Тайнопись Хризантем

Флешбэки из прошлого феликса

***

Воздух в хижине старого лекаря всегда пах одинаково — полынью, мёдом и временем. Этот запах въелся в стены, в циновки, в руки самого лекаря и, казалось, даже в его длинную седую бороду, которую маленький Феликс любил теребить, засыпая. — Деда, а почему полынь горькая? — спросил как-то шестилетний мальчик, сидя на коленях у старика и наблюдая, как тот растирает в ступке сухие листья. — А ты попробуй, — дед протянул ему травинку. Феликс лизнул кончик языка и сморщился. — Фу-у-у! Горько-горько! — Вот видишь, — дед усмехнулся в бороду. — Полынь горькая, потому что она помнит. Всю боль, которую людям полечила, всю хворь, которую выгнала. Она эту горечь в себя вбирает, чтобы человеку легче стало. Ты запомни, внучек: самое горькое часто бывает самым полезным. — А самое сладкое? — Феликс покосился на горшочек с мёдом на полке. — А самое сладкое — это лень и глупость, — дед щёлкнул его по носу. — От них толку никакого, только живот болит. — Деда, а покажешь иголки? — Феликс спрыгнул с колен и подбежал к старому сундуку, где хранились сокровища деда: пучки трав, баночки с мазями и самое заветное — кожаный мешочек с иглами для акупунктуры*. — Покажу, — дед поднялся с циновки, кряхтя. — Но сначала ответь: что такое игла? — Острая палочка, — выпалил Феликс. — Неправильно. — Дед достал из мешочка тончайшую серебряную иглу, длиной с палец. — Игла — это мостик. Смотри. Он взял руку внука и осторожно прикоснулся иглой к точке между большим и указательным пальцем. — Чувствуешь? — Немного щекотно. — А теперь закрой глаза и скажи, что у тебя в животе? Феликс послушно закрыл глаза. Похлопал ресницами. — Там... тепло как-то стало? — удивлённо сказал он. — Умница, — дед убрал иглу. — Это точка «хэ-гу» — великое вспоможение. Если надавить — боль в голове пройдёт. Если уколоть — живот успокоится. Если сильно ударить — человек сознание потеряет. А если неправильно — навредишь. Игла, внучек, это не оружие и не игрушка. Это проводник. Ты через неё свою силу передаёшь. Поэтому сначала научись чувствовать, а потом уже коли. — А я научусь? — Феликс смотрел на деда с обожанием. — Научишься, — дед погладил его по голове. — Ты в меня. У тебя руки правильные. Чуткие. Лекарями не рождаются, внучек. Лекарями становятся. Через боль, через ошибки, через бессонные ночи. Но если сердце доброе — всё получится.

***

Мать приезжала редко — раз в месяц, если позволяла погода и здоровье. Феликс всегда ждал её появления у околицы, вглядываясь в пыльную дорогу. — Мама! — закричал он однажды, завидев знакомую фигуру в скромном сером ханбоке*. Женщина прижала сына к себе, пахнущая потом дальней дороги и чем-то цветочным, нежным. — Подрос, мой веснушчатый зайчик, — она поцеловала его в макушку. — Дед не загонял совсем? — Я сам хочу! — надулся Феликс. — Я лекарем буду, как деда! — Лекарем... — мать грустно улыбнулась и посмотрела на отца, стоявшего в дверях. — Проходи, дочка, — дед кивнул. — Есть будешь? — Сначала дело, папа, — она достала из-за пазухи свёрток. — Это тебе, Феликс. Мальчик развернул ткань и ахнул. Это была книга. Настоящая, с бумажными страницами, исписанными иероглифами. — Это «Трактат о корнях и травах» старого лекаря Хвана, — сказала мать. — Мой господин (она так называла начальника уезда, у которого работала писцом) выбросил, сказал — ветошь. А я подобрала. Тут много мудрости, сынок. Дед научит читать. — Мама, а ты научи меня писать? — попросил Феликс. — Научу, — она погладила его по щеке. — Смотри. Вот иероглиф «человек». Видишь? Две ноги, две руки. Просто. Но чтобы быть человеком, мало правильно писать. Надо правильно жить. Она взяла его маленькую руку в свою и стала водить кисточкой по старой бумаге. — А вот иероглиф «омега». Видишь, он похож на цветок? Нежный, красивый, но если ветер сильный — сломается. Поэтому омегам нужна защита. — А мне нужна защита? — Феликс поднял глаза. Мать замерла на секунду, а потом прижала его к себе так крепко, что он пискнул. — Ты мой сын. Ты будешь самым сильным. Самым умным. И пусть кто-то попробует тебя сломать.

***

— Деда, а почему у меня веснушки? — спросил Феликс однажды вечером, сидя у очага и рассматривая своё отражение в старой медной миске. — Другие дети смеются. Говорят, я рябой, как куриное яйцо. Дед отложил ступку и подсел ближе. — А ты знаешь, откуда веснушки берутся? — Нет. — Это поцелуи солнца, — дед провёл корявым пальцем по щеке внука. — Солнце смотрит на землю и ищет самых добрых, самых светлых людей. А когда находит — целует их. И на память оставляют пятнышки. Чем больше пятнышек, тем больше солнце тебя любит. — Правда? — глаза Феликса расширились. — А то, — дед кивнул. — Ты посмотри на других. У кого нет веснушек — тех солнце редко целует. А ты вон какой... зацелованный. Значит, самый лучший. Феликс улыбнулся, прижимаясь к деду. — А маму солнце целовало? У неё тоже есть веснушки, только маленькие, на носу. — Целовало, — дед вздохнул. — Твоя мама... она тоже была солнечной. Пока замуж не вышла. Там, где она живёт, солнца мало. Она увядает без него. — Заберём её? — Феликс нахмурился. — Пусть живёт с нами! — Нельзя, внучек. Она теперь не свободна. Она замужем. Должна служить мужу. Такая наша доля, омежья. — Дед помолчал. — Но ты... ты запомни. Ты не просто омега. Ты — мой внук. И я научу тебя всему, чтобы ты никогда никому не служил. Чтобы тебя уважали за ум, а не использовали за тело. — А как? — Учись, — дед поднял палец. — Грамота, травы, люди. Понимать, чувствовать, думать. Если ты будешь умнее всех — никто не посмеет тобой помыкать. Запомни: сила альфы — в мышцах. Сила омеги — в голове. А голова, внучек, это самое страшное оружие.

***

Но вот детская радость была не долгой для Юноши.Тот день Феликс запомнил на всю жизнь. С утра всё было как обычно. Дед собрал травы, Феликс помогал развешивать их под крышей. Солнце светило, пахло мятой и чабрецом. Дед напевал что-то старое, тягучее. — Деда, а спой громче, — попросил Феликс. — Громче нельзя, — дед подмигнул. — Песню ветер услышит — унесёт. А она мне ещё нужна. — Зачем? — Чтобы тебя убаюкивать, когда ты станешь большим и важным, а я уже не смогу. — Ты всегда сможешь! — Феликс обнял его за ногу. А потом пришли разбойники. Феликс не понял сначала, что случилось. Просто вдруг стало шумно. Крики, топот, лязг. Дед схватил его за шкирку, как котёнка, и зашвырнул в погреб. — Сидеть! — рявкнул он так, как никогда в жизни. — Не вылезать, пока не позову! Понял?! — Деда! — Феликс заплакал. — Молчи! — дед захлопнул крышку. И стало темно. Феликс сидел в погребе среди банок с соленьями и кореньями, зажав рот руками, чтобы не закричать. Сверху доносились звуки — страшные, непонятные. Что-то падало, кто-то кричал, потом стало тихо. Очень тихо. Он сидел так долго. Может, час. Может, вечность. Пока не услышал шаги. — Феликс! — это был голос соседки, тётки Ким. — Феликс, вылезай, деточка... они ушли... Он вылез. Дед лежал у порога. Весь в красном. Глаза открыты, смотрят в небо. Рядом валялась разбитая ступка, рассыпанные травы. — Деда? — позвал Феликс тихо-тихо. — Деда, вставай... я полынь собрал... новую... ты говорил, утром надо... вставай... Тётка Ким плакала в голос, закрывая лицо фартуком. Феликс подошёл к деду, опустился на колени. Взял его руку — холодную, тяжёлую. — Деда... — прошептал он. — Ты же говорил... самое горькое — самое полезное... а почему тогда так больно? Почему? Дед молчал. Только ветер играл его седой бородой. И тут Феликс заметил — дед сжимает в другой руке походную аптечку. Ту самую, с иглами, травами, книгой. Которую никогда не выпускал из рук. Даже сейчас. Феликс забрал её. Разжал холодные пальцы, поцеловал их и прижал аптечку к груди. — Я всё выучу, деда, — прошептал он сквозь слёзы. — Всё, чему ты учил. Я буду самым умным. Самым сильным. И ты... ты будешь мной гордиться. Мать приехала на третий день. Феликс сидел на завалинке, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Аптечка деда висела на поясе, привязанная верёвкой, чтобы не потерять. Он даже спал с ней. — Сынок... — мать упала перед ним на колени, схватила в охапку. — Сыночек... я так спешила... прости... прости... — Мама, — Феликс уткнулся лицом ей в плечо и наконец-то заплакал. Не тихо, как в погребе, а громко, навзрыд, как и полагается семилетнему ребёнку, потерявшему самого родного человека. — Мама, деда... его убили... он меня спрятал... он меня спас... а сам... — Знаю, родной, знаю, — мать гладила его по спине, по растрёпанным волосам, по веснушчатой щеке. — Твой дед... он был самым лучшим. Самым мудрым. Он тебя очень любил. — А теперь... теперь я один? — Феликс поднял заплаканное лицо. — Нет, — мать сглотнула комок. — Нет, ты не один. У меня есть... есть план. Ты поедешь во дворец. Феликс замер. — Во дворец? К императору? — Да. Твой отец... ну, тот, кого ты считаешь отцом... он мой господин, у которого я служу писцом. Он помог. У него есть связи. Тебя возьмут в восточное крыло, как сироту с благородной кровью. По мне у тебя кровь писцовая, а по деду... по деду ты вообще лекарь от Бога. Это не благородно, но для дворца сойдёт. Будешь жить, учиться, может быть, даже к самому императору приблизят. — А ты? — Феликс вцепился в её руку. — Ты поедешь со мной? Мать закрыла глаза. По щеке потекла слеза. — Не могу, сынок. Я... я больна. Давно уже. Если поеду в столицу — умру в дороге. Мне здесь спокойнее. Здесь я дольше проживу. — Я не поеду без тебя! — Феликс закричал. — Не поеду! — Поедешь, — мать взяла его лицо в ладони. — Слышишь меня? Поедешь. Ради деда. Ради меня. Ради себя. Ты должен выжить. Ты должен стать сильным. Там, во дворце, у тебя будет шанс. А здесь... здесь только нищета и болезни. Я не хочу, чтобы ты умер, как дед. Понимаешь? Феликс смотрел на неё, и сердце разрывалось на части. — Я буду писать тебе, — пообещала мать. — Каждый месяц. А ты мне отвечай. Дед научил тебя читать и писать — пользуйся. И книгу его храни. В ней вся мудрость. --- Через неделю за Феликсом приехала повозка. Мать стояла у околицы, худая, бледная, но с прямой спиной. В руках — узелок с лепёшками и сушёными фруктами. — Держи, сынок. В дороге пригодится. Феликс взял узелок. Смотрел на мать и не мог насмотреться. — Мама... а ты поправишься? — спросил он с надеждой. — Поправлюсь, — соврала мать. — Обязательно поправлюсь. И мы ещё увидимся. Они оба знали, что это неправда. — Я люблю тебя, мама. — Я тебя тоже, мой веснушчатый зайчик. Больше жизни. Повозка тронулась. Феликс обернулся и смотрел, как мать машет рукой, становясь всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку на горизонте. Он прижал к груди аптечку деда и узелок с лепёшками и заплакал беззвучно, чтобы возница не слышал. Впереди был дворец...

