Личный сорт опиума

      Галлахер давно устал размышлять о том, сколько раз и какими нелепыми способами успел подвести свою родословную. В живых, чтобы его осудить, никого не осталось, а неприятная встреча в аду, хотелось верить, состоится ещё не скоро. Не подумайте, он отнюдь не настолько плох в соблюдении семейных традиций. Убивать вампиров удавалось донельзя легко, когда они всеми силами пытались убить его в ответ. Но однажды, вместо сопротивления, на его пути спонтанно повстречалась мольба.       Застанный врасплох кровопийца сбивчиво вещал что-то про отказ от человеческой крови и младшую сестру, которая без него останется совсем одна. В янтарных глазах трепыхался страх, похожий не на привычный животный инстинкт самосохранения, а скорее на вполне себе человеческую тревогу за ближнего. Так палец сам по себе покинул курок, и ни одна серебряная пуля не вылетела из опущенного вниз дула.       А потом – резкий удар по голове и громкий звон разбитой керамики.       Почти так же звенело и в ушах, когда наконец удалось снова прийти в сознание. Постепенно, заполняющий пространство незнакомой комнаты шум приобрел форму из двух голосов: мужского и женского. Стоя неподалёку от кровати, они спорили между собой, периодически срываясь с полушёпота на повышенный тон.       – Я думала, он убьёт тебя!       – Он опустил ружьё. Теперь нам так не повезёт!       – Может, тогда не стоило тащить его сюда?!       – И оставить умирать где-нибудь в кустах?! Он проявил ко мне доброту, а ты разбила кувшин о его голову! Разве так поступают с людьми, Робин?       – С охотниками, Сандей. Если выбирать между ним и тобой, ответ очевиден!       – Тебе не нужно был...       Спорящие одновременно повернулись на резкий звук, который представлял из себя что-то между кряхтением и стоном.       – Можно чуть потише? У меня тут немного голова болит, – заполучив внимание, уведомил Галлахер.       Ощупав затылок, он обнаружил на нём несколько слоёв марли. От прикосновения к ней на пальцах остались следы не до конца запёкшейся крови. Скорее всего, повязку не меняли с момента наложения, и причина у этого будто бы вполне очевидная.       – Так ты не врал про кровь. Неужто и впрямь сдерживаетесь?       Галлахер всегда был из тех, кто любит побеседовать о том о сём. До того момента к нему не приходила мысль, что разговаривать может быть так тяжело. Но выяснить больше тогда означало повысить свои шансы на выживание, исходя из чего, он выбрал потерпеть.       – Я прибегаю ко лжи только в крайнем случае, – заверил вампир по имени Сандей.       – И про сестру правду сказал. Балбес ты, однако. Я ж мог тебя убить, а потом за ней отправиться.       – И я о том же! – всплеснула руками Робин.       Её брат открыл рот, чтобы возразить, но, похоже, не нашёл подходящих слов.       – Вот ты умная. Видать, благодаря тебе он и живой до сих пор. Если про вас можно так выражаться.       – Вы забавный, – не сдержавшись, усмехнулась девушка, – Извините, что вас поранила.       – Обид не держу, – шумно выдохнул охотник.       Так, на пару-тройку недель, Галлахер поселился в старом поместье, где до цивилизации простиралась сотня миль густых лесов, а компанию ему составляли два самых причудливых, на его памяти, вампира. Брат с сестрой были настолько же похожи в некоторых вещах (как позже выяснилось, Робин тоже не очень то желала охотнику смерти), насколько противоположны в других (например, в частоте проявления инициативы в разговоре и общем уровнем воодушевления по жизни). Стоило сомнениям девушки окончательно развеяться, как она сразу принялась расспрашивать обо всём, что гость мог ей поведать. Слушала она эти истории с неподдельным интересом. Вполне естественно, если брать во внимание тот факт, что последние лет сто двадцать ей изредка удавалось поболтать с кем-то кроме брата. Сандей же предпочитал ждать, пока его найдут. Чаще всего его можно было застать в одной из комнат за чтением какой-нибудь из множества хранящихся в доме книг. Отвечал на вопросы он, не поднимая взгляда от страницы, будто за столько лет не успел