Правда в пламени. Том 1.

Ирбис.

Они вернули ее в клетку. Эти люди в цветных мантиях, эти самоназначенные хранители порядка, что пахнут страхом и ладаном. Их каменные стены такие же хрупкие, как и их уверенность. Я чувствую, как они дрожат от каждого шага, от каждого шепота. Они осматривают ее, задают вопросы тонкими, дрожащими голосами. Они боятся. Боятся ее. Боятся меня. Она сидит на своей кровати, поджав ноги. Снаружи – притворное спокойствие. Внутри – вихрь. Мысли мечутся, как пойманные в ловушку птицы: «Перемещение, обучение, магия, дракон, разрушение академии, побег, пираты, сирены, наказание, суд с преподавателями, Нэра, Адлер – что мне с этим делать?» Пират. Его образ всплывает в ее памяти, отягощенный странной теплотой, которая заставляет мой лед слегка подтаивать. Он пахнет морем, ложью и чем-то неуловимо... знакомым. Как эхо песни, которую я слышал на заре времен. Она пытается расчесать пальцами свои волосы – уже черные, лишенные моей магии. Но ее образ ранее, белоснежный и холодный, как горный хребет при лунном свете. Это раздражает ее. Эта внешняя метка нашей связи. Она хочет быть невидимой, снова стать «обычной». Глупая, наивная Сказка. Ты перестала быть обычной в тот миг, когда твой дух коснулся моего. Впервые за время нашего молчаливого наблюдения я решаюсь нарушить его. Я не формирую слова. Я посылаю ей ощущение. Чувство тяжелой, незыблемой громады льда. Чувство когтей, способных раскрошить скалу. Чувство крыльев, рассекающих облака. Ее дыхание замирает. Она замирает на кровати, пальцы застревают в белых прядях. Ее глаза широко раскрыты, она смотрит в пустоту перед собой, пытаясь понять, откуда пришел этот образ, это чувство. «Кто...?» – ее мысль, тихая и испуганная, отскакивает от стенок ее сознания, как камень в колодце. Я отвечаю тем же. Не словом, а сущностью. Тот, кто ждал. Она вскакивает с кровати, обнимая себя за плечи. «Это... ты? Ирбис?» – мысль ее дрожит, в ней смесь страха и потрясения. Имена – это клетки для смертных, – посылаю я ей, и в потоке идет ощущение безымянных вершин, вечных льдов и звезд, что не нуждаются в названиях. Она медленно опускается обратно, ее лицо выражает полнейшее изумление. Она тычет пальцем в свою голову. «Ты... в моей... голове?» Нет, – мой «голос» в ее сознании звучит как низкий гул, похожий на отдаленный обвал ледника. Мы разделяем одну тень сейчас. Она молчит, переваривая это. Я чувствую, как ее ум, острый и аналитический, пытается систематизировать невозможное. Приручить неукротимое. Это смешно. «Значит, это не сон?» – наконец, ее мысль звучит почти обиженно. «И я не сошла с ума?» Безумие – это состояние, присущее исключительно вашему виду. Это... реально. Более реально, чем все, что ты знала до этого. Она снова замолкает, и я ловлю обрывки ее воспоминаний – скучный офис, разговор с подругой о книгах, спящий кот. Такой маленький, хрупкий мирок. И такой далекий. «Почему я?» – это главный вопрос, что жжет ее изнутри уже давно. Вопрос, полный неуверенности и страха быть случайной ошибкой. Я позволяю ей увидеть то, что видел я в момент призыва. Не ее страх, а то, что было под ним. Стальную волю. Холодный, ясный ум, способный на жестокую решимость. Одиночество, которое было ей и оружием, и броней. Потому что ты – ключ, – посылаю я ей, и образ ключа, выкованного из льда и воли, вспыхивает в ее сознании. А этот мир полон запертых дверей. «Каких дверей?» – тут же следует вопрос, и в ее тоне просыпается любопытство, заглушающее страх. Дверей, за которыми спят правда и пепел, – отвечаю я, и посылаю ей мимолетный образ: Габриэль, чья улыбка не достигает древних, усталых глаз. Адлер, чье сердце – темная, застывшая лава. Они все играют, не зная правил своей же игры. Она задумывается. Я чувствую, как шестеренки в ее голове начинают вращаться, складывая разрозненные кусочки в подозрительно знакомую картину. «А ты знаешь правила?» Я знаю, что игра началась задолго до твоего прихода, – мой ответ обволакивает ее холодной уверенностью, – И теперь ты – на доске. Но правила я еще не могу вспомнить. В дверь стучат. Резкий, официальный звук, возвращающий ее в каменную реальность комнаты. Ее сердцебиение учащается. “Что мне делать?” – ее мысль полна тревоги. Что ты и делала всегда, – отвечаю я, и мое присутствие в ее душе становится подобным ледяному панцирю, не связывающему, а защищающему, – Контролируй. Наблюдай. И помни – за твоим плечом дышит буря. Она глубоко вдыхает, выпрямляет плечи. Маска спокойствия и легкого