***

конец флэшбеков.

Феликс моргнул, прогоняя видения прошлого. Перед ним всё так же лежали стопки свитков, пахло старой бумагой и чернилами, а за окном светило то же самое солнце — только теперь он сам стал взрослым, а деда и матери давно не было на этом свете. Он провёл пальцем по корешку старой книги — той самой, что дед сжимал в руке перед смертью. Потёртая кожа, потрескавшиеся листы. Но внутри — целый мир. Знания, которые никто не отнимет. — Значит, деда... — прошептал Феликс. — Ты говорил: "Самое горькое — самое полезное". Посмотрим, насколько полезным я стал. Он развернул очередной свиток — отчёт из провинции Лушань. И замер. Цифры не сходились. Феликс нахмурился, достал другой свиток, потом третий. Разложил их перед собой, как учил дед: "Смотри на всё сразу, внучек. Одна цифра — это просто цифра. Две цифры — это уже история. А три цифры — это правда". Перед ним была правда. В "голодные" годы, когда урожай в Лушаньском уезде погибал, цены на зерно... почти не росли. Совсем чуть-чуть, на какие-то жалкие проценты. А в соседнем уезде, где был точно такой же неурожай, цены взлетали в три раза. — Как так? — прошептал Феликс. — Если зерна нет, оно должно дорожать. Если оно не дорожает... значит... — Значит, зерно есть. Голос раздался так неожиданно, что Феликс подпрыгнул на месте, едва не опрокинув чернильницу. В дверях библиотеки стоял Хёнджин. Император выглядел... усталым. Под глазами тени, волосы слегка растрёпаны — верный признак того, что ночью он опять не спал, разбирая доклады. — Ваше Величество! — Феликс вскочил, поклонился. — Я не слышал, как вы вошли... — Ты был далеко, — Хёнджин подошёл ближе, глянул на разложенные свитки. — Я смотрел на тебя минуты три. Ты шевелил губами, считал что-то, хмурился... Я даже окликнуть побоялся — вдруг спугну гениальную мысль. Феликс покраснел. Веснушки на носу стали ярче. — Я просто... я нашёл кое-что странное, Ваше Величество. — Показывай. Феликс указал на цифры, объяснил свои расчёты. Хёнджин слушал молча, скрестив руки на груди. Чем дольше он слушал, тем мрачнее становилось его лицо. — Ты хочешь сказать, что управитель Лушаня... ворует? — Я хочу сказать, что зерно есть, — Феликс говорил осторожно, подбирая слова. — Куда-то оно девается. Не на рынок. Не голодающим. А раз не туда — значит, в чьи-то амбары. — В чьи? — Этого я не знаю. Но можно узнать. Хёнджин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты хочешь поехать? — Я? — Феликс растерялся. — Ваше Величество, я всего лишь наложник... я не могу... — Ты — мой советник, — перебил Хёнджин. — Неофициальный, но самый ценный. Если ты прав — а ты почти всегда прав — то этот управитель обворовывает моих людей. Моих голодающих людей. — он сжал кулаки. — Я хочу видеть его лицо, когда правда откроется. И я хочу, чтобы ты это увидел. — Но как? Я не могу просто так поехать в провинцию. Меня узнают, начнутся разговоры... — Поедешь как мой младший брат, — усмехнулся Хёнджин. — Я — богатый купец из столицы, ищу, где закупить зерно подешевле. Ты — мой помощник и лекарь, потому что у купца брат слаб здоровьем и нуждается в свежем воздухе и травах. Феликс моргнул. — Вы... вы поедете со мной? — Лично, — Хёнджин кивнул. — Я слишком долго сидел в этом дворце, слушая враньё советников. Пора своими глазами посмотреть, что творится в Империи. — Но это опасно! — вырвалось у Феликса. — Ваше Величество, вы — Император! Если с вами что-то случится... — Если со мной что-то случится, ты меня вылечишь, — улыбнулся Хёнджин. — Или иголку в нужное место воткнёшь. Ты же умеешь. Феликс не знал, смеяться или плакать. — Ваше Величество... — Хёнджин. — Что? — Когда мы одни — Хёнджин. — Император сделал шаг ближе. — Я устал от титулов. Особенно с тобой. У Феликса перехватило дыхание. От Хёнджина пахло усталостью, ветивером и чем-то тёплым, родным, от чего внутри всё переворачивалось. — Хёнджин, — прошептал он, пробуя имя на вкус. Император закрыл глаза на мгновение — словно это имя было лучшим лекарством. — Собирайся, — сказал он, открывая глаза. — Выезжаем завтра на рассвете. Инкогнито. Только ты, я и пара самых преданных стражников. — А Минхо? — вдруг спросил Феликс. — Начальник стражи восточного крыла? Он... он кажется честным. И надёжным. Хёнджин удивлённо поднял бровь. — Ты уже присмотрел себе союзников? — Я просто... чувствую, — Феликс пожал плечами. — Дед учил чувствовать людей. Минхо пахнет... правильно. — Пахнет правильно, — повторил Хёнджин, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Ревность? — Ты часто нюхаешь Минхо? — Что? — Феликс покраснел до корней волос. — Нет! Я просто... когда он мимо проходит... у альф же есть запах... я не специально... Хёнджин смотрел на него, и уголки его губ подрагивали. — Ты смешной, когда краснеешь, — сказал он наконец. — Ладно, берём твоего Минхо. Если он пахнет правильно — значит, пусть едет. — Он не мой! — возмутился Феликс. — Посмотрим, — загадочно улыбнулся Император и вышел из библиотеки, оставив Феликса в полном смятении.

***

Рассвет встретил Феликса холодным туманом, ползущим по дворцовым садам. Он не спал всю ночь. Собирал аптечку деда, перебирал травы, проверял иглы. Всё должно быть идеально. Вдруг в дороге что-то случится? Вдруг кто-то заболеет? Вдруг сам Император... — Дед, — прошептал Феликс, глядя на потёртую кожаную аптечку. — Ты меня учил, что лекарь должен быть готов ко всему. Я готов. Кажется. За дверью послышались шаги, а затем тихий стук. — Господин Феликс? — раздался приглушённый голос. — Это Минхо. Император прислал, помочь с вещами. Феликс открыл дверь. На пороге стоял Минхо — высокий, широкоплечий альфа с добрыми глазами и вечно слегка взъерошенными волосами, которые он то и дело поправлял, но без толку. Форма сидела на нём идеально, подчёркивая спортивную фигуру, но при этом во всём его облике не было ни капли той хищной альфовской надменности, к которой Феликс привык при дворе. — Доброе утро, — улыбнулся Минхо. — Выспались? — Нет, — честно признался Феликс. — Волнуюсь. — Я тоже, — Минхо понизил голос. — Император... ну, то есть "господин Хван"... впервые из дворца выезжает инкогнито. Если что-то пойдёт не так... — Не пойдёт, — твёрдо сказал Феликс. — Я не позволю. Минхо посмотрел на него с уважением. — А вы смелый, господин Феликс. Не каждый омега скажет "я не позволю" в ситуации, где альфы паникуют. — Меня дед учил, — Феликс похлопал по аптечке. — Он говорил: "Неважно, кто ты — альфа, бета или омега. Важно, кто ты внутри. Если внутри ты трус — ты трус. Если внутри ты воин — ты воин. Остальное — одежда". — Мудрый был дед, — кивнул Минхо. — Мой отец тоже... хотя он альфа чистокровный, а говорил похоже. "Не носом чуй, Минхо, а сердцем". Только я тогда не понимал. А теперь понимаю. Феликс улыбнулся. С Минхо было легко. Рядом с ним не нужно было играть роль, не нужно было притворяться слабым или покорным. Он принимал Феликса таким, какой тот есть. — Пойдёмте, — сказал Минхо, подхватывая аптечку и небольшой узелок с вещами. — Господин Хван уже ждёт у задних ворот. И очень нервничает, судя по тому, как он меряет шагами дорогу. — Император нервничает? — удивился Феликс. — Все нервничают, когда впервые за много лет выходят из клетки, — философски заметил Минхо. — Даже если клетка золотая.

***

У задних ворот их действительно ждал Хёнджин. Одет он был непривычно — в простую тёмную одежду купца, без вышивки, без украшений, без короны. Волосы собраны в низкий хвост, на поясе — не церемониальный меч, а обычный, охотничий. Феликс даже замер на мгновение — так непривычно и одновременно... красиво выглядел Император. — Долго, — буркнул Хёнджин, но в его глазах плясали смешинки. — Я уж думал, вы решили оставить меня одного разбираться с ворами. — Простите, господин Хван, — Феликс поклонился с улыбкой. — Я собирал аптечку. Вдруг в дороге кто-то поранится или заболеет. — Заболеет? — Хёнджин прищурился. — Это ты на меня намекаешь? Что я без тебя пропаду? — Я намекаю, что без меня вы пропадёте, — серьёзно кивнул Феликс. — Кто вам ещё эликсир от головной боли сварит? Минхо, стоящий сзади, поперхнулся и закашлялся, пряча усмешку. Хёнджин посмотрел на Феликса долгим взглядом, а потом вдруг улыбнулся — открыто, тепло, совсем не императорски. — Садись в повозку, нахал, — сказал он. — Поехали.

***

Дорога заняла три дня. Три дня, которые Феликс запомнил на всю жизнь. Они ехали через леса и поля, останавливались в деревнях, ночевали в гостиницах. Хёнджин впервые за долгие годы видел свою страну не из окон дворца, а вблизи — с её грязью, нищетой, но и с её красотой. — Я не знал, что так пахнет лес после дождя, — сказал он однажды вечером, сидя у костра. Минхо отошёл проверить лошадей, и они остались вдвоём. — Во дворце всё прилизанное, приглаженное. Даже воздух. — А здесь настоящий, — кивнул Феликс, помешивая похлёбку в котелке. — Дед говорил: "Настоящая жизнь пахнет потом, землёй и травой. А всё остальное — декорации". — Твой дед был мудр, — Хёнджин смотрел на огонь. — Жаль, я не застал его. — Он бы вас невзлюбил, — вдруг сказал Феликс. — Почему? — удивился Хёнджин. — Потому что вы Император, — Феликс усмехнулся. — Дед не доверял власти. Говорил: "Те, кто наверху, забывают, что внизу люди. А люди хотят есть, пить и не мёрзнуть зимой. Всё остальное — для них пустой звук". Хёнджин замолчал, обдумывая его слова. — А ты? — спросил он тихо. — Ты меня... не за людей считаешь? Феликс поднял на него глаза. В свете костра его веснушки казались россыпью золота. — Вы... ты... — он поправился, вспомнив, что они сейчас на "ты". — Ты другой. Ты слушаешь. Ты хочешь знать правду. Дед бы это оценил. Хёнджин протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Феликс замер. — А ты? — повторил Император. — Ты меня... ценишь? Не как Императора, а как... просто человека? Сердце Феликса забилось где-то в горле. — Ты... ты всё, что у меня есть, — прошептал он. — Кроме дедовой книги. — А дедова книга на первом месте? — в глазах Хёнджина мелькнула знакомая искорка ревности. — Книга не спорит, не ревнует и не задаёт глупых вопросов, — парировал Феликс. Хёнджин фыркнул, отдёрнул руку. — Нахал. — Сам таким воспитал, — улыбнулся Феликс. — Похлёбка готова. Будешь? — Буду. Они ели молча, глядя на звёзды. Где-то вдалеке ухала сова, стрекотали цикады, пахло костром и ночным лесом. И Феликс впервые за долгое время почувствовал себя... счастливым.