перечитать половину всей доступной в Америке литературы. Компании он, тем не менее, вовсе не чурался, любил подолгу сидеть в обоюдной тишине, пока не попадётся строчка, которую захочется обсудить. По-настоящему разговорить его тоже было посильно, в случаях, когда выходило достичь идеального баланса между настойчивостью и осторожностью. Что он не любил обсуждать, так это их первую встречу. Кажется, то был один из самых слабых его моментов, неизбежно повлёкший за собой ущемление гордости. Её в вампире, при более внимательном осмотрении, проявилось немало. Однажды, когда треск дров в камине ввиду долгого молчания начал казаться совсем уж громким, Галлахер решился спросить:       – Как вы вообще такими стали?       – Робин предпочитает не вспоминать, – смиренно вздохнул Сандей, – Её обратил один мерзавец, который хотел взять её в жёны. Взаимности он, конечно, не добился. В скором времени его сожгли жители нашей деревни.       – А от тебя он чего хотел?       – Меня обратила Робин.       Почему-то именно об этом ранее думать не приходилось.       – Как же так вышло?       – Я сам её попросил. По рождению мы были близнецами, но теперь я, считай, на семь лет старше неё. Именно столько мне понадобилось, чтобы осознать – я не могу умереть, оставив её одну на целую вечность.       – Как благородно, – усмехнулся Галлахер, – Кажись, поэтому вы сохранили свой рассудок. Жить вечность в одиночку, наверно, и впрямь с ума сводит. До этого не встречал представителей кланов, хотя слышал, что они обитали в этом штате.       – Большинство уничтожил ваш род, – Сандей наконец повернул лицо к собеседнику. Во взгляде вовсе не читалось упрёка, но по спине всё равно зачем-то пробежали мурашки.       – Да, они были весьма...преданны своему делу.       – А вы?       – Наверно, я больше ничего в этой жизни и не знал, – пожал плечами Галлахер, – Ещё недавно думал, что все вы злые, а оказывается не прям так уж все. Может я и о себе чего не знаю. Ты, кстати, кем был до всего этого?       – Священником.       – Твою ж...       Во многом их быт напоминал образ жизни молодых аристократов, потихоньку растрачивающих наследство, попутно страдая бездельем. В город они выбирались изредка, из крайней необходимости (по большей части, чтобы обновить гардероб), раз в несколько лет перемещались с места на место, когда становилось ясно, что популяция животных в этих местах значительно сократилась.       По вечерам, с наступлением темноты, оба выбирались на охоту. Теперь они делали это ежедневно, заботливо принося с собой кусок обескровленного ими оленя или чего помельче. Вспомнить, как готовить человеческую еду, им удалось не сразу. К счастью, Галлахер довольно быстро пришёл в состояние, позволяющее активно в этом участвовать. Великим кулинаром он себя никогда не считал, но и предлагаемый рацион едва отличался изысканностью. Уже через неделю желудок начал скучать по городскому изобилию вкусов и консистенций, особенно выделялось то, как мясным блюдам явно не хватает чеснока. Несмотря на это, внутри всё отчётливее зрело чувство, что один из хозяев здесь находится в ещё более незавидном положении.       При наблюдении за новыми знакомыми, удалось заметить следующее: даже насытившись в лесу, Сандей выглядел менее удовлетворённым, чем Галлахер после куска приготовленной со скромным ассортиментом специй оленины. Отсюда напрашивался вывод: кровь животных может придать ему сил, но не более. Когда он решился спросить об этом Робин, она подтвердила, что догадка верна и правдива для большинства им подобным, просто, по какой-то причине, её это обошло стороной. Брат заверял, что это следствие обращения поневоле, но как таковых доказательств у гипотезы не было. С этим осознанием, в охотнике начали зреть сочувствие и уважение. Как-никак, эта жизнь сама навязалась им обоим, не спрашивая перед этим разрешения. Галлахер сделал для себя вывод, что в подобной ситуации махнул бы на всё рукой и начал пить людей уже через год, если не раньше.       