Правда в пламени. Том 1.

Мэрхен.

Дни в Академии текли плотнее, обретая чёткий, почти механический ритм. Если поначалу всё было водоворотом шока и новизны, то теперь это стало рутиной с привкусом магии. И в этой рутине я начала замечать детали. Не те, что бросались в глаза Нэре — романтические намёки, эпичные сюжетные повороты — а другие. Трещинки в идеальной картине. Занятия шли своим чередом. Мастер Элвира продолжала терзать нас лекциями о тёмных искусствах, и её холодный, аналитический взгляд стал для меня своеобразным якорем. В её мире всё было логично: у каждой угрозы — причина, у каждой ловушки — механизм, у каждой слабости — объяснение. Это был язык, который я понимала. Страх перед неизвестностью она превращала в знание, а знание — в оружие. На её уроках я впервые почувствовала не просто пассивный ужас, а активное желание понять, чтобы выжить. Ганс, наш медведь-учитель, выжимал из нас пот и смех. Нэра расцвела на этих тренировках, её тело вспоминало старые навыки, а глаза горели азартом. Я же была полной её противоположностью. Мои попытки провести бросок через бедро заканчивались тем, что я сама грациозно шлёпалась на маты, вызывая дружелюбный хохот Бренда, который всегда стоял рядом, готовый подхватить. Он был невероятно простым и тёплым. Его доброта была такой же монолитной и незыблемой, как скала, с которой ассоциировалась его магия. С ним было безопасно. И очень спокойно. Он стал нашим тихим щитом, и в его присутствии даже я могла на минуту расслабить постоянную внутреннюю собранность. Лео – ходячий вычислительный центр, однажды подошёл ко мне после занятия по основам магической зоологии. Его очки блестели. — Ваши показатели магической проводимости аномальны, — заявил он без предисловий, тыча пальцем в свою записную книжку. — Они нестабильны. Всплески происходят не во время практик, а в моменты эмоционального покоя или глубокого сна. Это противоречит базовым моделям. Вы либо гений непредсказуемого типа, либо внутри вас находится внешний источник колебаний. С вероятностью 87.4% — второе. Интересно. Можно ли его измерить? Я только пожала плечами. Что я могла ему сказать? Что иногда по ночам мне снится не сон, а ощущение огромного, холодного присутствия, дремлющего где-то на дне моей собственной души? Именно это «ощущение» стало главной трещиной. Оно приходило не во время уроков или общения, а в тишине. Когда я одна в комнате, пытаюсь читать скучный трактат по истории магических законов. Когда мы с Нэрой и нашей новой компанией — Элис, Лианной, Лео и Брендом — сидим в столовой, и общий гул голосов на минуту стихает. Внутри будто что-то шевелилось. Не зверь из сферы — тот чувствовался иначе, диким, мощным, но почти родным в своей чужеродности. Это было другое. Нечто глубокое, древнее и ужасно, пронзительно холодное. В первый раз я списала это на стресс, на переутомление. Но это повторялось. Краем сознания, будто тень от далёкой тучи, скользящая по солнцу. Холодок по спине, не связанный со сквозняком в каменных коридорах. Мгновенное, леденящее чувство пустоты и наблюдения — как если бы на тебя смотрело нечто, для чего ты не человек, не личность, а просто точка в пространстве, объект для безразличного изучения. От этого чувства перехватывало дыхание, и несколько секунд я могла только сидеть, замерев, пока ледяная волна не отступала, оставляя после себя странную опустошённость и лёгкий шум в ушах, похожий на отдалённый звон хрусталя. Я никому не сказала. Не Нэре, которая и так видела во мне ходячий комок тревоги. Не Габриэлю, чьи зоркие зелёные глаза и так слишком много замечали. Я боялась, что это — побочный эффект того «возвращения», признак того, что я неправильно собрана для этого мира. Или, что хуже, знак того, что «дверь», которую я искала, была не выходом, а чем-то иным. Чем-то, что уже начало потихоньку проявляться во мне. Единственным отвлечением, кроме уроков, стали наши вечерние посиделки и мои побеги на балкон, чтобы покурить, а потом отчитаться Габриэлю о количестве, обязательно соврав. И Нэра. Она продолжала строить свои воздушные замки, но теперь в них появились и наши новые друзья. Она распределяла роли, придумывала общие квесты, и её безудержный, слегка безумный оптимизм иногда действовал лучше любой успокоительной настойки. Она была моей противоположностью — открытой, горячей, живой. Когда внутри накатывал тот леденящий холод, я иногда специально ловила её взгляд, слушала её смех, стараясь согреться этим человеческим, таким знакомым теплом. Но холод возвращался. Тихий, настойчивый, как забытый долг. Он был во мне. И с каждым днём я всё больше боялась не того, что не найду путь назад, а того, что найду. Или что это «что-то» найдёт меня первой. Однажды вечером, когда мы с Нэрой уже гасили свет, она вдруг спросила, глядя в потолок: — Мэрх, а тебе не кажется, что в Академии слишком много тишины? Не внешней, а… внутренней? Как будто все здесь о чём-то молчат. О чём-то большом. Я не ответила. Я просто повернулась к стене, сжавшись в комок, и притворилась спящей. Потому что она была права. Была тишина. И в этой тишине, в самой сердцевине её, во мне, звучал тихий, ледяной звон. И я не знала, чей это звон — набата или призыва.