***

Утро второго дня пути встретило их промозглым туманом и запахом мокрой земли. Феликс проснулся первым — привычка, въевшаяся с детства, когда дед будил его затемно: "Травы, внучек, утром самые сильные. Пока солнце не высушило росу — надо собирать". Он вылез из повозки, зябко кутаясь в плащ. Туман стелился по земле белым молоком, скрывая дорогу, деревья, весь мир. — Не спится? Голос раздался из белой мглы, и Феликс вздрогнул. Из тумана проступила фигура Хёнджина — тоже закутанного в плащ, с каплями росы на волосах. — Вы... ты тоже рано, — поправился Феликс. — Я вообще почти не спал, — признался Хёнджин, подходя ближе. — Непривычно. В повозке жёстко, пахнет сеном, и где-то рядом храпит Минхо. — Минхо не храпит, — улыбнулся Феликс. — Я проверял. — Ты проверял, как храпит Минхо? — бровь Хёнджина поползла вверх. — Я проверял, не замёрз ли он, — Феликс закатил глаза. — Он альфа, но ночью все мёрзнут одинаково. Дед говорил: "Самый сильный воин может умереть от простуды, если дурак". Я накинул на него одеяло. Всё. — Ты накинул одеяло на Минхо, — медленно повторил Хёнджин. — Посреди ночи. Подошёл к спящему альфе и накрыл его одеялом. — Ты ревнуешь? — Феликс прищурился. — Я? Ревную? К Минхо? — Хёнджин фыркнул. — С чего бы? — Не знаю, — Феликс пожал плечами, пряча улыбку. — Может, потому что он красивый. И альфа. И начальник стражи. И вообще... — Кто красивый? — перебил Хёнджин. — Минхо? Этот взъерошенный медведь, который вечно поправляет волосы и у него ничего не получается? — Ты описал самого себя, — заметил Феликс. — Когда нервничаешь. Хёнджин открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я не нервничаю. — Нервничаешь, — Феликс шагнул ближе. — И да, я проверяю, как спят другие. Потому что я лекарь. И если кто-то замёрзнет или заболеет в дороге, отвечать мне. А не тебе. Понял? Они стояли почти вплотную. Туман клубился вокруг, скрывая их от всего мира. Хёнджин смотрел на Феликса сверху вниз, и в его глазах было что-то странное — смесь ревности, восхищения и чего-то ещё, горячего, от чего у Феликса внутри всё переворачивалось. — Ты невыносим, — выдохнул Хёнджин. — Знаю, — кивнул Феликс. — Дед говорил: "Если ты невыносим — значит, ты личность. Терпимых все любят, но быстро забывают". Хочешь меня забыть? — Нет, — голос Хёнджина сел до хрипоты. — Не хочу. Он потянулся к Феликсу, но в этот момент туман разорвал оглушительный чих. — Апчхи! Оба подскочили друг от друга, как ошпаренные. Из повозки высунулась лохматая голова Минхо. Глаза у него были заспанные, волосы торчали во все стороны, нос красный. — Чего это вы тут стоите? — пробормотал он. — Холодно же. Заболеете ведь. Апчхи! — Ты простудился? — Феликс мгновенно переключился в режим лекаря, подлетая к Минхо. — Дай руку. Пульс проверить. Голова болит? Горло? — Я... апчхи! — Минхо чихнул снова, чуть не сбив Феликса с ног. — Да нормально всё, просто... — Молчи, — Феликс уже рылся в аптечке. — Вот, пей. Настой эхинацеи* и имбиря. Заешь мёдом. И сиди в повозке, не высовывайся. Ещё раз чихнёшь — уколю иглой в точку "большого оздоровления". Она хоть и полезная, но очень больная. Минхо послушно принял склянку, выпил, сморщился. — Гадость какая... — Лекарство не обязано быть вкусным, — назидательно сказал Феликс. — Дед говорил: "Самое горькое — самое полезное". Сиди. Он захлопнул дверцу повозки и обернулся к Хёнджину. — Что? Хёнджин смотрел на него с выражением, которое Феликс не мог прочитать. — Ты когда говоришь про деда, у тебя глаза светятся, — тихо сказал он. — Это красиво. Феликс почувствовал, как щёки заливает краска. — Я... это просто... — Знаю, — Хёнджин улыбнулся. — Поехали. До Лушаня полдня пути. --- К полудню туман рассеялся, и перед ними открылись лушаньские земли. Феликс смотрел на поля и хмурился. — Что-то не так, — сказал он, прищурившись. — Что именно? — Хёнджин тоже всматривался вдаль. — Поля пустые. Должна быть зелень, хоть какая-то. А тут... выжженная земля. Но дождя давно не было, пожаров тоже. Почему тогда... Он не договорил. Впереди показалась деревня. Или то, что от неё осталось. Хижины стояли покосившиеся, крыши провалились. На улицах — ни души. Только ветер гонял перекати-поле да где-то скрипела несмазанная калитка. — Где люди? — прошептал Минхо, выглядывая из повозки. — Ушли, — тихо ответил Феликс. — Или умерли. Он спрыгнул на землю, подошёл к ближайшей хижине. Заглянул внутрь. Пусто. На столе — глиняная миска с заплесневелой кашей. Рядом — детская тряпичная кукла. Феликс взял куклу в руки. Сердце сжалось. — Дед рассказывал, — глухо сказал он. — В голодные годы сначала съедают запасы, потом скот, потом собак и кошек. Потом кору с деревьев. А потом... потом умирают. Он повернулся к Хёнджину. В глазах стояли слёзы. — Ты понимаешь? Это не просто цифры в отчётах. Это люди. Это дети. Которые играли в эту куклу. А теперь их нет. Потому что какой-то... какой-то... — Тихо, — Хёнджин подошёл и обнял его. Прямо там, посреди мёртвой деревни, прижал к себе, погладил по спине. — Я знаю. Я всё знаю. Мы найдём этого человека. И он заплатит. Феликс уткнулся лицом ему в плечо и замер. Плакать не хотелось. Хотелось убивать. Но дед учил: "Гнев — плохой советчик. Гнев застилает глаза. А лекарь должен видеть ясно". Он отстранился, вытер глаза. — Идём дальше. Надо найти живых. Они должны быть где-то.

***

Живые нашлись в соседней деревне, за лесом. Там тоже было голодно, но люди ещё держались. Увидев повозку, они сначала шарахнулись — чужаков не жаловали. Но когда Феликс вышел и заговорил с ними на их языке, просто, без высокомерия, они оттаяли. — Лекарь? — старая женщина схватила его за рукав. — Господин лекарь, у меня внучка... третью ночь не спит, кашляет, кровью харкает... — Ведите, — кивнул Феликс. Он провёл в деревне весь день. Осматривал детей, лечил стариков, раздавал травы. Хёнджин помогал — таскал воду, колол дрова, разговаривал с мужиками. Минхо стоял на стрёме, но тоже не выдержал — пошёл чинить прохудившуюся крышу одной из изб. — Ты чего это? — спросил его местный дед, глядя, как начальник стражи ловко орудует молотком. — Помогаю, — буркнул Минхо. — Руки не отвалятся. — А ты чей будешь? Не местный. — Я с купцом приехал, — Минхо кивнул в сторону Хёнджина. — Вон тот, красивый, хозяин. А тот, с веснушками, его брат-лекарь. — Лекарь добрый, — дед одобрительно крякнул. — Моего внука посмотрел, трав дал. Сказал, выживет. А то в уездном городе лекарь за деньги смотрит, а денег у нас нету... — А в уездном городе много зерна? — как бы невзначай спросил Минхо. Дед сплюнул. — Зерна там — тьма. Амбары ломятся. А нам не дают. Управитель говорит — неурожай, нету. А сам, говорят, на сторону продаёт, в другие провинции. По тройной цене. А мы тут подыхай. Минхо переглянулся с Хёнджином, который как раз проходил мимо. — Понятно, — сказал Хёнджин тихо. — Очень понятно.

***

Вечером, когда стемнело, они собрались в повозке на совет. — Амбары полны, — говорил Минхо, помешивая кашу в котелке. — Местные подтвердили. Управитель держит зерно, людям не даёт, а на сторону толкает. — Сколько у него людей? — спросил Хёнджин. — Стражи человек двадцать. Но они наёмные, за деньги. Если управителя не станет — разбегутся. — Мы не можем просто ворваться и убить его, — вмешался Феликс. — Нам нужны доказательства. Документы. Чтобы потом, когда вернёмся в столицу, предъявить всё официально. — Документы у него в усадьбе, — кивнул Минхо. — Я разведал. Усадьба за городом, охраняется, но не сильно. Можно проникнуть ночью. — Я пойду, — сказал Феликс. Два голоса рявкнули одновременно: — Нет! Хёнджин и Минхо переглянулись. — Ты омега, — начал Минхо. — Если тебя поймают... — Если меня поймают, я скажу, что я лекарь, пришёл лечить кого-то, — спокойно ответил Феликс. — А если поймают тебя, альфу, да ещё и с мечом — сразу заподозрят. К тому же, я мелкий, тихий, пролезу куда надо. И у меня есть вот это. Он показал иглу. — Одна — чтобы усыпить. Две — чтобы убить. Дед учил. Хёнджин сжал кулаки. — Я не пущу тебя одного. — А я и не одна, — Феликс посмотрел на него. — Ты будешь снаружи. Если что-то пойдёт не так — подашь сигнал. Минхо — прикрывает с другой стороны. — Ты всё продумал, да? — Хёнджин криво усмехнулся. — Дед говорил: "Если собрался воровать — спланируй так, чтобы в тюрьму сел сторож, а не ты". Я не воровать иду. Я правду искать. Но принцип тот же.

