспать у меня. От того, как резко потеплело в груди, захотелось сморщиться. Это никакое не приглашение и не намек. Вежливость, от которой нужно отказаться. Даже если не хочется. — Ничего, он переживет. И через силу заставляет себя пойти вперед по коридору, только бы не оглянуться на Енджуна и не передумать. — В душ не пойдешь? — брошенная вслед фраза как последняя попытка его остановить. — Завтра. Наконец дверь спальни разъединяет их, возвращает Бомгю туда, где он холодным разумом мог бы осмыслить произошедшее за сегодня. Голова гудела даже сильнее, чем не знавшее за восемнадцать часов отдыха тело. Субин и правда уже спал, задрав голову к потолку и гнусаво посапывая. Это хорошо. Никто не заметит, как Бомгю рушится на кровать головой в подушку, теряя самообладание. Маска холодной безразличности трескается, не выдерживая больше притворства. Енджун... Нет, близость с ним, отзывается во всем теле не так, как с остальными, не так, как должно... Бомгю за все девять лет еще никогда не был так близок к тому, чтобы переступить эту запретную черту. Черту пугающей неизвестности. Но что он вообще мог предложить Енджуну? Больше никому не доставаться? Принадлежать? Взамен на что? С чего бы ему соглашаться? Да и что вообще значит это «принадлежать»? Они два свободных человека, чтобы иметь право выбора, и не лишаться его по одной лишь прихоти того, кто будет получать от этого самую непосредственную выгоду. Ни эти мысли, ни аномальное притяжение к Енджуну, это все неправильно. Глубоко внутри приняв решение во что бы то ни стало похоронить свои желания и не дать никому о них догадаться, Бомгю все никак не мог приструнить беспокойное копошение мыслей. — Снотворное, — произносит одними губами. Он прекрасно знает, что в таком состоянии тревожно-экзистенциального обдумывания сон может и к рассвету не прийти, а еще он знает, что точно должен получить свою порцию отдыха с полностью выключенной головой. Да, даже такой ценой. Приходится снова подняться на ноги и, шоркая, пробраться в кухню. Одна... Нет, две таблетки, чтобы без шансов. Вода на ночь безумна вредна для лица, особенно перед жестким расписанием, но он делает всего один глоток, чтобы вогнать лекарство внутрь, и, чуть морщась от ощущения спускающихся в пищевод таблеток, плетется назад, надеясь, что как только голова коснется подушки, он уснет. Надолго. Пускай с тем, как его завтра поднять, повозятся уже другие. И в последний момент, прежде чем юркнуть обратно в комнату, глаз цепляет слабая полоска света, прорывающаяся из-за двери Енджуна. Ему тоже не спится? Что ж, главное, чтобы хватило сил выступать завтра, пускай ложится во сколько хочет. Он закрывает межкомнатную дверь на внутренний замок, ложится на кровать и упрямо закрывает глаза, почти жмурит, надеясь проснуться завтра без обременяющих чувств, с мыслями о чем угодно, кроме чертового Енджуна и бесполезного, угнетающего влечения к нему.