Не тот путь

Сыну Дьявола тоже

Уж ничем не поможешь,

Очарован и сломлен,

Удивляюсь я сам!

      Одно лишь существование той комнаты в особняке кидало тень сомнений на окружающий эльфа свет, служа постоянным напоминанием о собственном бессилии.       И в тиши особняка, когда на улицах гасли фонари и на поляну опускался туман, Эграссель всё чаще считал, что поступал неправильно и когда-нибудь ему всё равно придётся как рассказать правду о Тадмавриэле, так и открыть ту самую дверь.       Потому что он до сих пор теплил навязчивую мысль, что папа, — каким бы он ни был, — заслуживает шанса на исправление и понимания.       Эграссель ведь практически всю свою жизнь только и делал, что силился любыми способами получить хоть какое-то подобие любви со стороны отца, в бессмысленной погоне за признанием продолжая цепляться за его внимание.       И эти надежды только сильнее распаляли болезненно ностальгические, но до жути тёплые воспоминания о временах, когда мама ещё была жива. Когда особняк наполнялся её ласковым голосом, при объятиях чувствовался запах её волос и перед глазами были её успокаивающие улыбки, а папа казался счастливым и обращал на него внимание. Не такое, как позднее, – а настоящее, такое мягкое и безопасное; отдающее приятной теплотой где-то в груди.       Всё это становилось топливом, разжигающим тёмное, почти священное желание быть замеченным.       Друзья, долг – всё это постепенно отступило на второй план, пока он днями напролёт пребывал в самой глубине особняка, ловя буквально каждое слово, исходящее от запертого в его стенах Тадмавриэля. Он вслушивался, пытаясь понять и анализировать чужие размышления; разговаривал, желая хоть так скрасить времяпровождение своего отца, пусть сердце и сжималось от того, как грубо, едва ли не рычаще, старший разговаривал с ним. Требовательная интонация когда-то великого исследователя была как никогда отчётлива, пропитывая собой буквально каждое слово.       Правда если сначала отец требовал, чтобы Эграссель, этот несносный мальчишка, его попросту выпустил из запечатанного помещения, то уже позднее действовал по совсем иной тактике.       Он говорил с давно уже выросшим сыном, как с непутёвым ребёнком, разжёвывая собственные намерения. Преподносил это, как нечто очевидное и прекрасное – стоит только осуществить.       Ведь сила, что течёт в его жилах, действительно удивительна; она совершенна и улучшенна, доведена до идеала.       И разве плохо поделиться идеалом со всем миром?       Сделать так, чтобы больше не было смертей, боли и ссор, а лишь гармония, которой можно руководить и корректировать собственноручно.       Самое главное, что через призму собственных кошмаров и сокровенных мечтаний то, что раньше казалось Эграсселю неправильным и запретным, вдруг начинало откликаться в душе и казаться пугающе логичным.       И чем больше проходило времени, тем сильнее Эграссель поддавался влиянию Тадмавриэля, совершенно не замечая за собой этих изменений. Манера мыслить, приоритеты, отношение к людям – всё это перекраивалось на новый лад постепенно, по-ювелирному тонко.       И пусть Отцовские планы пока что не выходят за пределы Архея, равновесие уже клонится к пропасти. И даже не из-за внешних обстоятельств, а лишь потому, что Эграссель всецело проникся этой искажённой идеологией.       Идеал в глазах отца теперь кажется таковым и в глазах сына. Он искренне верит, что заражённая сила способна привести чужие жизни к идеальному исходу.       И именно чужие жизни, которые Эграсса не перестаёт ценить, теперь воспринимаются как нечто хрупкое. Излишне хрупкое.       Он постоянно держит в голове, что — несмотря на Искру и её силу, — его друзья всё ещё уязвимы и безрассудны, а о жителях Архея и вовсе говорить нечего – эти бедолаги обречены на смерть в любом случае.       Но... если есть возможность сохранить чужие жизни – то почему бы этого не сделать?       Жизнь гораздо ценней смерти. Даже если эта жизнь и будет подвластна контролю со стороны его отца.       Интерес к судьбам товарищей, как и стремление к другим мирам, теперь носят совершенно иной характер.       Он прекращает устраивать их "домашние посиделки", но зато зрит глубже; не питает интереса к исследованиям, которые когда-то объединили его с Лололошкой, но зато обдумывает своё собственное. Более глобальное и полезное.       И происходящее просто не может не встревожить остальных. Буквально всё в поведении Эграсселя сдвигается в абсолютно не свойственном ему ключе.       Только поэтому причина такого поведения, — до сих пор сокрытая за множеством замков и заклинаний, — оказывается известна Первым достаточно скоро. Во всех возможных красках, да не только.