***

Ночь была тёмная, безлунная — лучшее время для вылазок. Феликс крался вдоль забора усадьбы, прижимаясь к земле. Аптечка висела на поясе, в руке — игла наготове. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставлял себя дышать ровно. Дед учил: "Страх — это нормально. Страх помогает выжить. Главное — чтобы страх не застилал глаза". Он нашёл лазейку в заборе — прогнившая доска, за которой никто не следил. Протиснулся внутрь, замер, прислушался. Тишина. Только где-то лаяла собака, но далеко. Усадьба спала. Феликс двинулся к главному дому. Крался от куста к кусту, от тени к тени. Вспомнил, как в детстве они с дедом играли в "разведчиков" — дед прятал в лесу "секретные документы" (старые рецепты), а Феликс должен был их найти, не попавшись. Тогда это была игра. Теперь — реальность. Вот и дом. Окно на первом этаже было приоткрыто — видимо, кто-то забыл закрыть. Феликс подтянулся, заглянул внутрь. Кабинет. На столе — бумаги. Много бумаг. Он перелез через подоконник, бесшумно спрыгнул на пол. Подошёл к столу, развернул первый свиток. И замер. Это были списки. Имена. Даты. Количество зерна. Цены. И пометки на полях: "Отправлено в провинцию Чжэцзян, цена 500 лян за мешок". Рядом — другой список: "Выдано местным — 0". Феликс почувствовал, как внутри закипает ярость. Вот оно. Доказательства. Этот человек обворовывал голодных людей, продавал зерно на сторону, а тут, в отчётах для столицы, писал про "неурожай и нехватку". Он начал сворачивать свитки, чтобы забрать с собой. — А я думал, крысы. Голос раздался за спиной. Феликс обернулся. В дверях стоял управитель. Толстый, лоснящийся, в дорогом халате. В руке — нож. Глаза — злые, пьяные. — Крыса попалась, — осклабился он. — А ну иди сюда, мелюзга. Посмотрим, что ты за птица. Феликс отступил на шаг, нащупывая иглу на поясе. — Я лекарь, — сказал он спокойно. — Заблудился. Искал, где переночевать. — Лекарь? — управитель рассмеялся. — Лекари по ночам в окна не лазят. А ну покажись. Он шагнул вперёд, и свет лампы упал на лицо Феликса. Управитель замер. — Омега, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул хищный огонь. — Какой красивый омега... и веснушки... редкость... Иди сюда, малыш, я тебя не обижу... Он двинулся на Феликса, расставив руки. Феликс не отступал. Он ждал. Рука с иглой была готова. — Иди сюда, — управитель потянулся к нему, схватил за плечо. И в этот момент Феликс ударил. Игла вошла точно в точку "усмирения буйного" — так учил дед. Шея, чуть ниже уха, между мышцей и артерией. Управитель охнул, глаза его закатились, и он рухнул на пол как подкошенный. — Дед говорил: "Никогда не дерись с тем, кто сильнее. Используй голову", — прошептал Феликс, вытирая иглу о халат поверженного врага. — Спасибо, деда. Он забрал свитки, вылез в окно и побежал к забору. — Феликс! — раздался шёпот из темноты. — Сюда! Хёнджин. Он не выдержал, пошёл за ним, нарушив все планы. — Я всё взял, — выдохнул Феликс, прижимая к груди свёрток с бумагами. — Управитель спит. Надолго. — Умница, — Хёнджин схватил его за руку. — Бежим. Они рванули к забору, перелезли, упали в траву по ту сторону. — Живы? — Минхо вынырнул из кустов. — Целы? — Живы, — Феликс улыбался, несмотря на бешеное сердцебиение. — Доказательства у меня. — Тогда валим отсюда, — Минхо подтолкнул их к повозке. — Быстро. Они запрыгнули в повозку, и лошади рванули в темноту, прочь от усадьбы, прочь от города, прочь от всего этого кошмара.

***

Утро застало их в двадцати ли от Лушаня, в маленькой рощице у ручья. Феликс разложил добытые свитки на траве, разглаживая помятые уголки. Хёнджин сидел рядом на корточках, изучая цифры и имена. Лицо его становилось всё мрачнее с каждой прочитанной строкой. — Этого достаточно, — сказал он наконец, откладывая последний свиток. — Более чем. Здесь имена покупателей, даты, суммы. И рядом — фальшивые отчёты в столицу. Он не просто вор. Он предатель. — Что теперь будет с людьми в тех деревнях? — тихо спросил Феликс, глядя на воду в ручье. — Которые умирали, пока он продавал зерно. Хёнджин помолчал. — Я прикажу открыть амбары. Немедленно. И пришлют зерно из соседних провинций, пока не вырастет новый урожай. Они выживут. — Выживут, — эхом повторил Феликс. — А та девочка с куклой? Которая умерла в той деревне? Она уже не выживет. Хёнджин сжал кулаки. — Я не могу вернуть мёртвых, Феликс. Но я могу сделать так, чтобы виновные заплатили. И чтобы такое не повторилось. — Знаю, — Феликс поднял на него глаза. В них не было слёз, только усталость и какая-то глубокая, взрослая печаль. — Дед говорил: "Лекарь лечит живых. Мёртвым уже не поможешь. Но если ты спасёшь хотя бы одного — ты уже не зря жил". Вы... ты спасёшь многих. Хёнджин смотрел на него и чувствовал странное, щемящее чувство в груди. Этот омега, такой молодой, такой хрупкий на вид, нёс в себе мудрость, достойную столетнего старца. — Твой дед был удивительным человеком, — сказал он. — Был, — Феликс погладил потёртую аптечку. — Но я всё, что от него осталось. Кроме книги. Поэтому я должен жить так, чтобы он гордился. — Ты живёшь, — твёрдо сказал Хёнджин. — И я... я сделаю всё, чтобы у тебя была возможность жить дальше. Делать добро. Лечить. Помогать. Ты заслуживаешь этого. Феликс улыбнулся — светло, тепло, чуть грустно. — Спасибо. Они сидели у ручья, слушая журчание воды и пение птиц. Между ними было теплое, доверительное молчание — то, которое бывает между людьми, прошедшими через опасность вместе. — Надо возвращаться, — нарушил тишину Хёнджин. — Я пошлю гонца с приказом арестовать управителя. А сами поедем в столицу другим путём, чтобы не нарваться на его людей, если они хватятся. — Минхо! — позвал Феликс. — Поехали! Из-за повозки высунулась лохматая голова начальника стражи. Он сидел там всё это время, деликатно не мешая их разговору, и, кажется, даже задремал. — А? Что? Уже? — Минхо вскочил, отряхиваясь. — Я готов. Лошади напоены, повозка проверена. Можно ехать. — Ты когда успел? — удивился Феликс. — Пока вы тут секретничали, — Минхо зевнул. — Я альфа или где? Надо делом заниматься. Хёнджин фыркнул. — Хороший ты альфа, Минхо. Редкий. — Стараюсь, — Минхо козырнул, но в глазах его плясали смешинки. — А вы, господин Хван, тоже ничего. Для купца. — Для купца? — Хёнджин приподнял бровь. — Ну да, — Минхо пожал плечами. — Купцы обычно только о деньгах думают. А вы о людях. Редкость. Феликс рассмеялся — впервые за последние дни легко, свободно. — Минхо, ты бесценен. — Знаю, — Минхо довольно улыбнулся. — Ладно, поехали, философы. Дорога дальняя. Они забрались в повозку, и лошади тронулись, увозя их прочь от Лушаня — в столицу, к новой жизни, новым испытаниям и новым встречам. Феликс смотрел на проплывающие мимо поля и думал о деде. О том, как тот учил его различать травы, чувствовать пульс, читать между строк. О том, как говорил: "Самое горькое — самое полезное". Сегодня Феликс понял, что дед был прав. Горечь потерь, горечь увиденной несправедливости — она делала его сильнее. И теперь он знал точно: он будет делать всё, чтобы таких мёртвых деревень было меньше. А рядом сидели двое — Император, скрывающийся под личиной купца, и странный альфа, который чинит крыши и разговаривает с крестьянами как с равными. И Феликс вдруг понял, что впервые за долгое время он не один. — Деда, — прошептал он, глядя на небо. — У меня получилось. Я не один. Ветер качнул ветки придорожных ив, словно кто-то невидимый погладил его по голове...

***

Обратная дорога в столицу заняла четыре дня. Феликс настоял на том, чтобы ехать медленно — в попутных деревнях он останавливался, осматривал больных, раздавал травы, учил местных бабок простым рецептам. Хёнджин не возражал. Он смотрел, как Феликс работает, и в его глазах появлялось что-то тёплое, почти гордое. — Он как огонь, — сказал однажды Минхо, наблюдая за Феликсом, который возился с чумазым мальчишкой, разбившим коленку. — Горит весь. И другим тепло. — Горит, — согласился Хёнджин. — Лишь бы не сгорел. — Не сгорит, — Минхо покачал головой. — Такие не сгорают. Они других греют, а сами... сами знаешь. — Что? — А ничего, — Минхо улыбнулся загадочно. — Поживём — увидим.

***

В столицу въехали на закате. Феликс смотрел на знакомые стены, на башни дворца, на золотые крыши, и чувствовал странное — будто вернулся домой после долгого путешествия. Хотя домом это место не было никогда. Просто... здесь был Хёнджин. Здесь была его комната, его книги, его аптечка на столике. Здесь он теперь жил. — Устал? — спросил Хёнджин, когда они спешились у задних ворот. — Немного, — признался Феликс. — Хочу в баню и спать. — Иди, — Хёнджин кивнул. — Завтра доложим совету. А сегодня отдыхай. Ты заслужил. Феликс поклонился и направился в малый флигель. Но не дошёл. На полпути его окликнул знакомый голос: — Господин Феликс! Он обернулся. К нему бежала одна из служанок восточного крыла — запыхавшаяся, взволнованная. — Господин Феликс, там... там новый наложник... его сегодня привезли... он плачет всё время, не ест, не пьёт... мы не знаем, что делать... может, вы поможете? Феликс вздохнул. Баня подождёт. — Веди, — сказал он.

***

Восточное крыло встретило его знакомыми запахами — благовония, женские духи, лёгкая затхлость закрытых помещений. Феликс прошёл по коридору мимо дверей, за которыми жили омеги, и остановился у самой дальней. — Здесь, — служанка приоткрыла дверь. — Он не хочет никого видеть. — Оставь нас, — Феликс шагнул внутрь. В комнате было темно — шторы задёрнуты, свечи не горели. На кровати, сжавшись в комок, сидел юноша. Совсем молодой, почти мальчик. Худой, бледный, с огромными испуганными глазами. — Не подходи, — прошептал он, когда Феликс сделал шаг. — Не трогай меня. — Я не трону, — Феликс опустился на пол, чтобы быть на одном уровне с ним. — Я просто посижу рядом. Можно? Юноша молчал, но в его глазах мелькнуло удивление. Обычно старшие омеги сразу начинали командовать, учить жизни, заставлять делать то-то и то-то. А этот... просто сидит? — Меня зовут Феликс, — сказал он тихо. — Я тоже живу здесь. В восточном крыле. Правда, меня часто нет — я в библиотеке, у Императора... но комната у меня тут. — Ты... ты тот самый Феликс? — юноша поднял голову. — О котором говорят? — Смотря что говорят, — усмехнулся Феликс. — Если что хорошее — может, и я. Если плохое — точно не я. — Говорят, ты грамотный, — юноша смотрел на него с робким любопытством. — И Император тебя слушает. И ты лечишь людей. — Лечу, — кивнул Феликс. — А ты как здесь оказался? Юноша опустил глаза. — Меня продали. Отец проигрался в кости. Долг был большой. А я... я единственный омега в семье. Вот и продали. — Как звать? — Джисон. Хан Джисон. — Красивое имя, — Феликс улыбнулся. — Послушай, Джисон. Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не знаю. Дворец — место сложное. Здесь и убить могут, и вознести до небес. Но я... я могу быть рядом. Если захочешь. Поговорить, помолчать, травы дать, если заболеешь. Я не лезу без спроса. Просто знай: я есть. Джисон смотрел на него долгим взглядом. А потом вдруг разрыдался — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в колени. Феликс не двигался. Не обнимал, не гладил по голове. Просто сидел рядом, молча. Потому что дед учил: "Когда человек плачет — не лезь. Просто будь рядом. Он сам подойдёт, если захочет". Джисон проплакал долго. А потом, когда слёзы кончились, поднял голову и прошептал: — Спасибо. — За что? — Что не лезешь. Все лезут. Все говорят, что делать, как жить, кого бояться. А ты просто... сидишь. — Я умею, — улыбнулся Феликс. — Дед научил. — Твой дед, наверное, был хорошим человеком. — Был, — Феликс кивнул. — Ладно. Давай-ка я тебя осмотрю. Ты бледный очень, не ешь ничего. С голодухи заболеть можно. А я лекарь, мне положено. Он достал аптечку, и Джисон впервые за долгое время улыбнулся — робко, неуверенно, но улыбнулся.

