кольца.

Некоторые вещи с Теоной всю жизнь. Гелиосова колесница, Нюктово покрывало, Итакийский бриз, встретивший её, красную и кричащую, из утробы матери, браслеты, сначала на материнских запястьях, позже на её собственных, эфемерная тоска по отцу, напоминающая попытку нагнать свою же тень… Служанки. Служанка. Хотя Аканту так называть и язык не повернется. Аканта старше на полтора года и наглее на две жизни. Волосы у неё вечно небрежно собраны, но никто и не думает сделать замечание такой красоте: тяжелые темные кольца, пышные и длинные — Теона пару раз видела, как она накручивает их на пальцы, причесываясь. Ей захотелось их вырвать.  Теона очень по-детски уверила себя, что это — чистое, по крови передающееся желание привести в порядок служанку. Дар убеждения, у неё, очевидно, тоже переданный по крови. *** — Я хочу, чтобы ты меня сопровождала. Аканта смеётся в кругу ещё пары молоденьких прислужниц, и те на её фоне меркнут, сереют, словно сорняки подле единственно славного плода. Она не может этого не замечать: выпрямляется, хлопает ресницами, и её кудри забавно трясутся от каждого покачивания.  — А он, подумать только… Что? На Теону не сразу поворачиваются: голос у нее тихий, а служанок она никогда не шугала. Впрочем, когда их взгляды встречаются с голубыми глазами принцессы, они тут же сбиваются за спиной Аканты, точно муравьи.  В своей растерянности Аканта была бы очаровательна. Ее тонкое лисье лицо бы вытянулось, а красные — чем она их только мажет, поганка? — губы приоткрылись бы, округлившись. Но Аканта не умеет теряться. — Я хочу, чтобы ты меня сопровождала.  Теона не опирается на стену, не скрещивает рук, зато смотрит прямо в глаза: отец, вероятно, и то ласковее со своим станом беседовал. — Вы не перестаете поражать, царевна… — Аканта улыбчиво щурится, тонкие темные пальцы тянутся к выскочившей пряди: пытается заговорить зубы. Теоне хочется разозлиться, отвесить пощечину. Но она ведь всегда смотрела глубже других, и голову внезапно озаряет мысль: это все ведь с Акантой всю её жизнь. Никто прежде не отказывал ей, кроме самой судьбы, никто не научил быть ценной чем-то иным. И тогда Теона вздыхает, ставя себя выше этого, дает договорить: — Мне неинтересны твои приблуды, Аканта, и дела нет до пустых слов. Сегодня за ужином я освобожу место по свою правую руку для тебя.   Слова матери удивительно легко ложатся в уста, и Теона чувствует себя большой, словно Прометей, и остроумной, будто Паллада, когда удаляется вглубь коридора. За спиной взрывается звон смеха: голоса Аканты среди них нет. — Евриклея уже проклевала дыру в вашей голове причитаниями?  Теона не сразу оборачивается — ведет беседу — но когда Аканта, наконец, приземляется рядом, не может отвернуться.  В этой своей хитрой улыбке, в сложенных руках, в том, какими черными она выкрасила брови, во всём этом мягком свечении её натуры — о, Аканта - не иначе как маленькая Афродита. Ничейная. Теона ловит себя на том, что, вообще-то, условилась не клевать на уловки. — Нет, — да, конечно да, у Теоны голова до сих пор звенит ее высоким голосом, — А у неё есть доводы, чтобы осудить мой выбор? — Аканта приподнимает брови, тянет уголки губ. — Вот уж не знаю, принцесса. У старухи вся жизнь забита доводами: ей не тяжело вытащить парочку. Аканта подпирает тонкой ладонью подбородок, отворачивается, демонстративно пряча улыбку. Теона вздыхает и не поворачивается, когда спутница тянет её за ткань накидки, сама не понимая, за что наказывает её. ***  Матушка качает головой, но Теоне ничего не говорит. Дочь смотрит на мир отцовскими глазами, а тому ведь тоже тысячу раз сказали, что Пенелопа — не ему, не про него. «Пусть балуется», — думает Пенелопа, — «Пусть. Ибо скоро ей будет не до баловства». *** Аканта приставлена к Теоне, а значит и ко сну готовит. В первые разы, она без понятия, что делать с пушистыми, распадающимися волосами принцессы, и очень долго — Теона бы сказала «неловко», но не вестись на всякие ловкости - все еще её прерогатива — перебирает пряди руками, когда, наконец, соображает, как заплести косу.   Щипает ее за бок. — Аканта! — Теона шипит рассерженной кошкой: подумать только, в ее покоях, да как же!.. Аканта заливается хохотом и расстилается на ткани, служившей им местом сидения.  — Какая вы невнимательная, принцесса. А будь я, скажите, Троянским шпионом… — на манер наглой кошки она тянет браслет, надетый на лодыжку Теоны, заставляя поджать ноги. На самом деле, Аканта похожа на Троянку. Нет, нет, даже на Анаталийку! И речь ее мягкая, и звуки она тянет… — Откуда ты, Аканта? До того улыбчивая, она мигом серьезничает. Садится, поправляя прическу, даже хмурится. — Будет вам известно, принцесса: это бестактность.  Теона прыскает: бестактность! Ей хочется ответить, и язык чешется пропеть колкое: «А говорить о павшей Трое дочери ее убийцы — такт?», но Аканта подбирает длинные подолы и выплывает из ее покоев. *** Пенелопа рано научила Теону ткать. Той ведь было только в радость: она все детство преданно просидела подле материнского станка, восхищенно провожая взглядом нити. — Руки твои будут тебя утешением, а станок — помощником, — матушка улыбнулась кратко: она никогда не давала себе спуску до конца, особенно в те дни, когда тоска душила сердце особенно сильно. Теона уже научилась различать её настроения, но ещё не могла найти правильных слов. Да ведь и ей самой хотелось утешения, призрачной надежды. — Ты не желаешь помочь? — интонация не звучит властно, скорее искренне интересующееся. Анакта поворачивает голову и долго что-то выискивает в её глазах. — А ежели не желаю? — Ежели не желаешь — не помогай. Просто составь мне компанию. Анакта, в общем-то, только и делает, что составляет компанию. Руки у неё стали мягкими и гладкими, более не занятые вечным стряпанием и стиркой. Она садится рядом, любопытная, словно в тот ужин, когда она села рядом с принцессой впервые.  Анакта говорит, что не желает ей помочь. Болтает бесконечно много, что-то о том, что одна из служанок вышла замуж за пастуха, вспоминает что-то из историй о Сатирах, услышанных когда-то давно. Когда Теона тянется за очередной нитью, она уже лежит в ладони Анакты, и она передает ее, словно так и задумано. *** Анакта сидит на коленях перед Теоной на полу её покоев, нанося румяна: Теона бы и сама занялась, но Анакта смешная, когда сосредоточена. Гелиос заливается очередной поездкой, и пол окрашивается желтыми лучами, царапающими стопы. Анакта цыкает, когда мажет красным мимо скулы, и целует Теону в щеку. Щека разгорается бутоном тепла, забирающегося в грудь: у Теоны под сердцем сгорает вся Итака. Ей не нравится ощущение потери контакта, когда мягкие губы отрываются от её кожи, и тепло прикосновения остается обжигающим покалыванием, и она еле удерживается, чтобы не приложить руку к щеке. Отодвигается достаточно, чтобы требовательно взглянуть в глаза Анакты. — О, я просто стерла лишнее.  — Рада, что ты удосужилась придумать оправдание. Теона бормочет машинально, ибо она вообще не рада оправданиям. Что-то детское визжит в ее душе: вот бы Анакте стало стыдно, и она призналась, что это её порыв, полный желания, а Теона бы утешила её… Но Анакта не умеет теряться. — Я могу продолжить? *** Женихи стягиваются зловонием и ядом, льющимся по полу некогда дома. Сватаются они к матери по самой естественной причине: без согласия отца, Теону просто не могут выдать замуж. — Да и жена из вас, — Анакта сидит рядом, положив голову ей на плечо, — не лучше, чем из любой вашей тетки! Анакта улыбается, и Теона находит в себе силы улыбнуться в ответ. Страшно — не новое слово, но теперь, в общем-то, прятать страх нужно не только от матери. Хотя её спутница всё равно замечает. — Ваша мать - умная женщина. Умная, умная женщина! Несчастная в своей невозможности защитить дитя и обезопасить себя. Она водит женихов за нос, но как долго продержится авантюра с саваном?  — Да, — вздыхает Теона, одергивая складки, — Конечно. И отец непременно скоро вернется. Анакта отворачивается, щипая себя за кожу рук и молчит: молчит не потому, что нечего сказать.  *** Пряди-кольца липнут к темному, гладкому лбу, когда босая Анакта ступает по коврам, где они провели столько часов, занимаясь детскими глупостями. На ней одна легкая накидка, и ткань облепляет весь её силуэт. Теона так заворожена, что не может найти в себе сил взглянуть ниже этой оголенной тонкой шеи: туда, где пышные груди тяжело вздымаются, наливаясь жаром.  — Ты благословлена самой Афродитой, — Теона шепчет, ловя ладонь Анакты в свою, — Или Гекатой.  — Не гневите небеса, принцесса. И почему Теона считала, что уверенная, наглая, плескающаяся во внимании Анакта — не лучшее зрелище? Её такую хочется изваять на носу корабля, запечатлеть мраморной статуей. Обернуться Дедалом и посвятить всю галерею работ лишь ей.  — Все пусто перед женским очарованием, Теона. Тонкая её улыбка быстро настигает Теону в жарком поцелуе. *** — Сядь рядом, — Теона хлопает ладонь по привычному месту рядом с собой, садясь за ткацкий станок, — Мы давно так не сидели, и я желаю с тобой поговорить. Женихи во дворе уже полтора года: Теона считала. Анакта движется к ней, покачивая бедрами, довольная предстоящей беседой. Наматывает нитки на пальцы. — Я видела тебя вчера в приемной зале… — Теона начинает спокойно, без обвинений. Она уже проверяла: Анакта совершенно не слушает, когда на неё кричат. — Вашей волей я свободна в своих передвижениях по дворцу. — …среди всей этой песьей своры, — Теона договаривает, поворачивая на Анакту голову. Анакта не выдает волнения, даже не ерзает. Взгляд прямой, когда она шуршит браслетами и буднично отвечает: — Я передала парочке кубок вина, не более того. Они ведь приличные люди, царевна, а знали бы вы, какую чушь обсуждают… Теона позволяет отвлечь себя от разговора. Нет, являясь искусной ткачихой, она не забывает изначальной нити: просто этот узел было бы слишком больно распускать.  *** Евримах ловит ее за талию, винным дыханием опаляет ухо. Он шутит, что в сравнении с такой очаровашкой, от царицы нет никакого прока, а не сравнивает ее с Афродитой; надавливает на спину, а не целует руки. Анакта не брыкается, но считает. Евримах — не самый мерзкий из этих свиней, и уж точно разумнее желания оплодотворить её. В конце концов, заяви он на неё свои права, Анакта стала бы неприкосновенной для других. «Неприкосновенной». Слово до того успокаивающее и расслабляющее, что она выдыхает через нос: Анакте нравится, когда её словам внимают и кивают; не нравится, когда хватают за запястья. Он кусает её в шею, и Анакта чувствует, что забыла что-то очень важное. Очень, очень важное… *** Теона там, когда Евриклея толкает Анакту в спину, заставляя упасть на колени пред царицей. Не то, чтобы у старушки было достаточно сил для этого: Анакта просто не слишком сопротивлялась.  Ее подол порван, так что она придерживает ее рукой, не спеша встать. Теона не двигается с места, чтобы помочь.  — Как жаль мне, — спокойно-отчужденно говорит Пенелопа: вот откуда у Теоны эта манера, — Как жаль, что моя дочь выбрала кого-то столь недостойного, как ты.  — Мне тоже искренне жаль, царица, — Анакта не занимается притворством: может и зря. Слова её сладки как мед, но глаза пусты, — Ибо я сознаю полностью, что нет прощения моему проступку, и я не прошу его. Не прошу ничего, кроме сочувствия, ибо вы женщина, умная и обладающая даром сочувствия, и… Анакта не слушает ответа. В общем-то, она просто смотрит на Теону. Королева, очевидно, не за формальную измену её школит, а за предательство; за то, что пошла в постель к одному из этих псов. Но безразличный вид Теоны значит для неё куда больше, особенно тогда, когда она не может взглянуть ей в глаза. *** Теона не говорила с ней с того дня, и Анакта поняла это как призыв больше не появляться у неё на виду.  Служанки на неё теперь не смотрят: опускают головы и шушукаются между собой. Евримах ей не отвратителен, но одиночество предпочтительнее его компании. Особенно теперь, когда оказалось, что спутница из её посредственная.  Анакта не плачет и не горюет. Все в жизни имеет вес, и цену, ибо иначе никто бы не приносил жертв. Её жертва — вот, здесь, в ее мозолистых тонких пальцах, когда она снова трет друг о друга тряпье.  Может и хорошо, что они расстались так. Теону бы выдали замуж за какого-нибудь принца, а она, Анакта, осталась бы здесь, на Итаке. Ненужная и неготовая к своей ненужности.  Неготовая — худшее слово в её душе, и Анакта явственно осознает это, когда слышит звук натягивания лука. Итака дождалась Старого Царя. *** Теона бежит так быстро, как только может. Она запинается о подол, и он окрашивается красным пятном, но какое ей до этого дело, когда запах крови и так намертво приклеился к ней? Наконец, она спотыкается. Опирается на колени и прислоняется к стене: тут же отшатывается, поняв, что запачкала в крови руки. Анакта согнулась там, в неестественной позе, с раной у самого сердца. Её некогда тёплые губы холодны и бледны, а глаза закрыты этими длинными красивыми ресницами. Прекрасная. Теона не знала свою тетю, Елену, но зато знала чувство, с которым люди смотрели на неё: со слезами, наполняющими глаза от того, как она прекрасна. По крайней мере, она себя в этом убеждает. ***  Некоторых вещей с Теоной не было всю жизнь. Ожидания сватовства, тепла отцовских объятиях. Дней, в которых каждый вопрос получил свой ответ. Дней, в которых тень Анакты не порхает по коридору пришпиленной бабочкой.