***

Контроль – моя вторая кожа. Контролирую дыхание, когда хочется истерить. Контролирую лицо, когда хочется кого-то придушить. Особенно нашего местного готического принца Адлера с его вечным выражением лица, будто он только что понюхал протухшую рыбу. Нэра видит в нем – загадочного красавца, а я – человека, который слишком старается выглядеть драматично. Но это лирика. Сегодня нас ломали через колено на рукопашном бою. Тренировочный зал пах потом и страхом. Инструктор, суровый детина с лицом, не выражавшим ничего, кроме скуки, сводил нас в пары, а мое любимое занятие – валяться на грязных матах, пока какой-нибудь мускулистый идиот пытается доказать свое превосходство. Моим личным идиотом стал Ашфар. Типичный продукт местной элиты: думает, что его родословная дает право класть ботинки на шею – попаданцам. – Наконец-то смогу прикоснуться к дикарке без последствий, – прошипел он, занимая позицию напротив меня. Я проигнорировала его, сосредоточившись на стойке. Но внутри все сжалось. Наша взаимная ненависть была почти осязаемой. Его первый бросок был жёстким. Второй – унизительным. Он не просто боролся, он наслаждался моим бессилием. – Расслабься, дикарка, – его дыхание обжигало шею. – Чем быстрее ты сдашься, тем меньше синяков получишь. Я должна контролировать дыхание. Не показывать страх. Они все ждут, когда я сломаюсь. Я пыталась дышать, как учил Габриэль. Искать внутри ту точку покоя. Но находила только ком леденящего страха. Тот самый, что сжимал горло в темной комнате детства, когда родители снова ругались. Тот самый, что парализовал меня при первой же грубости в новом мире. Они все смотрят. Смеются. Ждут, когда я заплачу. Боль в боку, где он только что ударил коленом, смешалась с яростью. Яростью от бессилия. От того, что все повторяется – в каком бы мире я ни была, всегда найдется тот, кто захочет меня сломать. Контроль дал трещину. И в этот момент Ашфар, проходя мимо под предлогом очередного захвата, прошептал совсем уж тихо, но так, чтобы я точно расслышала: – Я видел, как ты смотришь на Швартца. Не мечтай. Когда он наиграется с твоей подругой, он приберет и тебя. Мне же достанется то, что останется. Что-то во мне щелкнуло. Не ярость. Не гнев. Это было холодное, абсолютное, безразличное решение. Как будто не я, а кто-то другой внутри меня посмотрел на этого жалкого человека и вынес приговор. Больно. Страшно. Я не хочу... Но это были лишь слабые отголоски где-то глубоко внутри. Основное пространство моего сознания заполнила ледяная пустота. Тьма сгустилась на краю зрения. Ледяная волна поднялась от копчика к затылку, выжигая все – и боль, и страх, и саму мысль о последствиях. Это было невыразимо странно – я понимала, что должна бояться, что ситуация ужасна, но не могла чувствовать этот ужас. Как будто смотрела на происходящее сквозь толстое ледяное стекло. – Хватит, – подумала я. Или это подумал Он? Воздух в зале замер, а потом треснул с таким звуком, будто ломались кости самого мира. Меня вырвало из реальности, выбросило в центр бури из сияющего инея и первозданного холода. Я чувствовала, как мои короткие темные волосы вытягиваются, тяжелеют, становясь белоснежным водопадом. Кожа приобрела фарфоровую белизну, а в глазах все залилось пронзительным синим светом. Я чувствовала, как меняется всё – зрение становится острее, кожа – холоднее, а в груди разливается спокойная, нечеловеческая сила. Это не я. Это не я. Это не... Но протест тонул в нарастающем ледяном спокойствии. И тогда он появился. Не из ниоткуда. Он просто был. Всегда был. Ирбис. Белый дракон, чья перламутровая чешуя отливала лунным светом. Он затмевал своды зала, а его глаза – цвета арктической бури с вертикальными зрачками – были устремлены на Ашфара. Парень замер, его лицо исказилось первобытным ужасом. Я должна испугаться. Я должна остановить это. Но вместо этого я чувствовала лишь холодное любопытство. То самое, с которым смотрят на насекомое. Ирбис материализовался не для эффектного появления. Он просто занял собой всё пространство, как самый главный в комнате. Ашфар замер с идиотской гримасой. Где-то на периферии сознания я отметила, что это было бы смешно, если бы не было так... пусто. Инструктор