Спустя несколько дней он почти случайно порезал палец во время готовки, и Сандей метнул на его руку такой взгляд, будто собирается откусить её по локоть, а потом резко вышел из кухни под предлогом "сходить за книгой рецептов". Вспоминая это, он ловил себя на том, что вовсе не испытывает страха или отвращения. Возможно, Галлахеру хотелось бы увидеть этот взгляд снова. С ним определённо что-то не так, если концепция быть желанным в качестве обеда настолько ему льстит. Волнуется ли он об этом? Явно меньше, чем следовало бы.       Со временем привычный режим перестроился, отходы ко сну и подъёмы начали происходить гораздо позднее, что, конечно, не помогало с головной болью, но на Галлахере всё всегда заживало, как на собаке, поэтому на поправку охотник пошёл относительно скоро. В конце концов, его отпустили, предварительно взяв обещание никому не рассказывать о поместье. Робин заверила, что они всегда будут рады видеть его в качестве гостя. Сандей лишь сдержанно кивнул.       С тех пор, Галлахер находил себя там всё чаще, по нескольку раз на месяц, регулярно возвращаясь из города с парочкой новых книг и какой-нибудь настольной игрой. Он выучил, что Робин забавляют истории о вампирах и, какое искажённое представление о них, порой, имеют люди, а Сандей предпочитает философские труды и произведения с религиозными отсылками. В играх Робин полагалась на смекалку, Сандей любил продумывать стратегию, Галлахеру же просто напросто везло. Каждый был по своему уникален, но всю их троицу объединяло одно простое чувство – любопытство. Охотник (который теперь сам не уверен, может ли считать себя таковым) впервые посмотрел на существ, коих был научен опасаться и презирать, с иной стороны. Тонущая в скуке и однообразии Робин всегда была рада историям о мире за пределами поместья. Сандей, пусть и старался скрыть свой интерес, всё чаще искал диалога с гостем, каждый раз выдумывая новую тему для дискуссии. Они часто спорили о людях и нечисти, в чём причина их давней вражды и какое их ждёт будущее. Иногда они приходили к согласию, иногда тратили часы на бессмысленное перебрасывание пропитанных эмоциями утверждений между собой. Но даже самый невнимательный на свете человек смог бы заметить – в разгар спора Сандей выглядел так, будто впервые за сотню лет чувствует себя живым. Будущих охотников с малых лет пугают вампирской красотой, которая заманивает людей в плен. Но тогда было невозможно даже представить, что она может прийти в виде искрящихся глаз, нахмуренных бровей или победной улыбки. Что она совсем не мраморная, как надгробие, и не фарфоровая, как выставленный на обозрение сувенир. Она слишком сильно напоминает человеческую, по той причине, что не пытается казаться таковой. Галлахер застал себя за тем, что всё чаще усердствует, защищая точки зрения, к которым, на деле, не испытывает ничего, кроме безразличия...       За неимением более удачных сравнений, эта противоестественная дружба была подобна свежему весеннему ветру после долгой серой зимы. Теперь было трудно вообразить свою жизнь без регулярных визитов за черту города, полуночных карточных игр и холодных рукопожатий, которые Сандей инициировал каждое их приветствие и прощание. В последнее время, он всё реже надевал перед этим перчатки. Галлахер считал, что не придаёт этому значения, но вскоре понял, что "не придавать значения" подразумевает не думать о чём-то вовсе, что к его случаю, увы, не относилось.       Он правда любил их обоих. Но, чем больше времени проводил в их доме, тем яснее становилась разница между обликами этой любви. Он знал, что Робин его друг, потому что с ней никогда не испытывал чувства, что простого объятия при встрече недостаточно. Никогда не думал о том, сколько места занимает в её мыслях. Никогда не искал способы оказаться с ней наедине. Всего этого удостоился лично Сандей, просто за факт своего существования. Мозг прекрасно понимал, что сердце впутывает их в историю, из которой потом вряд-ли получится уйти без последствий, но то нагло его перебивало, напрочь отказываясь повернуть назад.       