***

На следующее утро Феликс зашёл проведать Джисона. Тот уже не сидел в темноте — шторы были раздвинуты, в комнате горела свеча, а сам Джисон пытался расчесать спутанные волосы, но у него плохо получалось. — Давай помогу, — Феликс забрал гребень. — У меня у самого такие же вечно путаются. Веснушки ещё туда-сюда, а волосы — беда. — У тебя красивые волосы, — тихо сказал Джисон. — И веснушки красивые. Тебе идёт. — Тебе тоже идёт быть не в темноте, — Феликс ловко распутывал колтуны. — Ты вообще красивый, Джисон. У тебя глаза как у оленёнка — большие, испуганные, но добрые. Такие нравятся альфам. — Я не хочу нравиться альфам, — Джисон сжался. — Понимаю, — Феликс кивнул. — Но придётся. Ты во дворце. Здесь всё вертится вокруг альф. Но ты не обязан им нравиться всем. Достаточно одного. Или ни одного. Ты сам выбираешь. — Сам? — Джисон горько усмехнулся. — Меня продали, как вещь. Что я могу выбирать? — Всё, — твёрдо сказал Феликс. — Ты можешь выбрать, как относиться к тому, что случилось. Можешь выбрать, плакать тебе или смеяться. Можешь выбрать, кому открыться, а кому — нет. Это у тебя не отнимут. Никогда. Джисон задумался. — Ты странный, — сказал он наконец. — Ты говоришь такие вещи... которых никто не говорит. — Дед научил, — улыбнулся Феликс. — Ладно, пошли завтракать. Я тут знаю одно место, где кормят не отравой. Повариха там добрая, меня любит. Он взял Джисона за руку и повёл в свою любимую маленькую столовую, где пахло свежим хлебом и мёдом.

***

В столовой уже кто-то был. За столом сидел Минхо, изящно прихлёбывая чай. Он был безупречен — идеально уложенные волосы, безупречная форма, ни единой складочки. Даже пальцы, держащие чашку, казались произведением искусства. Феликс знал, почему половина дворца сохнет по этому альфе. Минхо был красив той редкой, аристократической красотой, которая не нуждается в украшениях. Высокий, статный, с точеными чертами лица и глубокими, как омуты, глазами. При этом он совершенно не кичился своей внешностью — держался просто, с достоинством, но без надменности. Увидев Феликса, Минхо поднял голову, и его взгляд скользнул по вошедшим, задержавшись на Джисоне. Задержался. И застыл. Чашка замерла в воздухе. — Минхо? — Феликс подошёл ближе. — Ты чего? Минхо моргнул, поставил чашку на стол, встал — плавно, грациозно, как танцор. Поклонился. — Господин Феликс. И... ваш спутник? — Это Джисон, — Феликс представил. — Хан Джисон. Новый наложник. Джисон, это Ли Минхо, начальник стражи восточного крыла. И вообще красавец, как видишь. Полдворца по нему сохнет, но он держится молодцом. — Феликс! — Минхо покраснел — и это было удивительно, как на таком идеальном лице вообще может появляться румянец. — Зачем ты так? — Правду говорю, — Феликс пожал плечами. — Садитесь, Джисон. Каша тут отличная. Джисон сел за стол, но сам не заметил, как смотрит на Минхо. Этот альфа был... другим. Не таким, как те, кого он видел раньше. В нём не было хищной, давящей силы, от которой хочется сжаться в комок. Была уверенность, спокойствие, какая-то внутренняя чистота. И красота. Невероятная, почти пугающая красота. Минхо поймал его взгляд и улыбнулся — открыто, тепло, чуть смущённо. — Приятно познакомиться, господин Хан. — Джисон, — поправил тот, сам удивляясь своей смелости. — Просто Джисон. Я не... я ещё не привык к титулам. — Тогда просто Минхо, — кивнул альфа. — Ешьте... ешь кашу. Она очень вкусная. Я всегда тут завтракаю. — Почему? — спросил Джисон. — Тихо здесь, — Минхо обвёл взглядом пустую столовую. — И повариха добрая. Не жалеет добавки. А я люблю поесть. Он снова улыбнулся, и Джисон почувствовал, как внутри тает ледяной комок страха, который жил там с момента продажи. — Ты не похож на других альф, — вырвалось у него. Минхо удивлённо поднял бровь. — В хорошем смысле? Или в плохом? — В хорошем, — Джисон покраснел. — Ты... ты не пугаешь. — Это потому что я хороший, — Минхо пододвинул к нему тарелку с орехами. — Ешь. Я орехи люблю. Ты любишь орехи? — Не знаю, — Джисон пожал плечами. — Меня никто никогда не угощал орехами. — Ну вот, сейчас узнаешь, — Минхо насыпал ему целую горсть. — Это вкусно. Я проверял. Феликс смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Вот оно. То самое. То, о чём дед говорил: "Иногда люди встречаются и сразу понимают — свои. Не потому, что похожи. А потому что рядом с ними можно быть собой". Он тихонько вышел, оставив их вдвоём.

***

Следующие дни Джисон и Минхо встречались почти каждый день. Сначала случайно — в столовой, в саду, у колодца. Потом уже не случайно. Минхо находил поводы зайти в восточное крыло: проверить посты, сменить караул, убедиться, что "всё в порядке". — Ты каждый день проверяешь один и тот же пост, — заметил как-то Феликс. — Так положено, — Минхо поправил безупречный воротник формы. — Положено раз в три дня, — улыбнулся Феликс. — Я устав читал. — Ты много читаешь, — Минхо усмехнулся уголком губ. — Иди книжки читай. — Иду, — Феликс подмигнул ему и ушёл, оставив Минхо у поста, мимо которого как раз проходил Джисон. — Ты сегодня особенно красивый, — сказал Джисон, останавливаясь рядом. Минхо моргнул. Он привык к комплиментам — их было столько, что хоть пруд пруди. Но от Джисона они звучали... иначе. Искренне. Без намёка на лесть или желание что-то получить. — Спасибо, — сказал он просто. — Ты тоже. — Я? — Джисон удивился. — Я страшный, тощий, глаза заплаканные... — Красивый, — перебил Минхо. — Очень. И глаза у тебя... как у оленёнка. Добрые. И чистые. Таких глаз я давно не видел. Джисон покраснел и опустил голову. — Ты это... не шутишь? — Я никогда не шучу про красоту, — серьёзно ответил Минхо. — Тем более про твою. Они стояли посреди коридора, и служанки, проходившие мимо, оборачивались — такая красивая была эта пара. Идеальный, словно выточенный из мрамора альфа и хрупкий, нежный омега с глазами, полными надежды. — Минхо, — сказал Джисон тихо. — А? — Можно я буду приходить к тебе на пост? Просто... стоять рядом? Не мешать? — Мешать? — Минхо улыбнулся так широко и счастливо, что у Джисона перехватило дыхание. — Ты никогда не будешь мешать. Приходи. Всегда.

***

Через неделю Джисон уже не прятался в тёмной комнате. Он гулял по саду, разговаривал с другими наложниками (Феликс познакомил его с самыми безобидными), помогал Феликсу сушить травы и даже начал учиться читать. — Ты быстро схватываешь, — удивился Феликс, когда Джисон без ошибок написал свой первый иероглиф. — Меня мать немного учила, до того как... ну, до всего, — Джисон опустил глаза. — Она говорила, грамота — это единственное, что у меня не отнимут. — Твоя мать мудрая женщина, — кивнул Феликс. — Моя тоже так говорила. И дед. — А где они сейчас? — Мать умерла, — Феликс помолчал. — Через год после того, как меня во дворец отправили. Я узнал уже потом, через письмо от соседей. А деда... деда убили разбойники, когда я маленький был. — Прости, — Джисон коснулся его руки. — Ничего, — Феликс улыбнулся. — Они со мной. Вот тут, — он прижал руку к сердцу. — И в книге деда. И в аптечке. Они всегда со мной. Джисон задумался. — А Минхо... — начал он и замялся. — Что Минхо? — Он... он такой красивый. Таких, как он, наверное, тысячи омег мечтают заполучить. А он со мной разговаривает. Просто так. Зачем? — Затем, что ты ему нравишься, — прямо сказал Феликс. — Не может быть. — Может, — Феликс взял его за руку. — Слушай меня, Джисон. Минхо не такой, как другие альфы. Он, когда на тебя смотрит, у него глаза светятся. Как у меня, когда я книгу деда читаю. Это не похоть. Это... это что-то другое. Я не знаю, как объяснить. Но оно настоящее. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — Феликс улыбнулся. — Дед говорил: "Самое главное — не глазами смотреть, а сердцем". Я смотрю сердцем. И вижу: Минхо тебя любит. По-настоящему. Джисон выдохнул. — А если я ошибусь? — Ошибаться — это нормально, — Феликс пожал плечами. — Страшно не ошибиться. Страшно — не попробовать. А если не попробуешь — будешь всю жизнь жалеть. Что лучше: пожалеть о том, что сделал, или о том, что не сделал? Джисон молчал долго. А потом вдруг встал. — Я пойду к нему. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — Джисон кивнул. — Спасибо, Феликс. — Иди, — Феликс махнул рукой. — И не забудь: если что — я рядом. Джисон улыбнулся и выбежал из комнаты.

***

Минхо стоял на посту у восточных ворот, когда увидел бегущего к нему Джисона. — Ты чего? — удивился он, поправляя и без того идеальную причёску. — Случилось что? — Минхо, — Джисон запыхался, но глаза горели. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Я... я тоже. Тебя. То есть, я тоже тебя... ну... — Джисон запутался и покраснел. Минхо смотрел на него, и до него медленно доходило. — Ты хочешь сказать... что я тебе... нравлюсь? — Да, — выдохнул Джисон. — Очень. И я боюсь. И не хочу бояться. И хочу быть с тобой. Если ты тоже хочешь. Минхо моргнул раз, другой, третий. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой, по слухам, падали в обморок омеги по всему дворцу. — Я, — сказал он тихо, — с той самой секунды, как тебя увидел в столовой, только о тебе и думаю. Я даже спать перестал. Всё думаю: как ты там, не плачешь ли, не обижают ли тебя, ешь ли ты... — Минхо, — перебил Джисон. — А? — Я тоже о тебе думаю. Всё время. Они стояли посреди дороги, и весь дворец мог видеть, как начальник стражи, предмет воздыхания половины гарема, и новый наложник с глазами-озёрами смотрят друг на друга, забыв обо всём на свете. — А что теперь делать? — спросил Минхо. — Не знаю, — честно признался Джисон. — Я никогда не был влюблён. — Я тоже. — И что делают влюблённые? Минхо задумался. — Наверное... гуляют вместе? — предположил он. — Или цветы дарят? Я могу цветов нарвать. В саду много. — Давай, — Джисон улыбнулся. — Я люблю цветы. Минхо шагнул к нему, взял за руку — осторожно, будто боялся раздавить. — Пойдём вместе? — спросил он. — В сад. За цветами. — Пойдём. И они пошли — рука об руку, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. Красивые, светлые, счастливые.

