Тайнопись Хризантем

Действия проходят за четыре столетия до нашей эры. Эпоха Воюющих Царств, Империя того, кто восседает на троне дракона.

***

В приёмной императорского флигеля, где пахло сандалом и сухой полынью, висела тишина, густая, как только что заваренный чай. Шесть наложников из восточного крыла застыли на циновках, склонив головы так низко, что их тщательно уложенные причёски касались гладкого, отполированного до зеркального блеска деревянного пола. Они ждали решения своей участи. На возвышении, отделённый от них лишь прозрачной шёлковой ширмой с вышитыми на ней драконами, сидел Тот, Кто Восседает на Троне Дракона — Император Хван Хёнджин. Хёнджин не смотрел на них. Его длинные, изящные пальцы с идеально подпиленными ногтями перебирали доклады с провинций. Сильный альфа, чья аура власти, казалось, заполняла собой всё пространство, заставляя даже опытных царедворцев опускать глаза. Его запах — терпкий, с горьковатой нотой ветивера* и морозной свежестью — витал в воздухе, подавляя любые поползновения к неповиновению. — Ваше Императорское Величество, — глава дворцовой канцелярии, старый бета* господин Квон, говорил тихо, но внятно, — это всё, что осталось от восточного крыла после... после той злополучной эпидемии горячки. Хёнджин чуть повёл бровью. Эпидемия. При дворе всегда находилась какая-нибудь «эпидемия», чтобы списать неловкости. Он вздохнул, поднял взгляд и скользнул им по фигурам за ширмой. Шесть силуэтов. Шесть потенциальных носителей его наследников. Шесть жизней, которые отныне принадлежали ему без остатка. Красивые, ухоженные, надушенные... и совершенно одинаковые в своей покорной пустоте. Он чувствовал их запахи даже сквозь ширму: сладкие, приторные, как перезрелые фрукты, призванные привлекать альфу. Это раздражало. — Пусть войдут, — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал как удар гонга. Ширма бесшумно отъехала в сторону. Шестеро омег*, распластавшись на полу, вползли на животах, замирая в глубоком поклоне. Воздух наполнился смесью их духов. — Поднимите головы, — приказал император. Перед ним предстали шесть юных лиц. В них читался страх, трепет, надежда и тщательно скрываемое желание понравиться. Кроме одного. Тот, что был крайним справа, поднял голову чуть медленнее остальных. Его взгляд... он не был направлен в пол, как того требовал этикет. На одно короткое, неуловимое мгновение, прежде чем опустить ресницы, он взглянул прямо на Хёнджина. Не на его подбородок, не на его руки, не на драконов, вышитые на халате. В глаза. В этом взгляде не было наглости, но не было и привычной раболепной пустоты. В нём была... оценка. Спокойная, изучающая оценка. Словно он тоже решал для себя что-то. Хёнджин на мгновение замер. Это было неожиданно. И, вопреки всему, не вызвало гнева. — Ты, — император указал на него пальцем, унизанным нефритовым перстнем-печаткой. — Подойди. Остальные пятеро вздрогнули, кто от зависти, кто от облегчения, что их не выбрали первыми. Юный омега бесшумно поднялся с колен и сделал несколько шагов вперёд, остановившись в положенной ему дистанции — в трёх чи* от ступеней трона. — Как твоё имя? — спросил Хёнджин, вглядываясь в его лицо. Оно было прекрасно той редкой, почти неземной красотой, о которой слагают легенды, но которую редко встретишь в реальности. Кожа, бледная, как лучший селадон*, была густо усыпана россыпью мелких тёмных веснушек, которые шли не только по щекам, но и по переносице, словно звёздная карта, проецированная на лицо. В официальных портретах такую «небезупречность» обычно замазывали белилами, но здесь, вживую, это завораживало. Глаза его были не просто карими, они казались жидким янтарём, в глубине которого, когда на них падал свет из высокого окна, загорались золотые искры. Губы, чуть полноватые для омеги, были тронуты едва заметной, естественной розоватостью. — Наложник Ли Феликс из восточного крыла, Ваше Императорское Величество, — его голос был тих, но отчётлив. В нём не было привычной для омег высокой, почти детской манерности. Он звучал мягко, но твёрдо. — Ли Феликс, — повторил Хёнджин, пробуя имя на вкус. — Ты... смотрел на меня. Почему? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие кинжала. Пятеро наложников сзади затаили дыхание. Старый бета Квон нахмурился. Феликс не опустил голову. Он поднял на императора свои янтарные глаза, и на этот раз позволил себе смотреть дольше положенного. — Потому что, Ваше Величество, я никогда прежде не видел Того, Кто правит Поднебесной, — ответил он просто. — И мне стало интересно, на кого же я теперь буду смотреть всю оставшуюся жизнь. По рядам присутствующих пробежал едва слышный шёпот ужаса. Это было неслыханной дерзостью. Глава канцелярии открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой и приказать страже убрать наглеца, но Хёнджин жестом остановил его. Уголок его губ дрогнул в намёке на усмешку. Смело. И, что самое ценное, искренне. — Всю оставшуюся жизнь, — эхом отозвался император. — Ты так уверен, что я оставлю тебя здесь после такой дерзости? Или, может быть, ты надеешься, что твоя... необычная внешность искупит твои манеры? Феликс слегка склонил голову, и в этом жесте не было подобострастия, была лишь учтивость. — Моя внешность — лишь случайность рождения, Ваше Величество. Как и мои манеры. Я не могу быть уверен ни в чём, кроме того, что каждый вдох здесь — это милость Неба, дарованная вами. Что же до надежды... — он чуть помедлил. — Я надеюсь лишь на возможность быть полезным. Хёнджин откинулся на спинку трона. Остальные наложники были так предсказуемы. Они надеялись на его благосклонность, на его тепло, на его наследника. Этот же говорил о пользе. — Полезным, — повторил император. — Чем же ты, наложник из восточного крыла, обученный пению и искусству любви, можешь быть полезен Императору? — в его голосе послышалась лёгкая ирония. — Я умею читать, Ваше Величество, — просто сказал Феликс. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Читать. Омега, который умеет читать. Это было не просто нарушением нормы, это было чем-то из ряда вон выходящим. Омег обучали этикету, музыке, стихосложению — на слух, живописи — глядя на образцы, но грамота... грамота была ключом к миру, ключом к информации, а значит, и к власти. Омегам этот ключ был не нужен. Хёнджин медленно подался вперёд. Его лицо, доселе хранившее скучающее выражение, стало острым и внимательным. Впервые за долгое время он столкнулся с чем-то действительно необычным. — Читать, — голос императора упал до бархатистого, опасного шёпота. — И кто же, смею спросить, в восточном крыле, где учат лишь петь и плясать, научил тебя такой опасной для омеги вещи? Феликс не дрогнул под этим пристальным взглядом. — Моя мать, Ваше Величество. Она была дочерью провинциального писца, прежде чем её сосватали во дворец младшей наложницей. Она говорила, что даже у цветка, выращенного в горшке, должны быть корни, уходящие глубоко. Книги были её корнями. Она поделилась ими со мной. — Твоя мать... — Хёнджин задумчиво постучал пальцем по подлокотнику трона. — Дочь писца. И что же, ты читаешь так же хорошо, как поёшь? — Я не умею петь, Ваше Величество, — признался Феликс. В его голосе не было сожаления. — И танцую я из рук вон плохо. Меня оставили в восточном крыле скорее из милости, как сироту с хорошей родословной по материнской линии. Пользы от меня никакой не было, пока... пока не случилась эпидемия. Вот оно что. «Из грязи в князи». Тот, кого не замечали, вдруг оказался в числе немногих выживших. Судьба иногда преподносит странные сюрпризы. Хёнджин перевёл взгляд на тонкие, бледные руки Феликса. Руки, которые держали книги. Не веера, не музыкальные инструменты. Книги. Император резко поднялся. Все присутствующие, включая советника Квона, тут же пали ниц. Феликс опустился на колени, коснувшись лбом пола, но Хёнджин заметил, как перед этим его пальцы на одно короткое мгновение коснулись собственного запястья — жест, больше похожий на успокоение, чем на страх. — Встань, — приказал император, остановившись прямо перед Феликсом. Его шёлковые одежды зашелестели, а запах ветивера стал ощутимее. — Следуй за мной. Он развернулся и направился не в сторону покоев, а в противоположную — в лабиринт дворцовых коридоров. Феликс, не смея медлить, поднялся и последовал за ним, чувствуя на своей спине завистливые и недоумевающие взгляды пятерых наложников, так и оставшихся лежать на циновках.

