Не тот путь

Если пылью на лицах рисунок неясный,

Вновь рисует дорога дрожащей рукой,

Значит, близится миг, значит, друг мой прекрасный,

Я пришёл ненадолго – за вашей душой.

      Архей процветал.       С тех самых пор, как Эграссель собрал Первых, — сплотив в самую настоящую семью, казалось бы, столько абсолютно разных, неповторимых существ, — жизнь в их мире пошла в гору; развитие ни секунды не стояло на месте. Благо, подаренное Междумиркой, распространялось и изучалось с такой страстью и рвением, с какими только могло. Что Эграсса, что его товарищи – все подходили к этому делу ответственно, а их души, жаждущие приключений и новых открытий, буквально горели от подобной миссии.       Пусть каждый и выражал этот пыл по-своему.       Но каких же трудов юному эльфу стоило найти столь выдающиеся личности — а своих друзей он считал именно таковыми, — у них в Архее.

Той, что твёрже металла,

      Вальдхар, пожалуй, был первым, кто оказался рядом с Эграсселем. Он, несмотря на тогда ещё напряжённые отношения между эльфами и людьми, с самого детства был рядом.       Не застав времён, когда мать Эграссы была ещё жива, этот парень активно критиковал его отца, — начиная с действий, и заканчивая существованием, — тем не менее, умудряясь удивительно хорошо подбирать слова, поддерживая друга в трудные моменты.       Будучи тем ещё авантюристом, именно он отважно подбивал сначала только Эграсселя, а затем и остальных, на глупые выходки, часто встревая в драки. Ох, в драках Вальдхар являлся именно тем, кто нагло лез на рожон и первым шёл в прорыв чужой "обороны".       Его смех был грубоват, а шутки – местами настолько непроходимо плохи, что от этого всё-таки становилось смешно.

Что цвела и пылала,

      Следующим был Лололошка.       Являясь полукровкой с неумолимой харизмой, тот умудрился поступить в Академию и сумел заинтересовать одним лишь своим видом. Появление Лололошки в коридорах обязательно знаменовалось новыми сплетнями, на которые парень, казалось, совсем не обращал внимания.       Зато Эграсселя едва ли не гипнотизировали не только чужая уверенность и движения, сквозящие лёгкостью, но и поражающие знания, о которых эльф узнал уже после нескольких разговоров с Ло.       Говорил Лололошка по-началу не часто и краткими фразами, но даже так выходило, что слушать его речь хотелось бесконечно. Его предположения и рассказы разжигали фантазию и подталкивали к решительным шагам. К тому же, ему всегда особенно нравилось слушать про жизнь полуэльфа ещё до их знакомства, – в Глассгарфе.

Что сомнений не знала и летела вперёд;

      Нардуш и Фалинда, пожалуй, стали частью команды едва ли не одновременно.       Только если Фалинду, с её неукротимой тягой к справедливости и решимостью идти вперёд, в их небольшую группу привёл сам Эграссель, то Нардуша с ними познакомил Лололошка. По рассказу того, знакомство состоялось на рынке, – в тот самый момент, когда туда начали пускать всё больше и больше народу, перестав столь предвзято смотреть на расу и продавцов, и покупателей. В сравнении со своими соплеменниками, поведение Нардуша казалось более спокойным и взвешенным; этот орк был поразительно внимательным к мелким деталям и словам.

Что, смеясь, пробежала кромкой лезвий кинжала,

      Эльфийка Туилин, в свою очередь, по-началу сближалась с ними неохотно. Воспитанная в строгой дисциплине, она воплощала одним лишь своим видом древнюю грацию и утончённость, присущую эльфам.       Знакомство с ней, изначально, не задалось – девушка прямиком на площади, среди толпы, вцепилась с Вальдхаром, который беспринципно заваливал эльфийку комплиментами. По мнению самой Туилин – крайне сомнительными и бесстыдными.       Но со временем та, оттаяв, всё же привязалась к ним, и даже к Вальду не осталась равнодушна.

Что без страха смешала в тигле пламень и лёд.