И не сказать, что те воспринимают происходящее, как данность.

***

      — Эграсса... Повтори, пожалуйста. У меня, кажется, начались проблемы со слухом. — единственный дворф в компании растерянно хмурится, слыша всё это. Щурит глаза, словно ждёт, что его подозрения подтвердят и "златовласка" скажет совершенно другое.       Информация, – и про отца, столько лет запертого прямо в особняке, и про искаженную силу, которую теперь Эграссель желает распространить с их помощью, взамен Искры... Всё это не просто выбивало из колеи – оно буквально пригвоздило к месту, заставляя задуматься, а не словили ли они галлюцинации. Дружненько так, всем коллективом.       Потому что их Эграссель никогда не предложил бы настолько безрассудной затеи.       — Эм... Ребят, вы верно всё поняли. Я предлагаю вам попробовать... принять эту энергию. — Эграссель выглядит неловко и измученно. Изящные руки едва заметно подрагивают, пока взгляд устремлён на чужие лица, читая по ним всё – от шока и чистого изумления до банального раздражения.       Сам он принять "Очищение", — как назвал отец свой собственный дар, — не стремился. Не видел нужды.       Да отец и сам, кажется, от чего-то не горел желанием проворачивать такое.       — Эграссель! Ты хоть понимаешь, ЧТО ты нам предлагаешь!? — Вальдхар, прийдя в себя, ужаснулся, едва ли не отшатываясь. А затем сорвался, не скрывая своей неприязни. Откуда вообще Тадмавриэль вылез обратно и как долго влиял на Сселя, что тот так радушно, пыша воодушевшением, предлагает стать марионетками?       — Подумать только, отдать свои жизни в руки этого... этого старого ублюдка! — вскинув руками, Вальд гневно топает сапогом по жалобно скрипнувшему от напора полу. — Дружище, ты точно в своём уме? Почему этот старик вообще до сих пор жив!? Разве он не считался сгинувшим от этого своего заражение аж несколько веков назад? И... Как вообще ты дошёл до такой мысли?       — Вальдхар, я же уже сказал, что он был скрыт от чужих глаз, потому что был не в себе. — эльф тяжело вздыхает. — Но пойми, мой папа хочет лишь лучшего для Арх-       — Эграсса, поверить не могу, что говорю это, но я согласна с Вальдхаром. — перебившая его Туилин складывает руки на груди, хотя ещё пару минут назад была возмущена совершенно иным. В подобной ситуации даже она, в силу воспитания всегда дорожащая родственными узами больше других, не остаётся в стороне. — Все существа имеют право на собственный выбор и естественное течение жизни.       — У существ не останется собственной воли, если ими будет управлять кто-то другой. — сухо, но громко подаёт голос ранее хранящий молчание Гуах, возмущённо расправляя крылья за своей спиной.       — Что бы ни выбрали остальные – я ни за что не соглашусь на подобное. При всём уважении, Эграсса, но для меня это предложение звучит, как прямое оскорбление.       — Ты сам говоришь, что твой отец "был не в себе." — сдержанно вносит свою лепту Нардуш, делая паузу, чтобы закончить мысль более складно. — Думаешь, сейчас он в лучшем состоянии?       — Я... — Эграсса прикусил губу, вспоминая, почему именно закрыл отца там.       — Я просто не понимал его. — выдыхает, заметно осторожничая, да нервно сжимая ткань своих зелёных одежд. — Он не мог ясно мыслить и я считал, что могу помочь ему таким образом.       