***

Они прошли через несколько внутренних двориков, мимо застывших в безмолвном поклоне слуг-бетов, пока не оказались перед массивной лакированной дверью, которую охраняли два рослых альфы в доспехах. При виде императора они синхронно опустились на одно колено. — Откройте, — бросил Хёнджин. Дверь со скрипом отворилась, явив взору огромное помещение, залитое светом из высоких окон, затянутых рисовой бумагой. Это была личная библиотека императора. Тысячи и тысячи свитков, книг в парчовых переплётах, карт и манускриптов заполняли стены от пола до потолка. Пахло старой бумагой, тушью и сухими травами. Феликс замер на пороге. Его глаза расширились, зрачки расширились, и впервые на его лице появилось то, чего Хёнджин не видел раньше — неподдельное, почти детское благоговение. Трепет не перед императором, а перед знанием. Хёнджин наблюдал за ним. Эта реакция была настоящей. Её невозможно было подделать. — Это самое большое собрание книг в Империи, — тихо сказал он, нарушая тишину. — Здесь есть летописи, уходящие корнями в глубь тысячелетий, трактаты по стратегии, медицине, астрономии, философии... — он сделал паузу. — Тебе нравится? Феликс, забыв об этикете, сделал шаг вперёд, протянув руку к ближайшему свитку, но тут же отдёрнул её, словно обжёгшись. Он повернулся к императору, и в его янтарных глазах горел живой, осмысленный огонь. — Ваше Величество, это... — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Это же бесценно. — Бесценно, — согласился Хёнджин. Он подошёл к одному из столов и взял в руки доклад, который недавно читал. Это был отчёт из северной провинции, где неурожай привёл к голоду, а голод — к волнениям. Почерк писца был ужасен, а логика изложения хромала. — Ты говоришь, что хочешь быть полезным. Скажи, ты сможешь разобрать это? Он протянул свиток Феликсу. Омега бережно, словно драгоценность, принял его из рук императора. Пробежал глазами по строчкам. Его лоб чуть наморщился, читая корявые иероглифы. — Здесь говорится о нехватке зерна в уезде Лушань, Ваше Величество, — начал он тихо. — Местный управитель просит снизить налог или прислать продовольствие, иначе... — он запнулся. — Иначе? — подтолкнул Хёнджин. — Иначе люди начнут умирать, а те, кто выживут, могут уйти в леса к разбойникам, — закончил Феликс, поднимая глаза на императора. Хёнджин смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Этот омега, этот «никчёмный» наложник из восточного крыла, только что за минуту понял суть проблемы, на которую его советники били челом уже третью седмицу, споря о формулировках указа. — А что бы ты посоветовал, Ли Феликс? — спросил император, и в его голосе не было иронии, был лишь искренний, жадный интерес. Феликс на мгновение задумался, теребя край свитка. — Я всего лишь наложник, Ваше Величество... — начал он, но Хёнджин перебил его: — Сейчас ты — мой собеседник. Отвечай. Феликс выдохнул, собираясь с мыслями. — В прошлом году в соседнем уезде Юньчэн тоже был неурожай. Управитель поступил мудро: он открыл амбары и раздал зерно под будущий урожай, установив справедливый процент. Люди не только выжили, но и смогли обработать поля на следующий год. Возврат зерна пополнил казну, — он говорил уверенно, словно цитировал выученный наизусть исторический трактат. — Если посмотреть на климатические записи за последние пятьдесят лет, засухи на севере случаются циклично, раз в семь-восемь лет. Возможно, стоит создать систему постоянных запасных амбаров, а не решать проблему каждый раз в пожарном порядке. Тишина, повисшая в библиотеке, была оглушительной. Хёнджин смотрел на Феликса так, будто видел его впервые. Перед ним стоял не просто красивый омега. Перед ним стоял ум, отточенный книгами, стратегическое мышление и память, достойная лучшего советника. «Из грязи в князи» — эта фраза обрела для него новый смысл. Император медленно обошёл вокруг Феликса, изучая его профиль, линию шеи, скрытую воротником халата, пальцы, всё ещё сжимающие свиток. Его собственный альфа инстинкт, требовавший подчинения и сладкого запаха течки, вдруг странным образом переплелся с холодным, рациональным интересом правителя. Этот омега пах не сладостью, а чем-то более сложным. Пряным, как осенние листья, с лёгкой кислинкой — запах увядающих хризантем. Не призывный, не соблазняющий. Чистый, горьковатый и... успокаивающий. — Ты читала «Записи о циклах урожайности»? — спросил Хёнджин, останавливаясь прямо за его спиной. Его голос звучал очень близко, почти над ухом. Феликс вздрогнул, но не от страха, а от неожиданной близости императора. — Да, Ваше Величество. И «Трактат о водных путях и ирригации» Ли Юаня тоже, — его голос чуть сел, но он справился с волнением. — Ли Юань был сослан за критику императорского указа, — заметил Хёнджин, проверяя его. — Он был сослан за правду, которую император оказался не готов услышать, — тихо, но твёрдо ответил Феликс. — Но вода, текущая вниз, не перестаёт быть водой от того, что кто-то называет её непокорной. Снова дерзость. Но какая! Хёнджин не сдержал усмешки. Он протянул руку и, вопреки всем правилам, взял прядь волос Феликса, пропуская её между пальцев. Волосы оказались на удивление мягкими, шелковистыми. Омега замер, но не отшатнулся. Лишь его запах на миг стал чуть более насыщенным, горьковатым — реакция на близость альфы. — Ли Феликс, — произнёс император, и его слова прозвучали как приговор и как дар одновременно. — Отныне ты будешь жить не в восточном крыле. Я велю приготовить тебе покои в малом флигеле, смежном с моими. Феликс резко обернулся, и их лица оказались опасно близко. Он смотрел на императора снизу вверх, и в его янтарных глазах плескалось изумление. Это было неслыханно. Малый флигель — это привилегия высших советников и личных секретарей, но никак не наложников. — Ваше Величество, это... это нарушит все правила, — выдохнул он. — Правила, — Хёнджин усмехнулся, отпуская его волосы, — пишутся для того, чтобы Тот, Кто на троне, мог их менять. — он сделал шаг назад, вновь становясь неприступным императором. — Ты сказал, что надеешься быть полезным. Твоя польза будет не в моей спальне, Ли Феликс. По крайней мере, не только в ней. Мне нужен тот, кто будет читать для меня. Смотреть на мир не сквозь призму лести и страха, а сквозь призму знания. Ты хочешь быть моими глазами и ушами в книгах? Ты хочешь этого? Феликс стоял, всё ещё сжимая свиток в руках. Сердце его колотилось где-то в горле. Из наложника-изгоя — в личного чтеца Императора. Путь, который он не мог вообразить даже в самых смелых своих мечтах, когда мать учила его складывать иероглифы при тусклом свете масляной лампы, рискуя наказанием. Он медленно опустился на колени и коснулся лбом пола. Но на этот раз в этом поклоне не было раболепия. Это была клятва верности. — Я хочу этого, Ваше Величество. Больше жизни. Хёнджин кивнул, принимая его поклон. За окнами библиотеки догорал закат, окрашивая небо в цвет старого золота и запёкшейся крови. В Империи зрели новые интриги, на севере назревал голод, а на юге шептались о недовольстве. Но здесь, в тишине книг, Император нашёл то, что искал неосознанно долгие годы — не просто тело для утех, а ум, способный стать ему опорой. — Поднимись, — мягко сказал он. — Идём. Я покажу тебе, где теперь твоё место. Феликс поднялся. Он чувствовал на себе тяжёлый, но не пугающий взгляд альфы. Запах ветивера смешивался с горьковатым ароматом хризантем. И в этом странном, терпком коктейле зарождалось что-то новое. Что-то, чему ещё только предстояло случиться.