что-то кричал. Слышались вопли. Но для меня мир сузился до Ирбиса и до жгучего желания улететь. Прочь. Подальше от этих стен, от этих взглядов, от той испуганной девушки, которой я должна была быть. Он понял. Всегда понимал. Когда я открыла глаза, я видела мир через призму его восприятия. И видела Ашфара – маленького, испуганного, ничтожного. Ирбис не рычал. Он просто смотрел на него. И этого было достаточно. Но самое ужасное было впереди. Ирбис посмотрел на меня. Нет, не на Ашфара. На меня. И в его взгляде я прочла: Ну что, сказка, насмотрелись на это цирк? Можем убираться отсюда, пока я не чихнул и не превратил всех в ледяные статуи? Это неправильно. Это опасно. Нас накажут... Надоело? – пророкотал он в моем сознании. И мое собственное – я, замурованное во льду, прошептало в ответ: – До смерти. Ирбис ответил мгновенно. Его крыло, холодное и прочное, как скала, подюросило меня и магические ленты будто усадили меня как в седло на спину этого гиганта. Ещё один взмах – и каменные своды поползли трещинами. Мы рванули вверх, к небу, оставив внизу крики и ту девушку, которая все еще должна была чего-то бояться.

***

Мой разум был в тисках чистого, неразбавленного шока. Всё, что я знала о драконах, было вычитано в книгах и увидено на экране — величественные CGI-монстры, чья мощь была зрелищной, но безопасной, ограниченной рамками кинотеатра или страницами романа. Реальность не имела с этим ничего общего. Это не была «мощь». Это был конец мира. Каждое движение Ирбиса порождало вихри, рвущие облака. Мерцание его чешуи было не спецэффектом, а искажением самого света вокруг. Его дыхание — тем самым «леденящим пламенем» — не жгло, а стирало тепло, оставляя после себя абсолютный, антарктический холод и хрупкие, смертоносные осколки энергии, которые взрывались синим пламенем. Это нарушало все законы физики, какие я помнила. Это было невозможно. Это было здесь. И я была связана с этим. Через эту проклятую, живую нить в душе я чувствовала не просто размеры или силу. Я чувствовала масштаб его сознания — древнего, чуждого, оперирующего категориями эпох, а не минут. Это было как пытаться удержать в голове всю глубину океана. От одного этого сознания можно было сойти с ума. Меня трясло не только от ветра и холода. Меня трясло изнутри, от перегрузки, от ужаса перед тем, что теперь навсегда поселилось внутри меня. Я не справлюсь. Это слишком. Это чудовище. Я чудовище. Мы все умрем. Меня разорвут на части, когда узнают... Паническая спираль мыслей закручивалась всё туже, сжимая горло. Я цеплялась за его шею не для устойчивости, а потому что мои собственные конечности онемели от страха. И тут, сквозь ледяную бурю моих эмоций, по нашей связи пробежала... волна. Не слова. Не образ. Ощущение. Представьте, как самый крепкий мороз внезапно смягчается. Не теплом, а ясностью. Как будто всю панику, весь мелкий, суетливый человеческий ужас взяли и на мгновение заморозили — не чтобы убить, а чтобы остановить, дать передохнуть. Вместе с этим пришло чувство немыслимой, непоколебимой уверенности. Не его уверенности в себе. А уверенности в меня. Твёрдое, безоговорочное знание, исходящее от него: Ты — моя призывательница. Ты — не слаба. Ты — не ошибка. Ты — точка отсчёта. Это было не утешение. Это был факт, переданный на уровне инстинкта, глубже слов. Как будто самая древняя часть моего собственного мозга вдруг пробудилась и сказала: «Бояться нечего. Ты где надо. Я где надо». Шок не прошёл. Ужас никуда не делся. Но их острую, режущую кромку на секунду притупил этот ледяной, спокойный покой. Это дало глоток воздуха. Просвет. Твои страхи мелкие, — донесся наконец его «голос», но теперь он звучал не как рык, а как отдалённый гул ледника, не грозящий обвалом. — Как щепки перед айсбергом. Не засоряй связь. Смотри. И он, кажется, на секунду специально показал мне мир своими глазами. Не как угрозу, не как карту для побега. А как... пространство. Огромное, красивое, полное ветра и высоты. И нас в нём — две точки, движущиеся в гармонии, которых законы этого мира касались иначе. Это длилось мгновение. Потом связь вернулась к обычному, всё ещё ошеломляющему, но уже не сокрушающему разум уровню. Дрожь в моих руках не