Эльфу очень хотелось верить, что это не додумки его собственного воображения. Он же не соглашался бы с этим всем, если бы отец оставался всё тем же, верно?       — А теперь? — Лололошка, ранее молчащий гораздо дольше обычного, настороженно склоняет голову в сторону. Он, как и остальные, не выглядит довольным, но смотрит мягко, с искренним беспокойством. — Теперь ты хочешь сказать, что понимаешь его? Не оправдываешь? Эграссель, разве не ты говорил, что никогда не будешь уподобляться суждениям своего отца, потому что он оступился?       Пусть в интонации Ло и не было ни капли упрёка, подобные слова всё равно кажутся сродни удару, от чего Эграссель даже отшатывается. Плечи опускаются, и на мгновение он колеблется.       — Я... Не уподобляюсь им. — тон эльфа становится острее, твёрже, и тот качает головой. Вкупе с привычной улыбкой, в моменте Эграссель выглядит дисгармонично, если не жутко. — Я знаю, что у него есть шанс исправиться. И я не считаю "Очищение" чем-то ужасным. Приняв его, можно ни о чём не беспокоиться. Разве не этого мы хотели? — руки разводит в стороны, пытаясь своими словами и масштабностью затронуть хоть что-то в сердцах Первых. — Мир и процветание. Жизнь, не обременённая смертью!       Вопреки, – в комнате воцарилась лишь гнетущая тишина.       Некоторым успело показаться, что по коже, волей-неволей, пронеслись мурашки. Лололошке же на мгновение и вовсе чудится, что перед ними стоит совсем не Эграссель.       — Ты говоришь, что мы этого хотели... Но так ли это? — полукровка не сдаёт позиции, глядя с ещё большим волнением прямо ему в глаза.       — Это Очищение, исходя из твоего рассказа, представляет собой полный контроль над сущностью. Так какой смысл в существовании, если ты будешь не способен властвовать над собой же?       — Это скорее отчаянный шаг, чем необходимость. — Фалинда согласно ухает где-то в стороне, пока остальные сопровождают её слова молчаливым согласием.       — Это жалко. — припечатывает Гуах'ткш'кхтар. — Если есть хоть малейшая вероятность, что мы станем инструментами для чьих-то целей, то нет оправдания такому решению.       На лице Сселя мелькнуло что-то, схожее с отчаянием и недовольством. Общий отказ настолько выводил из себя, что пришлось поспешно брать себя в руки.       — Хорошо. — он окидывает всех поверхностным, колким взглядом. Отдаёт холодом. И, не замечая сомнений в чужих глазах, удручённо вздыхает.       — Раз вы все отказываетесь, то я не буду вас принуждать. Я не вправе так поступать с вами.       В тот раз беседа завершилась далеко не в пользу Эграсселя, но это не означало, что он отступит.       Да, он не будет принуждать своих близких к Очищению. Но и не отступит от этой затеи.       Напряжение в их команде становится едва ли не осязаемым, нависая над ними буквально при каждом собрании.       Остальные сдаваться на милость подобной судьбе упорно не желают. Точно также, как не желают обрекать на это жителей Архея.       Первые места себе не находят, не зная как быть и тщетно пытаясь вразумить своего лидера, которого словно подменили. Все слова разбиваются о глухую стену, а попытки вмешаться игнорируются в угоду его новой одержимости.