***

Той же ночью, в покоях Верховного советника. Старый евнух, согнувшись в три погибели, нашёптывал новости. — Государь привёл в малый флигель того... омегу из восточного крыла. Ли Феликса. Говорят, он грамотен. Советник Пак, чьё лицо в полумраке казалось вырезанным из старого пергамента, медленно поглаживал длинную седую бороду. — Грамотный омега в покоях Императора, — пробормотал он. — Забавно. Очень забавно. — Ваше превосходительство, это угроза? — спросил евнух. — Если он начнёт влиять на указы... — Пока что это просто цветок, — перебил его советник. — Красивый и умный цветок. Но любой цветок можно сорвать. Или... отравить его корни. — он усмехнулся беззубым ртом. — Присмотри за ним. Мне нужно знать всё. О его привычках, о его разговорах с Императором. И о том, что он читает. Книги иногда опаснее мечей. Евнух поклонился и бесшумно исчез, растворившись в темноте дворцового коридора. Интрига, тонкая, как шёлковая нить, была запущена. И имя ей было — Ли Феликс. Продолжение следует...

***

Глоссарий к главе 1: · Альфа, Бета, Омега — основные гендерные роли в мире омегаверс. Альфы — доминанты, обладающие физической силой и способностью к «метке» (временной или постоянной связи с омегой). Беты — нейтральный тип, без ярко выраженных феромонных циклов. Омеги — могут иметь течку и способны к зачатию и вынашиванию детей. · Ветивер — тропическое растение, из корней которого добывают эфирное масло с тяжёлым, древесно-землистым, дымным запахом. Символизирует силу, стабильность и власть. · Наложник — мужчина-омега, официально находящийся в гареме Императора, имеющий низкий статус, но потенциально способный родить ребёнка. · Селадон — тип керамики с характерным бледно-серовато-зеленовато-голубоватым оттенком глазури (цвета нефрита или молодого лука). Высоко ценился на Востоке. · Тот, Кто Восседает на Троне Дракона — один из почтительных титулов Императора в Восточной Азии. · Царедворец — влиятельный сановник или вельможа при дворе монарха. · Чи — старая китайская единица измерения длины. В разные эпохи составлял от 23 до 33 см. В контексте истории — примерно 30 см.