прекратилась, но в ней теперь была не только паника. Было осознание. Даже самые эпичные фильмы моего мира и близко не стояли к этой реальности. Потому что они не могли передать чувство. Чувство связи с существом, для которого твои человеческие страхи — просто фон, а долететь до горизонта — вопрос нескольких взмахов крыльев. И этот холодный, древний покой, который он мог передать одним импульсом, был страшнее и сильнее любой паники. Потому что он был реальным. И он был теперь частью меня. – Что мы наделали? Что я наделала? – прошептала я, вжимаясь в холодную чешую Ирбиса. Голос в сознании отозвался глухим гулом, похожим на сход ледника: Ты звала. Я пришел. Ты в опасности. Мы улетаем. – Они нас найдут! Накажут! Я защищу. А сейчас нам нужно только небо... Мы неслись над бескрайним морем. Я цеплялась за его шею, пытаясь осмыслить происходящее. Через ту тонкую нить я почувствовала энергию дракона в себе и резко нахлынувшее спокойствие и легкость от полета. Страх ушел на второй план, и я наконец почувствовала себя свободной, паря над лазурной водой, в которой отражалось вечернее солнце, окрашивая все в золотые и багряные тона. Ну что, довольна? – прорычал в моей голове Ирбис. – О да. Особенно тем, что теперь мы оба в розыске. Отличный карьерный рост: от студентки до врага государства за один день. Мелочи. Хочешь, спалим что-нибудь ещё? Для настроения. А внизу, будто насмешка, плыло судно с высокими мачтами, на которых развевался черный парус с изображением черепа и скрещенных сабель. Пираты. Разбойники. В моем перегретом сознании, напичканном книжными штампами, это означало одно – опасность. – Внизу! Пираты! – послала я импульс, желая лишь, чтобы Ирбис поднялся выше, облетел их. Он воспринял это иначе. Как приказ. Как угрозу, которую нужно устранить. Он пикировал с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Из его пасти вырвался не огонь, а сконцентрированная струя леденящего пламени, сжиженного воздуха. Она обрушилась на палубу, с грохотом покрывая мачты и такелаж коркой льда, которая тут же трескалась и вспыхивала синим пламенем. Внезапно Ирбис вздрогнул и издал короткий, болезненный рык. Снизу, с корабля, метнулся сгусток магической энергии – ответный выстрел. Он угодил ему в основание крыла. Наша связь мгновенно донесла до меня его боль, ярость и разочарование. Заруби себе на носу: я просто долго спал, вот и не успел увернуться с непривычки. Мы потеряли высоту, падая в темные, холодные воды у скалистого берега. Ирбис, собрав последние силы, вынес меня на маленький песчаный пляж, скрытый в бухте между высокими скалами, поросшими мхом и колючим кустарником, и рухнул. Его тело начало терять форму, растворяясь в сиянии, возвращаясь в ту часть моей души, где он обитал. – Прости... Не за что. Мы – одно. Я вернусь. Главное дождись, сказка. Он исчез. Но его дар – этот новый облик – остался. Я была одна. Совсем. В разорванной одежде. С белыми, как снег, волосами. На незнакомом берегу, где прибой с тихим шепотом накатывал на желтый песок, усыпанный ракушками и темными водорослями. Даже ни одной крутки с собой не было, чтобы хоть немного снять стресс после произошедшего. Будем надеяться, что меня все-таки кто-то спасет, не думая, что отследить такую махину как Ирбис было сложно после того, как он разгромил Академию, точнее ее часть.

***

А глубоко под водой, в коралловых гротах, три сирены переговаривались между собой: – Смотри-ка, Лорелей, наш путник на берегу, – прошептала младшая, играя жемчужной нитью в своих пальцах. – И не один, Селена, – ответила вторая, поправляя венок из морских лилий. – Та, что с белыми волосами... от нее пахнет древней магией. Холодной и опасной. – А мужчина же тот самый... – старшая, Лорелей, провела рукой по поверхности воды, и в ней отразился образ капитана пострадавшего корабля. – В его сердце столько музыки. Грустной, одинокой музыки. Послушайте... Она коснулась водной глади, и тихая мелодия – отголосок его мыслей – наполнила грот. – О, он похож на ту певунью, что когда-то жила на восточном берегу, – воскликнула Селена. – У него ее глаза. – Он пытается скрыть боль под шутками, – добавила вторая сирена. – Как мило. Давайте позабавимся с ними.