***

      Туилин не выдерживает первой, сдаваясь и прекращая эти напрасные попытки.       Нет, принимать Очищение она всё также не собирается. Но находиться бок о бок с уходящим в крайность Эграсселем становится попросту невыносимо.       Эльфийка лишь время от времени объявляется, проверяя совершенно не меняющуюся обстановку и отсчитывая дни до полного краха их команды. С тоской вспоминает, как сиял их Эграссель, и с каждым разом появляется в этой реальности всё реже и реже.       Позднее уже Вальд, — при учёте буйного нрава удивительно долго терпевший весь этот цирк, — в попытках достучаться до друга, поддаётся эмоциям и буквально кидается на того с кулаками, намереваясь если не словами, то хотя бы руками выбить всю дурь из светлой головы. Он хватает того за грудки́, перед этим пустотной магией чуть ли не сломав их стол для переговоров. Напряжение достигло своего пика, и комната наполнилась резким запахом озона и горелой древесины.       Итог не утешителен: с явным разочарованием на лице переругавшись со всеми, кто был в зале, Вальдхар стремительно исчезает в зелёных искрах.       Жаль, что больше он так и не приходит, пусть, остыв, и продолжает поддерживать связь с остальными. Он не может простить другу таких кардинальных изменений.       Впрочем, именно с того самого момента их собрания постепенно сходят на "нет".       Остальные держатся не многим дольше: их действия начинают казаться бессмысленными, особенно когда Эграсса окончательно перестаёт их слышать, замыкаясь в коконе собственной веры. Кто-то уходит тихо, а кто-то – прямо заявляя о своих намерениях.

Пожалуй, один лишь Лололошка находится рядом дольше всех.