      Гуах'ткш'кхтар же был, в сути своей, уникален. Хотя бы потому, что он не только обладал ужасно сложным именем, но и на момент знакомства считался первым и единственным представителем своего вида.       Назвавшись багрянником, тот удивительно быстро нашёл общий язык с Лололошкой. Хотя Эграсселя подобное не поразило – этот неугомонный шатен с подвешенным языком всё же был способен разговорить кого угодно. Он не удивился б, если бы слова Ло тронули душу самой смерти.       Последними изъявили желание "вступить" в колоритную компашку ещё двое, первыми идя на контакт с Эграсселем и его друзьями. И пусть времени на близкое общение с ними, как и возможностей узнать их получше, было гораздо меньше, чем с остальными, но тех всё равно крайне тепло приняли в компанию.       И Благом, позднее, тоже не обделили.       Сближение в команде было видно невооружённым глазом, пожалуй, ещё до самого получения Искр. После же Первые всё чаще и чаще проводили время вместе, разделяя не только дела вселенского масштаба, но и приятные, в сути своей бытовые мелочи.       Фамильный особняк Эграсселя, ставший их базой и "сердцем", нередко кипел жизнью и наполнялся запахами вкусной еды: то карамелизированных яблок, притащенных Вальдом с фестиваля на площади вместе с алкоголем, то травяного чая, то ещё какими чарующими ароматами.       В воспоминаниях буквально на веки застыло, как обычно не шибко разговорчивый Нардуш впервые делился своими травяными сборами, а Гуах'ткш'кхтар с гордостью показывал редкие специи, продукты или целые механизмы, добытые им в каких-то из соседствующих миров. Правда, последний обычно поверх вываливал и всю имеющуюся информацию о своих находках. А если это были именно механизмы или приборы – то и вовсе вступал в продолжительные, — и для кого-то невыносимо нудные, — дискуссии с Лололошкой.       Как говорила Фалинда, — и с чем были беспрекословно согласны остальные, — всё это стало возможно лишь благодаря Эграсселю. Тот даже во времена до дара Междумирки, не иначе, чем чудом, умудрялся превратить самый обычный день в небольшой праздник, – не меньше. Его титаническое спокойствие и дружелюбие поражали, создавая непередаваемую атмосферу.       В моменты неформальных встреч эльф обычно предпочитал сидеть у окна, казалось бы, отрешённо облокотившись о подоконник. Если бывала возможность, то взгляд периодически следил за тем, как на лужайке, завораживая глаз, скакали солнечные зайчики.       Но сильнее прочего его, всё-таки, поглощал голос Лололошки. Особенно когда тот с упоением рассказывал очередную историю о путешествии в другой мир и своих исследованиях, выдвигая удивительные теории.       Такие же удивительные, как целый портал под названием "Отправление" и чертовски упрощающие жизнь маски.       Если углубляться в детали, то само создание Отправления казалось чем-то фантастичным; услышав о нём в первый раз – и вовсе безумным. Но стоило признать, что Гуах и Лололошка постарались на славу, пусть тогда и пропали едва ли не на десятилетия в этом своём Мисре.       Ещё одной особенностью было то, что их полукровка обычно рассуждал так выразительно и живо, суетливо вышагивая по комнате и приковывая взгляд сильнее любых уличных красот. При подобном раскладе даже кружка чая с ярким ягодным ароматом оставалась забыто стоять на столе.       А комментарии Вальдхара — для которого Ло вскользь, словно специально, с незаинтересованным видом забрасывал крючок, то проговариваясь про местный алкоголь, то с максимальной серьёзностью травя нелепые байки, — никогда не стесняющегося перебивать и возмущающегося тем, что Лололошка игнорировал все его вопросы, лишь добавляли поводов для всеобщего смеха.       Забота о товарищах также носила особый характер. Хотя заботу Эграсселя, в большинстве своём, получали исключительно два упёртых барана в лицах Лололошка и Вальдхар. Как правило – в добровольно-принудительном порядке.       Потому что если остальные действительно были способны остановиться и позаботиться о себе, то эти двое до последнего оказывались непреклонны: один регулярно доводил себя до истощения всеми мыслимыми и немыслимыми способами, абсолютно не зная понятия "отдых", а другой с головой кидался в приключения и битвы, получая травмы. Но даже чужое ворчание не позволяло нежной улыбке сойти с лица.

Казалось, что именно в эти тёплые моменты всё вставало на свои места.

Всё было так, как и должно.

      И Эграссель ловил эти минуты.       Смаковал каждую из них, мягко улыбаясь своим друзьям; позволял себе смеяться громче обычного, расправляя плечи и забывая о грузе ответственности, лежащем на нём уже которое столетие. И во взгляде его иногда появлялась до боли хрупкая и наивная надежда, что всё способно наладиться.       И не важно, что даже за этими лучами нежности и смеха таилась трещина. Та самая не зажившая рана, которую постепенно раздувала прошлая боль и несбывшиеся ожидания.       Это ведь давило только в моменты, когда Эграссель оставался один на один с ворохом собственных мыслей и сомнений.       Хотя, в последнее время он всё чаще, словно невзначай, отводил взгляд вглубь особняка. Его глаза задерживались на дальних коридорах, будто бы желая сквозь стены пробраться в самую далёкую из комнат северного крыла.       В ту, существование которой он, скрепя сердцем, даже не офишировал среди близких.       Прямиком к запертому и оставленному наедине со своим безумием отцу.