***

Вечером того же дня Феликс сидел в своей комнате и читал книгу деда, когда в дверь постучали. — Войдите. Вошел Минхо. Идеальный, как всегда — ни волоска не торчит, форма сидит безупречно, на лице — счастливая улыбка. В руках — охапка полевых цветов. — Феликс! — выпалил он. — Я женюсь! — На ком? — спокойно спросил Феликс, не отрываясь от книги. — На Джисоне! То есть, не женюсь, но... мы вместе! Он сказал, что я ему нравлюсь! А я ему! И мы теперь вместе! — Поздравляю, — Феликс поднял глаза. — А цветы зачем? — Это ему! Но я не знаю, как их красиво сложить! Ты не научишь? — Минхо, — Феликс вздохнул. — Я лекарь, а не флорист. — Но ты умный! Ты всё знаешь! Научи! Феликс посмотрел на него, на цветы, на счастливое лицо и не выдержал — рассмеялся. — Ладно, давай сюда свои цветы. Будем учить тебя флористике. Они сели на пол и принялись разбирать букет. Минхо слушал Феликса открыв рот, кивал, перекладывал цветы с места на место и всё время улыбался. — Ты счастлив? — спросил Феликс. — Очень, — Минхо кивнул. — А ты? — Я? — Феликс задумался. — Я... спокоен. Это, наверное, тоже счастье. — Нет, — Минхо покачал головой. — Спокойствие — это когда всё хорошо. А счастье — когда внутри поёт. Ты когда-нибудь пел? — В детстве, — Феликс улыбнулся. — Дед любил, когда я пел. — А сейчас? — Сейчас не поётся. — Значит, не счастлив, — заключил Минхо. — Надо, чтобы запело. Я тебе помогу. — Чем? — Не знаю, — Минхо пожал плечами, и даже этот жест у него получался изящным. — Но помогу. Ты мне друг. А друзьям надо помогать. Феликс смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Друг. У него появился друг. Настоящий. Красивый, умный, верный. — Спасибо, Минхо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что ты есть. Минхо улыбнулся, поправил цветы и вернулся к букету. А Феликс вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать, ничего доказывать, ничего бояться. Просто сидеть на полу с красивым альфой, разбирать цветы и ждать, когда внутри запоёт. Может, это и есть счастье?..

***

Джисон проснулся оттого, что солнечный луч, словно любопытный ребёнок, пробился сквозь узорчатую решётку ставень и, проскользнув сквозь щель в шторах, упал прямо на его лицо — тёплый, золотистый, настойчивый. Он зажмурился, инстинктивно прячась от света, потянулся всем телом, чувствуя, как приятно ноют мышцы после глубокого, спокойного сна, и... замер. Вчерашний день вернулся не постепенно, а яркой, ослепительной вспышкой — разговор с Феликсом, его мудрые, как у столетнего старца, глаза, бег через двор, где каждая плитка, казалось, гудела под ногами, Минхо у поста — такой красивый, что дух захватывало, их признание, прогулка в саду, цветы... Боже, цветы. Минхо нарвал для него целую охапку — полевые, простые, пахнущие летом и свободой, те самые, что растут за стенами дворца, куда Джисону, возможно, уже никогда не выбраться. Джисон повернул голову — медленно, будто боясь спугнуть мгновение. На столике у кровати стоял глиняный кувшинчик, грубоватый, неказистый, совсем не дворцовый, а в нём — те самые цветы. Ромашки, колокольчики, какие-то жёлтые головки, названий которых Джисон не знал. Минхо принёс их вечером, перед самым закрытием ворот, когда небо уже наливалось густой синевой, а в воздухе пахло ночной прохладой. Он принёс и поставил сам, отказавшись от помощи служанки — аккуратно, бережно, будто не цветы это были, а хрупкое сокровище. — Чтобы ты просыпался и сразу видел красивое, — сказал он тогда, чуть смущаясь, и в его голосе было столько нежности, что у Джисона перехватило дыхание. Джисон улыбнулся, прижимая одеяло к груди. Красивое. Минхо назвал его красивым. Не просто сказал, а смотрел так... так, что у Джисона внутри всё переворачивалось, плавилось, застывало и снова переворачивалось. Никто и никогда не смотрел на него так. Никто и никогда не называл его красивым. Никто и никогда... В дверь постучали. — Господин Хан? — раздался голос служанки — звонкий, любопытный, как у всех, кто работает во дворце и успел подцепить эту болезненную жажду новостей. — Завтрак принести? — Да, — Джисон сел на кровати, торопливо поправляя волосы, разметавшиеся по подушке. — Входи. Служанка вошла с подносом — лёгкая, быстрая, с хитрым прищуром глаз, которые уже всё разглядели, всё подметили и теперь горели нетерпением поделиться. Она поставила поднос на низкий столик, поправила салфетку и вдруг замерла, уставившись на цветы. — Ой, какие красивые! — вырвалось у неё искренне, без всякой наигранности. — Это вам господин Минхо принёс? Весь дворец уже говорит. Джисон почувствовал, как жар заливает щёки — от скул до самых ушей, наверное. — Говорит? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О чём? — Ну как же, — служанка затараторила, явно радуясь возможности посплетничать вдоволь, без оглядки на старших. Она присела на корточки у его кровати, понизила голос до заговорщического шёпота: — Вчера вас видели в саду. Вместе. За ручку. А потом господин Минхо нёс цветы через весь двор — представляете, через весь двор! — и все видели! Стражники говорят, он улыбался так, как никогда не улыбался. А омеги из западного крыла уже плачут в подушки — говорят, самый красивый альфа дворца теперь занят. И не просто занят, а прямо-таки пропал, исчез, растаял... — Самый красивый? — Джисон моргнул, пытаясь переварить информацию. — А вы не знали? — служанка всплеснула руками, и в этом жесте было столько искреннего удивления, что Джисону стало почти смешно. — Господин Минхо — первый красавец среди альф. Полдворца по нему сохнет. Императрица-мать, говорят, хотела его к себе в услужение взять, но он отказался — сказал, что хочет честно служить, а не при дворе прохлаждаться. Ах, какой мужчина! — она закатила глаза, явно представляя что-то своё. — Статный, красивый, глаза как омуты, улыбка как солнце... А вы, господин Хан, счастливчик. Такого альфу заполучить — это удача. Джисон слушал и чувствовал, как внутри разрастается странное чувство — тёплое и холодное одновременно, сладкое и горькое, как недозрелая хурма. Смесь гордости и страха. Гордости, что такой альфа — первый красавец, предмет воздыхания половины дворца — выбрал его, такого обычного, такого никчёмного, такого проданного за долги отца. И страха — что это ненадолго, что придут другие, более красивые, более знатные, более достойные, и Минхо поймёт, что ошибся, что можно было выбрать лучше, что... — Глупости, — сказал он вслух, сам себе, чтобы остановить этот водоворот мыслей. — Что, господин? — не поняла служанка. — Ничего, — Джисон заставил себя улыбнуться. — Спасибо за завтрак. Иди. Служанка вышла, бросив напоследок ещё один любопытный взгляд на цветы, на самого Джисона, на смятую постель — всё подмечая, всё запоминая, чтобы потом, на кухне, за чашкой чая, пересказать другим. А Джисон долго сидел, глядя на цветы. Они стояли в своём грубом кувшинчике, живые, настоящие, пахнущие полем и ветром. И Джисон вдруг подумал, что вчерашний день был самым счастливым в его жизни. Самым ярким. Самым настоящим. И что сегодня всё может измениться.

***

Так проходит утро — в мыслях о счастье, которое только что пришло, и о страхе, который уже стоит на пороге. Но пока ещё есть время просто быть, дышать, надеяться. Пока ещё есть время.

***

В столовой восточного крыла пахло утром — свежеиспечённым хлебом, чуть пригоревшим рисом, зелёным чаем и тем особенным запахом чистоты, который бывает только в первые часы после рассвета, когда служанки уже всё убрали, а посетители ещё не набежали. Феликс сидел за своим любимым столиком у окна — тем самым, откуда было видно и сад, и кусочек неба, и, если прищуриться, даже верхушку дальней дворцовой башни. Перед ним дымилась чашка чая, распространяя тонкий аромат жасмина, а рядом лежала раскрытая книга деда — та самая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами, пахнущая временем и мудростью. Он не читал. Он просто сидел, глядя в окно, и думал. О Лушанье, о мёртвой деревне, о девочке с куклой. О Хёнджине, который вчера в библиотеке коснулся его щеки, а потом ушёл так быстро, будто за ним гнались. Об этих странных, щемящих чувствах, которые появлялись всякий раз, когда Император был рядом. — О чём задумался? — раздалось над ухом. Феликс вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял Джисон — бледный, с тёмными кругами под глазами, но улыбающийся. Улыбка у него была робкая, неуверенная, но настоящая. — О жизни, — Феликс закрыл книгу и отодвинул её в сторону. — Садись. Как спалось? — Хорошо, — Джисон опустился на циновку напротив. — Ты не представляешь... я впервые за долгое время спал без кошмаров. — Это цветы, — Феликс кивнул в сторону вазы на подоконнике, где тоже стоял скромный букет — подарок Минхо Джисону, но Джисон настоял, чтобы часть цветов перенесли в столовую, "чтобы всем было красиво". — Полевые цветы снимают тревогу. Дед говорил, что в них живёт душа ветра. А ветер не знает тревог. — Твой дед был мудрым, — Джисон взял рисовую лепёшку, отломил кусочек, но есть не стал, просто крутил в пальцах. — Был, — Феликс кивнул. — Но ты не завтракать пришёл, я вижу. Что случилось? Джисон помолчал, собираясь с мыслями. — Слухи, — сказал он наконец. — Весь дворец говорит о нас с Минхо. Служанка сегодня рассказала. И я... я боюсь. — Чего? — Всего, — Джисон поднял на него глаза, и в них стояла такая отчаянная мольба, что у Феликса сердце сжалось. — Что это ненадолго. Что Минхо передумает. Что найдётся кто-то лучше. Что меня отошлют. Что... — Стоп, — Феликс поднял руку. — Дыши. Джисон послушно вздохнул. — Ещё. Ещё вздох. — А теперь слушай меня, — Феликс подался вперёд, понизив голос. — Я знаю Минхо не так долго, как хотелось бы, но достаточно, чтобы понять: он не из тех, кто бросает. Он из тех, кто держится. До конца. Если он выбрал тебя — значит, выбрал. Навсегда. Ты понимаешь? Такие альфы, как он, не размениваются по мелочам. — Откуда ты знаешь? — Я вижу, — Феликс прижал руку к сердцу. — Дед говорил: "Самое главное — не глазами смотреть, а сердцем". Я смотрю сердцем. И вижу: Минхо любит тебя. По-настоящему. Так, как в книжках пишут. А в книжках, между прочим, врётся редко. Джисон смотрел на него, и в глазах его понемногу таял страх. — А если... если меня отошлют? Если советник Пак... — А вот это уже моя забота, — перебил Феликс. — Я, знаешь ли, не просто веснушчатый омега с книжкой. Я ещё и лекарь. И у меня есть иглы. И дедова книга. И, между прочим, доступ к Императору. Так что пусть Пак сначала через меня переступит, а потом уже до тебя добирается. Джисон моргнул. — Ты... ты правда будешь меня защищать? — А ты сомневался? — Феликс приподнял бровь. — Дед говорил: "Друзья — это семья, которую мы выбираем сами". Я тебя выбрал, Джисон. Так что терпи. И не смей бояться. Понял? — Понял, — Джисон улыбнулся — уже увереннее, светлее. — Вот и молодец, — Феликс пододвинул к нему тарелку. — А теперь ешь. А то Минхо увидит, что ты похудел, и мне же первому влетит. Скажет: "Ты лекарь, ты должен следить, чтобы он кушал". А я, между прочим, не нянька. Джисон рассмеялся — впервые за утро звонко, легко, почти счастливо. — Ты не нянька, — сказал он, принимаясь за еду. — Ты друг. Самый лучший. — Лучший, — согласился Феликс, открывая книгу. — Я знаю.