      Он до последнего пытается достучаться, стараясь периодически вырывать Эграссу из нагнетающего особняка – на какую-нибудь лесную поляну, на любимую пристань... Помнится, в дни учёбы в Академии они очень ценили каждый миг, проведённый в столь красивых и тихих местах. И уж точно не сводили это к натянутым беседам.       Слышать об "истинном благе", как и о Тадмавриэле, уже становилось тошно.       Ло приносит с собой и показывает ему очередные чертежи, надеясь в какой-то момент наткнуться хотя бы на искорку прежнего интереса, а не услышать уже ненавистную пустую похвалу.       Поведение эльфа, который всё ещё рядом, но при этом – как будто невообразимо далеко, оскорбляет не меньше открытой враждебности.       Не теряя надежды, Ло старательно выводит письма с глупыми рассказами об очередных нелепых приключениях, периодически подкладывая те под чужую дверь. Когда-то ещё при Академии он, забавы ради, успел пристраститься к такому виду общения. Было в этом что-то особенное и лёгкое, пусть он давненько и не делал подобного.       Только привычного отклика он более не замечает.       Разве что взгляд Эграсселя становится всё более... снисходительным? Удручённым? Или же просто недовольным? Лололошка и сам затрудняется подобрать этому однозначное определение.       Эльф смотрит на него так, словно это он, — Лололошка, — запутался в себе. Всё чаще зазывает в особняк. Только вот в груди что-то холодно сжимается при любом контакте с Эграсселем – от того больше не веет тем теплом, а забота душит.       Те мимолётные возмущения и внимание, которых Ло ждал после своих историй, превращаются в нравоучения и очередные уговоры.       И всё-таки, он тоже не железный.       Через время уже и сам начинает думать, что ещё немного – и либо он точно также сойдёт с ума, — до банального глупо запутавшись в том, что верно, а что – нет, — либо примет это чёртово Очищение.       И любой из этих вариантов равносильно ужасен. Недопустим.       Пусть он до сих пор и оправдывает Эграсселя, теша надежды на изменения, но оставаться здесь дольше и поддерживать эту связь становится просто опасно. Для себя же.       Особенно когда до него доходит известие о печальной гибели Туилин – всё-таки, Лололошка старался поддерживать хрупкую, но связь с остальными. В отличие от Эграссы, что больше ни разу за это время не отправился в другой мир.       Именно после этой вести, которую он не смел утаивать от Сселя, — хотя учитывая тот факт, что именно он даровал всем им Искру, у него это вряд ли получилось бы, — Ло и решается попрощаться с Эграсселем.       Без скандалов и громких восклицаний, в сравнении с тем же Гуахом. Это его обещание "никогда не возвращаться, пока всё не придет в норму", до сих пор звенит в голове. Багрянник, воспевающий собственную волю и честь, слов на ветер никогда не бросал.       Но стоило только заикнуться об уходе уже Лололошке, как эльф словно с цепи сорвался.       Наблюдать за тем, как когда-то самый яркий лучик в его жизни превращается то ли в блеклую, одержимую переживаниями тень, то ли в менее противную копию своего отца, — пусть и знакомого шатену лишь мельком, — становится до невозможности больно и жутко.       Никакие "приятные воспоминания" уже не стоят подобных страданий.       — Я не могу потерять и тебя, Ло! Ни ты, ни остальные не способны уследить за собой. Ситуация Туилин лишь доказывает это.       Лололошка стискивает зубы, слыша это.       Звучит как упрёк. Как обвинение. Словно он ни капли не скорбит.       А боль и та нездоровая уверенность, отражающиеся в глазах Эграссы, лишь разжигают разочарование, которое и без этого день за днём подкрадывалось всё ближе.       — Если бы вы приняли Очищение, то этой ситуации не произошло бы. — он хватается за чужую руку, откровенно боясь, что Ло уйдёт прямо так, посреди разговора. — Почему хотя бы ты не желаешь принять мой путь!?       — Твой путь? — в словах слышится не только вопрос, но и вся накопленная боль. Полукровка не узнаёт собственного голоса – дрожащего и грубого. Нервы окончательно сдают. — Эграссель, ты помешался! Твой отец запудрил тебе все мозги! Ты говоришь о вере и спасении, а в итоге теряешь всех. Ты называешь это светом, истинным Благом, но именно это твоё "Благо" всё и уничтожит! Сколько это ещё будет продолжаться?       При виде растерянности, такой уязвимой и родной, Лололошка невольно сходит на надрывный шёпот:       — Неужели ты... действительно не понимаешь?       Эграссель внезапно глядит прямо. В его взгляде нечто, похожее на болезненное осознание. Искра сомнения, которая всё равно потухает также быстро, как и появляется.       — Мне жаль, Ло. Но если бы ты больше-       — Нет, Эграссель. — он перебивает, чувствуя себя ещё более паршиво, чем в начале этого диалога. Но он не желает слушать. Не хочет ненароком усомниться в собственном решении.       — Я пытался достучаться. Всё это время... Ты слышишь, Эграссель? Я делал всё, что мог. — собственное дыхание сбито, а к глазам подступают слёзы, но он лишь сглатывает вставший в горле ком.       — Но больше я не могу смотреть на это. — он абстрактно машет сводобной рукой.       В ответ раздаётся только горький смешок. Хватка отчаянно усиливается.       — Ты обязательно вернёшься, Лололошка. — уверенность, с которой говорит Ссель, пугает. — Ты не можешь уйти вот так просто... После всего.       — Я ухожу не потому, что перестал тобой дорожить. Но я и правда зря надеялся, что ты придёшь в себя.       Собственные пальцы дрожат, не слушаются должным образом, когда он отцепляет чужую руку от запястья, не замечая сопротивления.       — Я могу тебе пообещать только то, что продолжу разносить Свет. Настоящий, а не тот, который предлагает Тадмавриэль. — голос тихий, прерываемый лишь рваным дыханием Эграссы.       Он всё ещё медлит, словно надеясь увидеть перед собой прежнего друга. Но эльф, стоящий перед его глазами, абсолютно не меняется. Лишь смотрит с недоверием, словно Лололошка не может, — не должен, — уйти.       — Прощай.       Внутри, — как у Ло, исчезнувшего в искрах, так и у Эграсселя, — словно что-то ломается, оставляя за собой только горечь.       Обещание, брошенное Лололошкой напоследок, отравляет сломленную душу только сильнее.       Разрывает её в клочья.