В один из дождливых вечеров, Галлахер лежал на ковре в чужой гостиной, внимательно разглядывая большую люстру на потолке, который уже начинал казаться дальше космоса. Именно тогда из его рта вырвался вопрос, который он, хоть и опасался, но давно хотел задать.       – Как давно ты пил человеческую кровь?       Сандей оторвал взгляд от книги, воогружая её на подлокотник дивана корешком вверх.       – Только в первые десять лет после обращения. Тогда тяга была невыносимой и я, к сожалению, несколько раз терял контроль, – в признании сквозила неловкость, которую скорее ждёшь от рассказа о глупости, которую случилось натворить в глубоком детстве.       – А есть ли способ делать это аккуратно? Пить понемногу, чтобы человек оставался в живых?       – Вероятно, такая практика имеет место быть, но для этого требуется огромное самообладание. Я, лично, никогда не пробовал этот способ. Людям свойственно сопротивляться в подобной ситуации. Это многое усложняет.       Галлахер перевернулся на бок, подперев голову рукой. Локоть встретился с жёсткой поверхностью ковра.       – Ну а хотелось бы? В теории.       – Вы тоже читаете книги, которые привозите для Робин? – мягко улыбнулся Сандей.       – Ну бывает. А что?       – В некоторых описаны истории про дьявольски красивых вампиров и влюблённых дам, которые позволяют им пить свою кровь. Удивительно, до чего доходит человеческое воображение.       – Я не похож на юную даму, но иногда мне представляется, как до конца своих дней я ем только холодную овсяную кашу на воде и ничего кроме. И, если ты испытываешь что-то похожее, я не против поделиться.       Улыбка на лице Сандея сменилась хмурой задумчивостью. Ох, он определенно взвешивал эту мысль. Откинувшись на спинку дивана, он сложил руки на груди.       – Почему вы так воодушевлёны этим? Ваше сердце бьётся быстрее, чем у кролика, мне отсюда прекрасно слышно. Вы ведь знаете, что я не обращу вас таким образом? Для этого вам бы потребовалось испить моей крови.       – Знаю, конечно, – заверил Галлахер, – Думаешь, не могу быть бескорыстным?       Сандей потянулся за книгой, в очередной раз погружая в неё свой взгляд.       – Я ценю ваши намерения, но, в любом случае, это не лучшая из идей.       Чего, впрочем, и следовало ожидать. Галлахер не стал настаивать, но и отказаться от задуманного не спешил. Слишком уж волнительно было об этом размышлять.       А потом всё сложилось весьма неожиданным образом. Одним днём он получил выведенное аккуратным почерком письмо без адреса отправителя.       Дорогой Мистер Галлахер,       Я никогда не писала вам писем, потому что предпочитаю беседовать лично. Но два дня назад с нами произошла одна крайне неприятная ситуация, о которой, я считаю, вам следует знать. Как вам известно, мы уже долго проживаем в этом лесу, следовательно, звери начинают заканчиваться. В поиске добычи мы забрели дальше обычного и, нелепым образом, попались на глаза одному из ваших коллег. С. был ранен серебряным кинжалом. К счастью, охотник лишь полоснул его по горлу, поэтому чрезмерно волноваться не стоит. Мы планируем сменить место жительства, но не ранее, чем С. восстановится. Насколько нам известно это может занять от пары недель до месяца, отравление серебром, как никак, вещь не очень то приятная. С. просит, чтобы вы отказались от визитов на некоторое время, так как не хочет предстать перед вами в таком неприглядном состоянии.       P S. На счёт охотника тоже переживать не стоит, серебро особенно вредит нам, но, если остро заточено, может убить и человека. Вчера я постаралась замести все следы и держу ухо востро на случай нежданных гостей.       С наилучшими пожеланиями,       Р.       Галлахер нагрянул в поместье через полдня с момента прочтения.       Когда он вошёл в спальню, Сандей лежал на кровати, как больная чахоткой мать главного героя викторианских романов. С изнеможённого лица взгляд тут же метнулся к горлу. Там, во всей своей ужасающей красе, зиял глубокий порез. От краёв, под кожей, разветвлялось что-то чёрное, будто по венам вместо крови пустили нефть. Открывшая ему дверь Робин присела на кресло рядом с кроватью.       – Выглядит паршиво, - вынес свой вердикт Галлахер.       – Зачем ты пришёл? – голос пострадавшего теперь звучал совсем не так мелодично.       – Я бы на твоём месте не болтал, быстрее заживёт.       – Ничего он не хочет слушать, – вздохнула Робин.       – У вас есть какая-то особая медицина? Способ ускорить процесс? – спросил Галлахер, присаживаясь на край кровати.       – Нет, – категорично просипел Сандей.       – Человеческая кровь, – неуверенно подсказала Робин, – Она вылечивает за считанные секунды, я наблюдала такое раньше.       Девушка тут же замолчала: Сандей положил руку ей на запястье и еле заметно покачал головой.       Нет, так дело не пойдёт.       – Робин, можешь оставить нас одних? – твёрдо сказал Галлахер.       Сестра с братом обменялись взглядами. Глаза последнего отчаянно просили не соглашаться. Просьба была отклонена. Робин встала с кресла и спешно покинула комнату, прикрыв за собой дверь.       – Галлахер...       – Помолчи, – заняв кресло, он снял с пояса нож, – Не упрямься. Я так себя вёл лет в десять, когда в рот сували лекарство от простуды. Ты уже мальчик большой.       До того, как вампир успел отреагировать, острое лезвие быстро рассекло ладонь. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не ругнуться вслух. Сандей посмотрел, как на умалишённого, часто задышал через нос.       – Открой рот.       На удивление, подчинился он легко. Разомкнул губы, позволил каплям упасть на язык. Ладонь напрягалась и расслаблялась, в попытке выжать как можно больше. Кровь стекала вниз тонкой струйкой. Спустя полминуты чернота начала отступать. Сандей смог сам приподнять голову, притянул ладонь ближе ко рту. Голодный, однако. Даже больше, чем казался. Наблюдая за этим, Галлахер совсем увлёкся. В реальность его вернуло щекочущее чувство скольжения чужого языка вдоль пореза. Он машинально одёрнул руку.       – Прошу прощения, – смущённо прокашлялся Сандей, рана на его горле к тому времени совсем затянулась, – Слюна. Она останавливает кровотечение.       – Удобно..., – задумчиво подметил Галлахер, – Как у летучих мышей.       С тех пор прошло три долгих мучительных дня, на протяжении которых эта тема ни разу не поднялась. Удивительно, как редко можно пересекаться в пространстве одного дома, если тебя активно избегают.       На четвёртый, вечером, когда Робин ушла на поиски лечебных трав для заживления руки, Сандей наконец решился его поблагодарить. В подобной ситуации любой здравомыслящий человек сказал бы "не за что" или "пожалуйста". Но, по стечению обстоятельств, таких в доме на тот момент не наблюдалось.       – Тебе понравился вкус?       В ответ послышался тяжёлый вздох. Сандей опёрся рукой на комод, другой потёр переносицу.       – По правда говоря, твоя кровь не лучшего качества. Весь этот спирт и никотин... Может, тебе стоит пересмотреть образ жизни?       – Да ну тебя, – хмыкнул Галлахер.       – Это, и впрямь, похоже на алкоголь, – грустно улыбнулся вампир,       – Он редко бывает приятным на вкус, но люди всё равно продолжают его хотеть.       – И ты хочешь?       Снова пристальный взгляд, от которого по спине бегут мурашки. Не от страха, сейчас уж точно нет.       – Мне всё ещё не ясна твоя одержимость этой идеей.       - Наверно, мне приятно быть полезным. Такой уж я добряк.       В этом точно была доля правды. Своего пика она достигла в момент, когда отчаянно хотелось избавить друга от участи быть на месяц прикованным к кровати. Теперь она становилась в разы меньше, обнажая истинное лицо этого желания. В его случае, слово "полезный" лишь преуменьшение от "нужный", можно даже сказать, от "необходимый". Как если бы торговец опиумом был одержим мыслью продать его одному конкретному бедняге, в извращённом стремлении видеться с ним чаще.       – Отрицать глупо, я бы безумно этого хотел, такова уж моя природа, – обречённо признался Сандей.       – Не вижу смысла противиться.       – Что, если я убью тебя в процессе?       – Постарайся как-нибудь без того.       На короткое время в комнате застыло молчание. Потом Сандей резко сорвался с места.       – Следуй за мной.       – Ты куда?       – В столовую.       Из горла вырвался раскатистый смех. Больше иронию никто не оценил. Дверь столовой распахнулась, как от порыва стремительного ветра.       – Может, мне на стол залезть? – не сдерживая ухмылки, поинтересовался Галлахер.       – Нет. Просто сядь.       Опустившись на один из стульев, Галлахер подцепил и слегка отодвинул и без того свободный воротник рубашки пальцем.       – Это можно сделать через запястье, – замялся Сандей, занимая стул рядом, – Если ты, конечно, не предпочитаешь действовать по образцу тех посредственных книг.       – Как тебе удобнее, – лживая непринуждённость прозвучала совсем неубедительно.       Галлахер складывает руки на коленях, стараясь дышать, как можно ровнее. Всё происходит довольно медленно. Дыхание Сандея, заметно холоднее человеческого, вдруг касается шеи. Значит всё таки будет, как в книгах. Чужое правое колено и своё левое сталкиваются под столом. Глаза сами по себе зажмуриваются, как в детстве перед уколом от оспы. Интересно, насколько клыки больнее, чем игла? Через секунду становится ясно – очень даже намного. Так, что не получается сдержать позорный стон. Введение вакцины длится всего пару секунд, и ты, как правило, ничего не успеваешь понять. Тут же проходит столько времени, что к боли просто напросто привыкаешь. Голова начинает кружиться, но это даже приятно, как после долгой игры в догонялки с друзьями. Лицо расслабляется, получается снова приоткрыть глаза. Мир чуть ли не расплывается перед ними: картины на стенах, желтоватый от времени шёлк скатерти, резные узоры на стульях. До ушей доносится мычание, которое можно услышать от человека, когда он впервые пробует своё самое любимое на свете блюдо. Сандей никогда не был похож на того, кто позволяет себе такие проявления. Галлахер надеется, что ему сейчас так же хорошо, и даже лучше.       Но мир неизбежно начинает покрываться рябью, искажаться, как узор в калейдоскопе при каждом его провороте. Галлахер чувствует, как замедляется его собственное дыхание. Всё, что ему удаётся сделать – легонько дёрнуть за рукав. Пальцы плохо слушаются и тут же разжимаются. Темнота.       Через секунду он понимает, что его трясут за плечи. Голос звучит крайне обеспокоенно и будто бы издалека.       – Галлахер?!       Сознание постепенно возвращается в тело. Первое, что удаётся ощутить: как по шее стекает что-то вязкое и тёплое. Рука автоматически тянется к этому месту, на пальцах остаётся кровь. Ситуация наконец обрисовывается в полной мере, но дар речи не спешит приходить обратно.       Снова холодное дыхание, глаза распахиваются сильнее, когда вверх по шее проезжается язык. "Как у летучей мыши" – вспоминается в этот момент. И когда Сандей вдруг успел залезть к нему на колени? Теперь его хватают за руку. Наконец удаётся зацепить взгляд. Иступлённый и бессовестно пьяный, как у матроса в день остановки в порту.       – Можно?       Галлахер понятия не имеет, что у него просят, но всё равно кивает. Любой бы, наверно, кивнул. Осознание накрывает его слишком поздно, когда кончики пальцев бесцеремонно тянут в рот. Вероятно, теперь лицо приобрело один оттенок с этой самой кровью.       Слизав всё подчистую, Сандей наконец успокаивается. Оба дышат так, будто только что пробежали марафон. Неотрывно смотрят друг на друга. Не удаётся зарегистрировать, кто подался вперёд первым, но, кажется, им обоим показалось, что самым правильным исходом сейчас будет поцеловаться.       В какой-то момент рот заполняется вкусом своей же крови. И правда невкусная. Сандей опять не соврал. Но, кажется, всё равно подсел. Теперь уж точно никуда не денется. Нахлынувшая эйфория диктует крепко его обнять, зарывшись носом в ключицу. Пахнет он слегка заплесневело, пусть и старается скрыть это старомодными духами. Но Галлахеру, почему-то, безумно нравится. Идиллию слегка портит тихий шёпот.       – Скоро вернётся Робин.       –Дай мне минуту.       Не возражая, Сандей целует его в макушку.       – Спасибо.       – Обращайся, – Галлахер мямлит куда-то в чужое плечо.