***

Между горем и радостью всегда есть место простым вещам — завтраку, разговору, дружескому плечу. Иногда этого достаточно, чтобы удержаться на краю и не упасть.

***

Библиотека встретила Феликса привычным запахом — старых книг, сухих трав, которыми перекладывали свитки, чтобы не заводилась моль, и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где живут знания. Тишина эта была не пустой, а наполненной — шелестом страниц, дыханием веков, голосами давно ушедших мудрецов, чьи мысли сохранились на пожелтевшей бумаге. Феликс любил это место. Здесь можно было спрятаться от всего мира — от сплетен, от взглядов, от самого себя, от тех странных чувств, которые появлялись всякий раз, когда рядом оказывался Хёнджин. Здесь пахло дедом — потому что дед тоже пах книгами, травами и мудростью. Здесь было безопасно. Он сел за свой любимый стол — тот самый, у высокого окна, откуда открывался вид на сад, на дорожки, по которым гуляли наложники, на фонтан, журчащий вдалеке. Разложил свитки, открыл книгу деда на закладке и приготовился работать. Но не успел. Дверь открылась — бесшумно, но Феликс всё равно почувствовал, потому что воздух в библиотеке изменился, стал другим, более плотным, более... живым. — Я так и знал, что ты здесь, — раздался голос, от которого у Феликса внутри что-то дрогнуло. Хёнджин закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он выглядел усталым — под глазами тени, волосы чуть растрёпаны, словно он провёл бессонную ночь. Но глаза горели тем особенным огнём, который Феликс научился различать. — У тебя что, других мест нет? — спросил Хёнджин, и в голосе его слышалась лёгкая насмешка — та самая, от которой у Феликса всегда теплело внутри. — Есть, — Феликс пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но здесь тихо. И книги. — И книги, — эхом отозвался Хёнджин, подходя ближе. Он опустился на циновку напротив Феликса — вольготно, по-свойски, как делал только здесь, в библиотеке, где не было ни этикета, ни чужих глаз. — Ты вчера так и не поел толком. Я справлялся. Феликс нахмурился. — Я ел. Вы за мной следите? — Слежу, — спокойно ответил Хёнджин. — Ты мой советник. И... — он запнулся на мгновение, — ...друг. Я имею право знать, ест ли мой друг. Друг. Император назвал его другом. Феликс почувствовал, как к щекам приливает тепло. — Я... спасибо, — сказал он тихо. — Я правда ел. Утром, с Джисоном. — А, с этим новым наложником, — Хёнджин кивнул. — Я слышал, он подружился с тобой. И с Минхо. — Вы слышали? — Феликс насторожился. — Весь дворец слышит, — Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Минхо — первый красавец среди альф, если ты не знал. А тут вдруг влюбился в какого-то новенького омегу. Это сенсация. Сплетницы с ума сходят. Даже моя матушка вчера за ужином спросила, правда ли, что начальник стражи сошёл с ума. — Джисон не "какой-то", — возразил Феликс горячо. — Он хороший. Добрый. Испуганный просто. Его продали во дворец, он никого не знает, всего боится. А Минхо... они правда любят друг друга. Я вижу. — Ты видишь? — Хёнджин прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты у нас теперь ещё и провидец? — Я чувствую, — Феликс прижал руку к сердцу, как делал всегда, когда говорил о чём-то важном. — Дед говорил: "Любовь не спрячешь. Она светится изнутри". У них светится. Я видел. Хёнджин смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В полумраке библиотеки веснушки Феликса казались россыпью золота, а глаза — тёмными омутами, в которых тонуло всё лишнее. — А у тебя? — спросил он тихо, почти шёпотом. — У тебя светится? Феликс замер. — Что? — Я спросил: у тебя внутри светится? — Хёнджин говорил спокойно, но в глазах его было что-то... странное. Что-то, от чего у Феликса перехватывало дыхание. — Ты всегда о других. О Джисоне, о Минхо, о крестьянах в Лушанье, о деде. А о себе — никогда. Ты сам-то счастлив? Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Никто и никогда не задавал ему такого вопроса. Никто не интересовался, счастлив ли он. Все хотели, чтобы он был полезен, удобен, тих. А о счастье... — Я... я не знаю, — признался он. — Я никогда об этом не думал. — Подумай, — Хёнджин откинулся на спинку кресла, не сводя с него глаз. — Ты заслуживаешь счастья не меньше других. Может, даже больше. Потому что ты... ты другой. — Другой? — Феликс нахмурился. — В смысле — странный? — В смысле — настоящий, — Хёнджин покачал головой. — Здесь, во дворце, все играют роли. Все носят маски. А ты — нет. Ты просто есть. Со своими веснушками, книгами, дедовыми уроками. Ты не притворяешься. Ты живёшь. Феликс смотрел на него и не знал, что ответить. В груди разливалось странное тепло — то самое, о котором говорил Минхо? То, от которого внутри поёт? — Счастье — это когда внутри поёт, — вдруг сказал он, вспомнив вчерашний разговор. — Минхо так сказал. А у меня не поёт. — А что у тебя? — Тишина, — Феликс пожал плечами. — Спокойствие. Это тоже хорошо, наверное. — Наверное, — эхом отозвался Хёнджин. — А знаешь, что у меня? — Что? — Тоже тишина, — Император усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Только она не спокойная, а... пустая. Будто в огромном зале, где эхо гуляет. Я один, Феликс. Совсем один. Даже когда вокруг сотни людей. Феликс смотрел на него и чувствовал, как сердце сжимается от боли, которая была не его, но почему-то отзывалась в груди. Император. Властелин Поднебесной. Тот, перед кем склоняются все. А внутри — пустота. — Вы не один, — сказал он твёрдо, и в голосе его звучала такая убеждённость, что Хёнджин вздрогнул. — У вас есть я. И Минхо. И даже Джисон теперь. Мы все... мы все с вами. — Правда? — Хёнджин поднял на него глаза, и в них плескалось что-то такое детское, беззащитное, что у Феликса защипало в носу. — Правда. Они сидели в тишине библиотеки, и эта тишина была уже не пустой, а тёплой, наполненной чем-то важным — тем, что не нужно было называть словами. — Расскажи мне о деде, — вдруг попросил Хёнджин. — Ещё. Я хочу знать. Феликс улыбнулся и начал рассказывать. О том, как дед учил его различать травы по запаху — с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться на внешнее. Как они вместе ходили в лес за кореньями — дед впереди с палкой, Феликс сзади с корзинкой, и лес шумел над ними, будто благословляя. Как дед варил самое вкусное в мире варенье из одуванчиков — терпкое, горьковатое, пахнущее солнцем. Как говорил: "Самое главное, внучек, — не бояться быть собой. Даже если ты странный. Даже если у тебя веснушки. Даже если ты омега. Будь собой — и к тебе потянутся те, кто твой". Хёнджин слушал, не перебивая. Он впитывал каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. И чем больше слушал, тем теплее становилось у него внутри. А когда Феликс закончил, сказал тихо: — Твой дед был мудрым человеком. Жаль, я не знал его. — Он бы вас полюбил, — вдруг сказал Феликс. — Вы... вы хороший. Для Императора. — Для Императора — это комплимент? — усмехнулся Хёнджин. — Это правда, — Феликс посмотрел ему прямо в глаза. — Вы слушаете. Вы заботитесь. Вы не считаете себя выше других. Дед бы это оценил. Хёнджин молчал долго. Так долго, что Феликс начал волноваться — не сказал ли чего лишнего. А потом Император протянул руку и осторожно коснулся его щеки — там, где веснушки сходились в забавную россыпь, похожую на звёздную карту. — Спасибо, — сказал он. — За деда. За правду. За то, что ты есть. Феликс замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух в библиотеке сгустился, стал почти осязаемым. — Хёнджин... — прошептал он. Император отдёрнул руку, будто обжёгся. — Прости, — сказал он быстро. — Я не должен был... это неправильно... — Почему? — Феликс сам удивился своему вопросу. — Потому что ты... я... мы... — Хёнджин запутался, замолчал, сжал кулаки. — Я Император. А ты наложник. У нас нет права на... на это. — На что? — Феликс смотрел на него в упор, и в глазах его не было страха — только вопрос. Хёнджин не ответил. Он встал — резко, порывисто — поклонился (Император поклонился омеге!) и вышел из библиотеки, оставив после себя только запах ветивера и горьковатый привкус недосказанности. Феликс долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на книгу деда, открытую на той странице, где было написано: "Самое трудное — не ошибиться в том, что чувствуешь. Самое важное — не испугаться этого". — Дед, — прошептал он. — Что это было? Книга молчала. Но Феликсу показалось, что страницы чуть шевельнулись, будто кто-то невидимый перелистнул их — туда, где ответов пока не было.

***

Есть моменты, которые нельзя объяснить словами. Есть чувства, которые нельзя назвать. Есть тишина, которая говорит громче любых признаний. Библиотека хранила эту тишину — и ждала.