***

      Отец оставался неисправим – всё также груб и требователен.       Правда вместо экспериментов, с которыми Эграссель с энтузиазмом "помогал" в детстве, теперь приходится лишь делиться силой. И Эграсса не отказывает. Ему кажется, что так и должно быть, учитывая, что столько лет именно он удерживал Тадмавриэля фактически в заточении.       Восприятие собственных изменений постепенно сглаживается, особенно когда удаётся добиться похвалы, которая ему раньше только снилась.       Да и рядом не осталось никого, кроме отца. И если тот говорит, что подобное видение – исконно верное, то какой смысл противиться и подрывать его доверие?       Так было легче жить.       Доводы Междумирки, что за эти годы несколько раз пробовала связаться с ним, оказываются бессильны.       Влиятельная фигура отца подле него подавляет любой протест. Даже собственное сознание активно пытается справиться с тоской, вынуждая глас разума затихнуть. Эльф старается даже не думать о том, что другие могли быть правы; что он может действовать неправильно, продолжая слепо следовать за Отцом.       К тому же, проблемы при этом никуда не исчезали. В Архее, к большому сожалению, далеко не все оказались способны оценить их с отцом благо. Даже те, кто изначально выражали готовность, желая добровольно принять силу, дарующую мощь и бессмертие, в итоге усомнились.       Принявших Очищение были единицы. И близкие к тем существа довольны определённо не были.       Отсутствие изменений, как и подавление истинного потенциала зараженной силы, начинало надоедать Тадмавриэлю.       Именно тогда отец и взял дело в свои руки.       Он считал, что Эграссель излишне мягок с этими ничтожествами. Одно дело – рассказывать другим об Очищении, пользуясь безупречной репутацией, и совсем другое – реально действовать.       Очевидно ведь, что необходимо было предпринимать более жёсткие решения. И если букашки не желали подчиняться добровольно, то следовало заставить их.       Обстановка в Архее наколялась.       Эграссель стал реже выбираться на улицу, а в дело пошёл Лукий.       Его появление в особняке и тот факт, что он вообще жив, особо не удивили Эграсселя – лишь в очередной раз подтвердили, что Очищение уникально и работает, как положено.       И... кажется, или основатель Первых видел на этом старике рясу..?       Но это казалось совсем не весомым в сравнении с дальнейшим. Потому что когда Эграссель наконец шагнул за пределы дома, — впервые выбравшись через окно и невольно вспоминая, как эффектно и легко подобное вытворял Лололошка, — то не узнал родной местности.       Очищение теперь распространялось не только на добровольцев, но и цеплялось за всё живое в округе.       Архей процветал, медленно рассыпаясь в прах прямо на его глазах.       Обычно приятная взгляду поляна перед особняком поросла заражённым скинтом, отравляя траву и оставляя в радиусе пары метров одну лишь посеревшую почву. Площадь и вовсе стала чем-то блеклым, в сравнении с тем, что он помнил.       Главные улицы опустели. Кажется, все перебрались подальше, прячась за массивными стенами.       И объяснение не заставило себя долго ждать.       Эграссель не знал, ужасаться или восхищаться, когда перед ним впервые предстали образы заражённых животных. Поросшие скинтом, даже безобидные звери стали в разы крупнее и опасней, без разбора валя целые деревья на своём пути.       А ведь он и понятия не имел, что отец подчинял ещё и животных. Тем более таким образом.       Вид отца тоже оставлял желать лучшего.       Раньше то ли сдерживаемая, то ли только набирающая мощь сила вырвалась на свободу в виде кристаллов. Левая его сторона оказалась обезображена: через глаз пророс небольшой скинт, обрамлённый коркой засохшей крови, которая затрагивала и кожу. Суставы левой руки искривились, из-за кристаллических наростов напоминая скорее когтистую лапу.       Плечи и хребет также оказались покрыты рядами уже более массивных фиолетовых кристаллов, переливающихся при каждом движении. И в отличие от одежды Эграсселя, к которой на плечах был пришит чистейший скинт, у отца он явно произрастал изнутри, грубо разрывая плащ.       