***

С моря донесся напев. Странный, обволакивающий, влезающий в разум. Он вызывал томление, грезы, обострение всех чувств. Сирены. Их песнь смешивалась с моим собственным страхом и одиночеством, рождая острую, почти физическую потребность в близости, в тепле, в том, чтобы меня нашли. И меня нашли. Из-за скалы появился он. Молодой человек в роскошном, хоть и промокшем насквозь, камзоле. Он был высоким, с хорошим телосложением и смуглой кожей. На его лице играла беззаботная ухмылка, но до его нетипичных для европейской внешности раскосых азиатских глаз она не доходила. В них была только усталость. – Капитан Фитц, к вашим услугам, леди... Ледяная буря? Русалка? – он сделал театральный поклон, слегка пошатываясь. – Вы та, что только что чуть не потопила мой корабль? Должен признать, стиль – выше всяких похвал. Мой такелаж еще никогда не выглядел так... хрустально. Я смотрела на него, не в силах вымолвить слова. Песнь сирен пленяла разум. – Вы пират, а я совсем забыла, что пираты в этом мире - борцы за справедливость, – выдавила я, чувствуя, как магия сирен затуманивает разум. – Это была... превентивная самозащита. – Превентивная? – он рассмеялся. – Миледи, вы опередили меня на несколько ходов! Я только собирался предложить вам экскурсию по своему скромному судну. Он был невыносим. И остроумен. И... чертовски обаятелен в своем наглом веселье. – Девушка на борту – к беде, это каждый морской волк знает. – Его ухмылка была кривой, натянутой, как парус в штиль. – Но у меня же, к счастью, есть дом на суше. Глупая шутка. Идиотская, вообще-то. Но за ней, как за потертым фасадом таверны, скрывалась та же выщербленная временем и потерями усталость, что грызла и меня. Мы нашли пещеру – не уютную берлогу, а просто укрытие от ночной сырости, пахнущее солью и влажным камнем. Он поведал, что его люди отшвартовали корабль к берегу для того, чтобы хоть немного привести его в порядок и вернуться в бухту, а он пошел на мои поиски, так как не боялся, что я с моим “крылатым чудищем” могу вернуться и закончить начатое. Но после моих объяснений и отсутствия Ирбиса рядом - больше не боялся меня и предложил посторожить меня ночью на этом пустующем от цивилизации острове. Затуманенным от пения разумом, я, конечно же, согласилась побыть с ним в пещере. Узнай это Нэра, решила бы, что я в край сошла с ума. Он ловко, с привычными движениями, развел костер, будто делал это тысячу раз на тысяче незнакомых берегов. Достал из потертого камзола флягу, не серебряную и не резную, а простую, потертую, но от этого казавшуюся единственной настоящей вещью во всем этом безумии. – За крутые повороты, – протянул он мне, и в его глазах на миг исчезло все напускное, осталась лишь усталая откровенность. – И за то, чтобы хоть кто-то в этом мире умел удивлять. Я сделала глоток. Ром обжег горло, но холод внутри не отступал. А с моря все плыла и плыла та проклятая Песнь. Она не просто звучала в ушах – она вилась в крови, впитывалась в кожу, как туман. Она смешивала наши одиночества в один густой, дурманящий коктейль, где тоска по дому, которого нет, и желание забыться сплетались в тугой узел. И он заговорил. Не своим пиратским бахвальством, а тихо, смотря в огонь. О матери. Ее голосе, который мог усмирить любой шторм, и о котором теперь остались лишь воспоминания, тускнеющие с каждым годом. Об отце-генерале, чье молчаливое осуждение было тяжелее любого крика. О друге, мальчишке с соседней улицы, с которым они мечтали объять все моря, и которого он своими руками, с обожженными ладонями, не удержал на скользкой, уходящей из-под ног мачте во время шторма, вызванного Кракеном. – Иногда кажется, что я просто играю роль веселого дурака, – его голос внезапно сорвался, стал хриплым и уязвимым. – А если снять маску... я боюсь, что под ней ничего не останется. Ничего настоящего. — Ничего настоящего, — повторила я его слова тихо, глядя на язычки пламени. — У нас... там, откуда я, с этим боролись по-другому. Он поднял на меня взгляд, и в его усталых, раскосых глазах мелькнул интерес — не праздный, а острый, как взгляд человека, заметившего на горизонте незнакомый парус. — «Там»? — переспросил он мягко. И я заговорила. Не о драконах и магии, не о страшной Академии. А о простом. О безумии, которое теперь казалось раем потерянного рая. — У нас были... коробочки, — начала я, и голос мой прозвучал странно отстранённо. — Из тёмного стекла и металла. Помещались на ладони. Мы называли их телефонами. В них была вся вселенная. Ты мог одним движением пальца увидеть