***

Кабинет советника Пака находился в западном крыле дворца — самом роскошном, самом дорогом, самом пафосном. Здесь стены были обиты шёлком, полы застелены коврами ручной работы, а мебель сделана из красного дерева, привезённого из далёких южных провинций. Здесь пахло деньгами, властью и той особенной затхлостью, которая появляется в местах, где слишком долго не открывают окна. Минхо бывал здесь раньше, по долгу службы. Но сегодня его вызвали не по службе. И тон, каким передали приглашение, не сулил ничего хорошего. — Входи, мальчик, — раздалось из-за двери, едва Минхо постучал. Он вошёл. Пак сидел за массивным столом, заваленным свитками и бумагами. На нём был халат из парчи, расшитый золотыми драконами — почти как у Императора, только на одного когтя меньше. Минхо знал эту деталь: Пак любил подчёркивать свою близость к власти, но формальности соблюдал неукоснительно. Внешне. — Садись, — Пак указал на стул напротив, даже не поднимая глаз от бумаг. Минхо сел. Выпрямил спину, сложил руки на коленях, приготовился слушать. Сердце колотилось ровно, спокойно — он умел держать себя в руках. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — начал Пак, наконец отрываясь от свитков и поднимая на племянника свои холодные, как у змеи, глаза. — Догадываюсь, — спокойно ответил Минхо. — Да ну? — Пак приподнял бровь — точёную, седую, но всё ещё густую. — И о чём же ты догадался? — О том, что это касается моей личной жизни, — Минхо смотрел прямо, не отводя взгляда. — И о том, что вам она не нравится. Пак усмехнулся — криво, неприятно. — А ты смелый, мальчик. Это хорошо. Смелые мне нравятся. Но смелость и глупость — разные вещи. И сейчас ты ведёшь себя глупо. — Чем же? — Этим омегой, — Пак откинулся на спинку кресла, поигрывая нефритовым перстнем на пальце. — Хан Джисон. Новенький. Из бедной семьи. Продан за долги. И ты, первый красавец среди альф, начальник стражи, человек с блестящим будущим, вдруг влюбляешься в него. Ты понимаешь, как это выглядит? — Как любовь, — Минхо пожал плечами. — Как слабость, — отрезал Пак, и в голосе его зазвенел металл. — Ты показываешь всем, что тобой можно манипулировать. Что у тебя есть уязвимое место. А у альфы не должно быть уязвимых мест. Особенно у такого, как ты. — У всех есть уязвимые места, — тихо сказал Минхо. — У всех, — согласился Пак. — Но умные их прячут. А ты выставил напоказ. Весь дворец говорит о вас. Стражники смеются за спиной, омеги плачут, советники перешёптываются. Это компрометирует тебя. И меня. — Вас? — Минхо удивился искренне. — При чём тут вы? — При том, что ты мой племянник, — Пак понизил голос, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Пусть дальний, пусть не самый любимый, но — мой. Твои поступки отражаются на мне. Если ты опозоришься — опозорюсь и я. А я не собираюсь позориться из-за какого-то омеги. Минхо сжал кулаки под столом — так, что ногти впились в ладони. Но лицо осталось спокойным. Бесстрастным. Почти скучающим. — Я не позорюсь, — сказал он ровно. — Я люблю. Это не преступление. — Во дворце — преступление, — Пак подался вперёд, и его глаза сузились, став похожими на две щёлочки, за которыми пряталась бездна. — Здесь всё подчинено правилам. Иерархии. Выгоде. А этот омега тебе невыгоден. Он никто. Он пустое место. Ты должен искать партию среди знатных родов, среди влиятельных семей. А ты... с каким-то продажным мальчишкой. — Он не продажный, — голос Минхо дрогнул — впервые за весь разговор. — Его продали. Это разные вещи. — Для меня — одинаковые, — отрезал Пак. — Слушай сюда, мальчик. Я даю тебе шанс. Последний. Оставь этого омегу. Найди себе кого-то другого — красивого, знатного, полезного. А этого... пусть живёт себе в восточном крыле, никто его не тронет. Но чтобы я больше не видел вас вместе. — А если не оставлю? Пак улыбнулся — медленно, страшно, будто змея разевала пасть. — Тогда я позабочусь о том, чтобы его отправили в другой дворец. Подальше отсюда. Или вообще продали куда-нибудь... на север, например. Там сейчас нужны омеги для солдат. Весёлые такие ребята, грубые. Не то что здешние неженки. Минхо вскочил, опрокинув стул. — Вы не посмеете! — Сядь, — Пак даже не повысил голоса. — И не смей мне угрожать. Я советник Императора. Я здесь главный после него. Я могу всё. А ты — всего лишь начальник стражи. Красивый мальчик с блестящими глазами. Не больше. Минхо стоял, дрожа от ярости. Воздух в кабинете, казалось, загустел, превратился в кисель, в котором вязли слова и мысли. — Подумай, — Пак взял в руки свиток, давая понять, что аудиенция окончена. — У тебя есть три дня. Потом я начну действовать. Минхо вышел, не попрощавшись. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Стена была холодной — мрамор, даже летом не прогревающийся до конца. Минхо прижался к ней лбом и попытался дышать. — Что же делать? — прошептал он в пустоту. — Что мне делать? Ответа не было. Только эхо его собственных шагов, удаляющихся вглубь коридора, где за каждым поворотом могли ждать новые угрозы.

***

Иногда самое тёмное время — не ночь, а те мгновения после страшного разговора, когда слова ещё звучат в голове, а выхода ещё не видно. Но даже в самой кромешной тьме теплится надежда — если есть ради кого бороться.

***

Джисон почувствовал неладное сразу, как только увидел Минхо вечером. Тот был слишком спокоен. Слишком ровно улыбался. Слишком гладко говорил. И глаза — глаза были пустыми, как у человека, который только что пережил что-то страшное и ещё не пришёл в себя. — Всё хорошо, — сказал он, когда Джисон спросил, как прошёл день. — Обычные дела. — Ты врёшь, — Джисон остановился посреди дорожки, ведущей к их тайному месту в саду. — Я чувствую. Минхо замер. — Что чувствуешь? — Что ты нервничаешь, — Джисон подошёл ближе, заглянул в глаза — те самые, которые ещё утром сияли счастьем, а теперь потускнели, будто их присыпали пеплом. — Что ты боишься. За меня. Я прав? Минхо молчал. Долго, очень долго. А потом вдруг шагнул вперёд и прижал Джисона к себе — крепко, отчаянно, будто в последний раз. Будто пытался впитать его запах, тепло, дыхание — на случай, если завтра этого уже не будет. — Ничего не бойся, — шепнул он в макушку, пахнущую жасмином и чем-то своим, родным. — Я всё решу. Я никому тебя не отдам. Джисон замер в его объятиях, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — у обоих сразу, в унисон. — Минхо, — позвал он тихо. — Минхо, что случилось? Скажи мне. — Не могу. — Почему? — Потому что тогда ты начнёшь бояться, — Минхо отстранился ровно настолько, чтобы взять лицо Джисона в ладони. — А я не хочу, чтобы ты боялся. Ты и так всего боишься. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Понимаешь? Счастлив. Хотя бы ненадолго. Хотя бы сейчас. — Я не буду счастлив, если с тобой что-то случится, — твёрдо сказал Джисон, глядя прямо в эти потухшие глаза. — Не буду. Понял? Минхо смотрел на него долгим взглядом. В саду смеркалось, тени удлинялись, где-то вдалеке запел соловей — первый, пробный, неуверенный. — Ты упрямый, — сказал Минхо наконец. — Я омега, — Джисон усмехнулся. — Мы все упрямые. Просто не показываем. Минхо не выдержал — рассмеялся. Светло, тепло, почти счастливо. Этот смех разорвал тишину сада, спугнул соловья, но вернул жизнь в глаза. — Ладно, — сказал он. — Идём к Феликсу. Он умный, он придумает. — Ты уверен? — В нём — да, — Минхо взял его за руку. — В остальном — нет. Но с ним мы хотя бы попробуем. Они пошли через сад — рука об руку, плечом к плечу, не обращая внимания на возможные взгляды. В конце концов, о них уже говорил весь дворец. Что им терять?

***

Когда любовь сталкивается с угрозой, у неё есть два пути — сломаться или стать сильнее. Минхо и Джисон выбрали второй. И теперь им нужен был третий — тот, кто укажет дорогу.

***

Феликс открыл дверь не сразу. Он сидел над книгой деда, перечитывая в сотый раз главу о ядах и противоядиях, и пытался понять, что делать с тем странным разговором в библиотеке. С тем прикосновением. С тем взглядом. — Кто там? — спросил он, услышав стук. — Это мы, — раздался голос Джисона — взволнованный, чуть дрожащий. Феликс отложил книгу и открыл дверь. На пороге стояли двое — Минхо, бледный как полотно, и Джисон, вцепившийся в его руку так, будто боялся, что тот растворится в воздухе. — Проходите, — Феликс посторонился. — Что случилось? Они вошли. Феликс закрыл дверь, зажёг ещё одну свечу — в комнате стало светлее, уютнее. Усадил гостей на циновки, сам сел напротив, сложив руки на коленях. — Рассказывайте. Минхо рассказал. О разговоре с Паком, об угрозах, о трёх днях, о севере, о солдатах. Говорил спокойно, ровно, но Феликс видел, как дрожат его пальцы, как подрагивают уголки губ. Джисон слушал молча, только бледнел всё сильнее. К концу рассказа он был белее бумаги. — Вот такие дела, — закончил Минхо. — Три дня. Потом он начнёт действовать. Феликс молчал. Долго. Так долго, что Минхо уже открыл рот, чтобы спросить, не сошёл ли тот с ума. — Пак — старый лис, — сказал Феликс наконец. — Очень старый, очень хитрый, очень опытный. Он не будет действовать открыто. Сначала попытается сломать тебя. Потом, если не выйдет — ударит по Джисону. Надо думать на шаг вперёд. — Я могу поговорить с Императором, — предложил Минхо. — Нет, — Феликс покачал головой. — Если ты пойдёшь к Императору, Пак узнает. У него везде уши. Он поймёт, что ты не сдался, и начнёт действовать быстрее. Надо по-другому. — Как? — Не знаю ещё, — Феликс встал, прошёлся по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. — Но знаю, кто может помочь. — Кто? — Я, — Феликс остановился и улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его веснушчатое лицо почти красивым. — И моя аптечка. И книга деда. Пак стар, у него наверняка куча болячек. Надо узнать, какие. И кто его лечит. И нельзя ли... повлиять. — Ты хочешь его отравить? — ужаснулся Джисон. — Что? Нет! — Феликс замахал руками. — Я лекарь, а не убийца. Но можно, например, подсыпать ему в чай слабительное перед важным советом. Чтобы он сидел дома, а не интриги плёл. Или сделать так, чтобы его лекарь заболел и не мог прийти. Мелочи, но они работают. Дед говорил: "Большое дерево валят не топором, а временем. Подпиливай по чуть-чуть — и рухнет". Минхо смотрел на Феликса с уважением. Даже с восхищением. — Ты страшный человек, — сказал он. — Я просто умный, — Феликс пожал плечами. — Дед говорил: "Войну можно выиграть мечом, а можно — горшком с кашей. Главное — знать, куда его поставить". Я знаю. Джисон вдруг всхлипнул — тихо, жалобно, по-детски. — Вы... вы правда будете мне помогать? — прошептал он, глядя на Феликса огромными, полными слёз глазами. — Зачем? Я вам никто... — Ты друг, — твёрдо сказал Феликс. — А друзьям надо помогать. Я же говорил. — И ты любимый, — добавил Минхо, сжимая его руку. — А любимых надо защищать. Джисон разрыдался — от страха, от облегчения, от счастья, что он не один, что есть ради кого жить и за кого бороться. Феликс вздохнул, достал из аптечки пузырёк с успокоительным — настой валерианы и пустырника, дедов рецепт — и протянул Минхо. — Напои его этим и уложи спать. Завтра будем думать дальше. А сегодня — отдыхать. Завтрашний день будет трудным. Минхо кивнул, принял пузырёк и бережно, будто Джисон был сделан из хрупкого стекла, поднял его с циновки. — Пойдём, — шепнул он. — Пойдём домой. Джисон послушно пошёл, только на пороге обернулся и посмотрел на Феликса долгим, благодарным взглядом. — Спасибо, — прошептал он одними губами. Феликс кивнул. Дверь закрылась.

***

Феликс остался один. Он подошёл к окну, раздвинул шторы. За окном была ночь — тёмная, звёздная, тихая. Где-то вдалеке мерцали огоньки дворца, где-то перекликались стражники, где-то пел соловей — тот самый, спугнутый, но вернувшийся. Феликс посмотрел на книгу деда, на аптечку, на свои руки — маленькие, но умелые. Руки лекаря. Руки, которые могут и лечить, и защищать. — Дед, — прошептал он в темноту. — Ты говорил: "Самое горькое — самое полезное". Надеюсь, ты прав. Потому что сейчас будет очень горько. Ночь молчала. Но Феликсу показалось, что где-то далеко-далеко, за пределами этого мира, кто-то улыбнулся в седую бороду и кивнул.

***

Ночь — время страхов и надежд. Время, когда самые смелые планы кажутся безумными, а самые безумные — единственно верными. Феликс стоял у окна и ждал рассвета. А рассвет всегда приходит — даже в самые тёмные времена…