Вблизи от того ещё и чувствовался запах. Совсем не похожий на привычный аромат трав или той же крови, а скорее напоминающий нечто застоявшееся, со сладковато-металлическими нотками.       Глаза буквально светились фиолетовым – даже белки приобрели лиловый оттенок, от чего привычный взгляд становился только тяжелее.       И при этом сам Отец держался так, словно ничего странного в его внешнем виде не было.       Словно это было совсем не болезненно и выглядел он, как всегда, безупречно.       Однако радикальность блага не знала границ, заходя гораздо дальше.       И он в этом убедился, когда Тадмавриэль лично решил показать ему это, устроив из процесса Очищения едва ли не целое шоу.       — Смотри же, как пробуждается настоящее благо. — Тадмавриэль, обращаясь к Эграсселю, растягивает губы в ухмылке. Натурально скалится, покровительственно положив тяжелую ладонь на плечо сына и кивком головы указывая куда-то в сторону.       Туда, где стоял молодой эльф.       Лукий, высказав какую-то пафосную речь, — которую Ссель, к своему стыду, пропустил мимо ушей, — наконец действует, одаривая добровольца, который совсем не выглядел напуганным. Скорее уж он смотрел на фиолетовые искры, что появились на чужих руках, с самым настоящим благоговением. В его глазах читалась вера.       Только вот это был уже далеко не тот же процесс, который Эграссель наблюдал раньше. Не то Очищение, когда всё шло мягко и без последствий.       Нынешняя картина дел была ужасающей, но глаз оторвать не получалось.       Не тогда, когда Отец стоит под боком.       В самом начале воздействие выглядело неплохо – фигуру окутало фиолетовое свечение, а на лбу выступила лёгкая испарина. Кажется, тому стало жарко...       Но потом во взгляде избранного бедолаги мелькнула боль, а тело напряглось, неестественно выгибаясь.       Из чужого горла, вместо стона или крика, вырвался только болезненный хрип, а затем по округе раздался оглушающий хруст, сопровождаемый треском рвущихся мышц.       Те, кто находился рядом, — Лукий и ещё пара существ. Кажется, несмотря на нормальный вид, те тоже были зараженными – Эграсса уверен, что видел их где-то несколько лет назад, принимающими Очищение, — в этот момент отшатнулись, словно не желая препятствовать процессу.       Произошло это в считанные секунды: очищение тонкими нитями расползлось по венам, разрывая плоть.       Прямо из-под кожи, безжалостно прорывая и мягкие ткани, и ткани одежды, появились маленькие, блестящие новообразования. Раздражённые участки кожи вокруг произрастающих кристаллов покраснели от неудержимого жжения.       Выражение чужого лица изменилось, искажаясь гримасой боли и истинного ужаса. Из груди вырвалось невнятное бульканье, когда из той начал произростать особо крупный кристалл.       Эльф, судя по всему, пытался думать, сопротивляться, сказать хоть что-то – но вместо голоса вырвался очередной хрип, а губы раскрылись в безмолвном крике.       Глаза накрыла золотая пелена, и черты лица расслабились. Мгновенно.       Ментальный приказ отрезал все мысли, что роились в голове до этого момента. Всё сопротивление оказалось подавлено ещё до его проявления.       Кристаллы, покрывшие тело, переливались на свету и проростали дальше. Один из них вышел сквозь глазницу, заставляя даже под контролем болезненно передёрнуться.       Сверкающий янтарём скинт местами приобрёл пурпурные оттенки.       И вскоре парень, ранее съёжившийся и упавший наземь, выпрямился, поднимаясь на подшатывающиеся ноги.       Каждый мускул и каждая мышца больше не подчинялись воле своего хозяина.       Пустой, голодный взгляд изменивших цвет глаз, — вернее, одного, — оказался обращён в их сторону. И Эграссель, столкнувшись с ним, ощутил, как по виску скатывается капля пота, а кадык нервно дёргается в попытке сглотнуть ком.       Но он так и не сдвинулся с места, даже когда "церемония" была окончена.