лицо человека за тысячу миль. Услышать его голос. Мог узнать, что происходит в другом конце мира, за секунду. Мог найти ответ на любой вопрос. — Я закусила губу, пытаясь объяснить необъяснимое. — Там были карты, на которых светящиеся точки показывали, где ты стоишь, и как дойти до ближайшей кофейни. Или до библиотеки, полной книг, которых не нужно было листать — они просто открывались на этой стеклянной поверхности. Фитц слушал, не перебивая. Его ухмылка исчезла без следа. — Звучит как магия высших артефактов, — наконец сказал он. — Хуже, — горько усмехнулась я. — Мы перестали это замечать. Это было как воздух. И там же были истории. Целые серии, как в книгах, только ожившие. Актеры играли роли, и ты мог смотреть их, лёжа на диване, в любой момент. У меня был любимый... — я на миг закрыла глаза, вспоминая уют гостиной, мягкий плед, мерцание экрана. — Сериал о детективе, который ненавидел людей, но был гением. И он каждый раз находил ответ. Всегда. Не важно, насколько всё было запутано. К концу серии всё складывалось в идеальную картинку. И это было успокаивающе. Предсказуемо. — Я открыла глаза. — Здесь ничего не предскажешь. — А ещё, — продолжила я, потому что разворошив рану, было уже не остановиться, — если тебе было одиноко, или грустно, или просто лень... ты мог не выходить из дома. Совсем. Нажимал кнопки на этом стекле, и к твоей двери привозили еду из любого ресторана города. Любые вещи. Книги. Лекарства. Всё. И ты даже не видел человека, который это приносил. Просто брал пакет у порога. Это называлось удобство. — Последнее слово я выдохнула с такой тоской, что сама удивилась. — Удобство и изоляция в одном флаконе. Я замолчала. Костер потрескивал. Песнь сирен теперь казалась лишь далёким, меланхоличным фоном к моим словам. — И у тебя там никого не было? — тихо спросил Фитц. Не «что», а «кого». Он уловил суть. — Был кот, — сказала я просто, и голос снова дрогнул. — И подруга, которая сейчас, наверное, сходит с ума от страха за меня. А так... да. Удобное, предсказуемое, одинокое существование. И я ненавидела его почти каждый день. А теперь... — я обвела взглядом тёмные стены пещеры, почувствовала холод камня под собой, услышала шум прибоя, в котором могла таиться любая опасность, — теперь я готова отдать всё, чтобы хоть на минуту вернуться в эту предсказуемость. Парадокс, да? Он долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул. — Не парадокс, — сказал он. — Просто правда. Мы тоскуем не по месту, а по чувству, которое с ним связано. — А у тебя что было? — спросила я. — До того, как стать «весёлым дураком»? — Ощущение, что палуба под ногами — это единственное, что не предаст, — ответил он, откидываясь на камень. — И что горизонт — это не предел, а приглашение. Это чувство... оно почти такое же. Только здесь оно настоящее. Со штормами, сиренами, драконами и обожжёнными парусами. — Он снова взял флягу, сделал глоток. — Твоя «удобная» жизнь, леди Ледяная Буря... она, кажется, не оставила тебе шрамов. А моя — оставила. И, думаю, твоя новая — уже начала оставлять. — Его взгляд скользнул по моим выбеленным волосам, по разорванной одежде, задержался на лице. — Шрамы — это не всегда плохо. Иногда это просто знак, что ты жив. И что у тебя есть история, которую стоит рассказать. Я ничего не ответила. Просто протянула руку за флягой. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись — его, шершавые от канатов и соли, мои, холодные и всё ещё дрожащие. Мы сидели так близко, что тепло от его плеча обжигало мой бок сквозь тонкую ткань рубашки. Его рука – сильная, в шрамах и веснушках, – медленно, будто нехотя, нашла мою. Его пальцы сплелись с моими, и это было не романтично, а... необходимо. Как последняя соломинка для тонущего. Песнь сирен нарастала, превращая нашу душевную близость в нечто физическое, плотское, неотразимое. Его дыхание стало прерывистым, теплым у моей щеки. Я чувствовала, как все внутри замирает, цепенеет от этого незнакомого давления, и в то же время какая-то забытая, затоптанная часть меня кричала от желания этой связи, этого забвения, этого хоть на миг прекрасного самообмана. Он наклонился. Его губы были в сантиметре от моих. Я уже чувствовала их тепло, вдыхала смесь запаха рома, морского ветра и чего-то неуловимо своего, только его…

***

А в подводном гроте: – Довольно, – мягко сказала Лорелей. – Они заслужили немного искренности. Она провела рукой по воде, и песнь сирен изменилась. Из томной, соблазняющей и губительной, она стала насмешливой, почти озорной трелью.

***

Фитц резко отпрянул, моргнув, будто вынырнув из глубокой воды. В его глазах было дикое смятение, растерянность и стыд. – Черт... эти сирены... – прошептал он охрипшим голосом, отодвигаясь на почтительное расстояние. И в ту же секунду ледяной укол стыда пронзил и меня. Что мы сейчас чуть не сделали? С кем? Мы даже не знаем имен друг друга. Я – безымянная дикарка с драконом в груди. Он – пират-неудачник, застрявший на незнакомом берегу. Это была бы не близость, а всего лишь галлюцинация, навязанная магическим мороком. Ужасно захотелось покурить, но озвучивать этого я не стала. Тишина, наступившая после резкого обрыва песни, была почти оглушительной. Вместо сладкого яда в ушах теперь звенела пустота, нарушаемая лишь потрескиванием дров и далеким рокотом прибоя. Воздух между нами, еще секунду назад густой и тягучий, как патока, стал разреженным и неловким. Фитц первым нарушил молчание, отвернувшись к огню и грубо проведя ладонью по лицу, будто стирая невидимую грязь. – Прости, – его голос был низким, лишенным привычной театральности. – Это было… не от меня. Вернее, не совсем. – Я знаю, – выдохнула я, обнимая себя за плечи. Дрожь вернулась, но теперь она была от стыда и от резко нахлынувшего холода. Магия сирен отступила, оставив после себя леденящую, неприкрытую реальность. – Я тоже. Это была просто… иллюзия. Он кивнул, не глядя на меня, и принялся методично, с каким-то почти военным тщанием, поправлять костер, добавляя сухих веток. Пламя ожило, заиграло новыми языками, отбрасывая на стены пещеры гигантские, пляшущие тени. В его движениях не было прежней легкости – только сконцентрированная собранность, будто он собирал по кусочкам рассыпавшуюся маску. – Ночь еще долгая, а холод не дремлет, – проговорил он наконец, снова став тем самым капитаном, оценивающим обстановку. Он снял с плеч свой камзол – темно-синий, бархатный, местами вытертый до блеска, но уже почти полностью высохший у огня. – Здесь, на берегу, сырость проникает в кости. Утренняя лихорадка – плохой попутчик. Он не предложил его мне. Не сделал театрального жеста. Просто развернул и, коротко взглянув на меня поверх плеча, накинул мне на спину. Ткань была тяжелой, теплой от тела и огня, и пахла… им. Дымом, морской солью, дубленой кожей и чем-то неуловимо пряным. Запах был настолько осязаемым и реальным, что перебил последние отголоски морского наваждения. – Спи, – сказал он просто, устроившись у противоположной стены пещеры, на почтительном, но все же слышимом расстоянии. – Я буду стоять на вахте. Дракон твой может и вернется, но местная фауна тоже не дремлет. Я закуталась в камзол. Рукава были слишком длинными, пришлось засучить их. Ткань, грубая снаружи, была неожиданно мягкой и теплой изнутри. Я легла на бок, спиной к нему и к входу в пещеру, лицом к стене. Камень был холодным и неровным даже сквозь слой бархата. Но тепло от камзола медленно растекалось по спине, плечам, согревая озябшую кожу. Я ждала, что он уляжется, уснет. Но слышала только его ровное, бодрствующее дыхание и редкое шуршание, когда он подбрасывал хворост в огонь. Напряжение не ушло. Оно лишь преобразилось. Из магического, навязанного извне, оно стало тихим, внутренним, пульсирующим где-то в глубине живота. Я чувствовала его взгляд на своей спине, будто физическое прикосновение. Вспоминала, как его пальцы – шершавые, уверенные – сплетались с моими. Как его дыхание смешивалось с моим в сантиметре от губ. Это не было иллюзией. Иллюзия была лишь в причине, но не в самом импульсе, в этом остром, животном узнавании чужого, но такого же одинокого существа. Нельзя. Безумие. Опасность. Но мое тело, согреваясь в его одежде, будто помнило то забытое тепло. И когда я, казалось бы, случайно, пошевелилась, и край камзола соскользнул с моего плеча, обнажив шею и верхнюю часть спины, я не стала сразу поправлять его. Лежала неподвижно, притворяясь спящей, чувствуя, как прохладный воздух пещеры ласкает обнаженную кожу. И ждала. Затаив дыхание. С его стороны послышался едва уловимый сдвиг. Не шаг, а лишь изменение позы. Я знала, что он видит этот бледный лоскут кожи в отсветах костра, контрастирующий с темным бархатом. Знало это и мое тело, по спине пробежали мурашки, не от холода. Я медленно, будто во сне, перевернулась на другой бок, чтобы лежать лицом к огню – и к нему. Глаза мои были прикрыты, но сквозь ресницы я видела его силуэт. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на огонь, а на меня. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала тяжесть этого взгляда. Он не двигался, будто завороженный. А я, под предлогом поиска более удобной позы, слегка вытянула ногу из-под камзола. Узкая полоска кожи от щиколотки до икры, бледная и уязвимая в оранжевом свете пламени, мелькнула и исчезла обратно под тканью. Это был не жест. Это было почти неосознанное, животное проявление – проверка, вызов, приглашение. Он резко откашлялся и отвернулся к огню, взяв в руки палку, чтобы с силой разворошить угли. Искры взвились фонтаном, осветив его резкий профиль, напряженную линию скулы, крепко сжатые губы. В тишине пещеры его дыхание стало чуть слышнее, чуть глубже. – Спи, – повторил он, и в его голосе прозвучала хриплая нота, которой не было раньше. Не приказ, а почти просьба. – Утро вечера мудренее. Я снова закрыла глаза, уже по-настоящему. Но теперь тепло камзола казалось не просто уютным. Оно было живым, обволакивающим, пахнущим им. И где-то в нескольких шагах от меня сидел источник этого тепла, натянутый как тетива, борясь с тем же немым, невысказанным притяжением, что висело в воздухе между нами, густое, как дым от костра, и такое же обжигающее. Мы разделены пространством, условностями, страхом и благоразумием. Но его камзол был на мне. А его взгляд, даже когда я не видела его, все еще касался моей кожи – и я это знала. И в этой знающей, порочной тишине мы и заснули – каждый на своем острове, но связанные одной дрожащей нитью напряжения, которое не погасло, а лишь затаилось до рассвета. На рассвете, когда первые лучи солнца тронули воду у берега, окрасив скалы в розовые и золотые тона, магия Ирбиса окончательно иссякла. Я почувствовала, как странное тепло отступает от кожи, а корни волос на висках заныли знакомым образом, сигнализируя о возвращении к моей истинной, ничем не примечательной сущности. Я наблюдала, как прядь белоснежных волос на моем плече медленно, будто нехотя, темнеет, становясь снова грязно-каштановой. – Так кто же ты на самом деле, миледи? – спросил он тихо. Он не улыбался. Его взгляд был серьезным и уставшим, он следил за преображением, как за таянием снега. А я сидела к нему полубоком, стараясь не показывать мой истинный образ. – Та, кому пора возвращаться, – я отвела взгляд, снова ощущая весь груз ответственности, долга и страха, что обрушился на меня. – И... мне жаль о твоем корабле. – Не извиняйся. – Он встал, отряхивая песок с своего роскошного, но теперь безнадежно испорченного камзола. – Это было самое захватывающее крушение в моей жизни. – Его губы тронула новая улыбка – не бахвальская, а какая-то... обнадеживающая. – Я найду тебя. Как только починю "Сиренару". Долг чести – показать, что не все пираты... такие уж неотесанные дикари. В этот момент воздух над пляжем затрепетал, и с неба, словно по расписанию, бесшумно, как призрак, спустился Габриэль из магического портала. Его бесстрастный взгляд скользнул по моей белой прическе с одной лишь темной коротко прядью, по Фитцу, по потухшему костру. И в глубине его эльфийских глаз я прочла не досаду и не гнев, а... странное, леденящее душу удовлетворение. Будто пазл, который он собирал, наконец щелкнул, встав на свое место. И я все поняла. Наша ночь откровений, наше с Ирбисом падение, наше почти-падение с Фитцем... Все это было не случайностью. Мы были пешками. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине, под толщей льда и цинизма, я была этому почти рада. Потому что впервые за долгое, долгое время я чувствовала что-то. Пусть это было больно, стыдно и опасно. Но это было чувство. Настоящее. И за него, возможно, стоило бороться.