раздражения снова надета. Она идет открывать дверь. А я отступаю вглубь, в царство вечного льда и звездного света, оставляя в ее сознании лишь слабый отголосок своего присутствия – тихое, могучее эхо, которое отныне будет звучать в ней всегда. Она больше не одна. И этот мир, со всеми его секретами и опасностями, даже не подозревает, что только что обрел не просто нового мага-призывателя. Он обрел двух стражей у своих ворот. И один из них – Дракон. За дверью стоял эльф. Габриэль. Его аура, обычно скрытая под слоем учтивой невозмутимости, сегодня вибрировала напряженными, острыми нотами. Для нее он был загадкой. Для меня – открытой книгой, написанной на языке утраченных клятв. От него пахло старым огнем, тем, что пытались потушить, но он тлел под грудой веков. – Мэрхен. Совет желает тебя видеть, – произнес он раздраженно. “Они хотят судить меня, – ее мысль, быстрая и острая, как клинок, пронзила нашу связь, – Как преступницу.” Они хотят понять, – поправил я, позволяя ей ощутить холодное безразличие вершины, с которой я наблюдал за сменой эпох. Они – муравьи, пытающиеся измерить лавину. Пусть пытаются. Мы шли по коридорам. Каменные стены давили на мое восприятие, они были такими тесными, лишенными простора небес или глубины океана. Я чувствовал, как ее нервы натянуты, как струны. Каждый шаг отдавался в мне эхом ее тревоги. “Надеюсь, что они вернут меня домой, а не решать убить.” Они боятся, – просто сказал я. – Страх делает их предсказуемыми. Наблюдай. Я направил ее внимание на мелкие детали. На то, как стражник у входа в зал Совета отвел взгляд, встретившись с ее светящимися ультрамарином глазами – признак использования моей малой магии. На то, как пальцы Габриэля слегка постукивали по бедру – ритм, выдававший нетерпение, а не беспокойство. Эльф, например, не боится тебя. Он боится за тебя. Разница есть Она чуть заметно кивнула, усваивая урок. Ее собственное восприятие обострилось, она начала замечать то, что раньше упускала. Запах страха в воздухе. Дрожь в голосе одного из магов, когда он заговорил. Зал Совета был полон. Старцы смотрели на нее сверху вниз, их лица – маски суровости. Адлер стоял в стороне. Его ненависть была осязаемой. Холодным, черным лезвием, направленным в ее сторону. Он пахнет потерями и яростью, и его боль резонирует с болью этого мира, как камертон. – Студентка Мэрхен, – начал один из старцев, – твой неконтролируемый поступок повлек за собой разрушения и мог привести к гибели людей. Признание слабости перед стаей гиен – верная смерть. Они не спрашивают «кто», они спрашивают «почему». И у них нет ответа. Скажи им, что это был я, – ее мысли судорожно забегали по нашей связи, будто ища подсказку в огромной библиотеке прочитанного. И тогда она сделала нечто, от чего мое ледяное сердце, если бы оно билось, могло бы пропустить удар. Вместо страха или оправданий, она подняла подбородок. Ее взгляд, холодный и ясный, скользнул по собравшимся. – Вы призвали нас, – сказала она, и ее голос не дрогнул. – Вы назвали нас «заблудшими душами» и пообещали научить. Когда ученик проявляет силу, которую вы не в состоянии понять, вы называете это «неконтролируемым поступком». Возможно, проблема не в моих способностях, а в ваших учебных методиках. В зале повисло гробовое молчание. Адлер сжал кулаки. Габриэль, стоявший за ее спиной, я почувствовал, чуть заметно улыбнулся. Отлично, – проворчал я в ее сознании, и в моем «голосе» впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Они ждали испуганного ребенка. Ты дала им равную. Ее внутреннее удивление от собственной дерзости было почти забавным. “Это... ты меня заставил?” Я лишь убрал страх, который мешал тебе быть собой, – ответил я, – Эта сталь всегда была в тебе. С тех пор, как ты впервые решила выжить. В зале Совета повисло тягостное молчание, нарушаемое лишь шорохом мантий да сдержанным кашлем кого-то из задних рядов. Старший из магов, седовласый мужчина с лицом, похожим на высохшую глину, нахмурил брови. Его звали Аркадиус, если моя призывательница правильно запомнила имя. – Учебные методики, – проговорил он медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя их горькими, – рассчитаны на силы, которые мы знаем и понимаем. Магия призыва – искусство сложное, но изученное. Призываются духи стихий, тени предков, духи зверей известных и классифицированных. – Он сделал паузу, и его взгляд утяжелился. – Но то, что явила ты… Магический зверь невиданного облика. Дракон. Мастер Швартц? Адлер, стоявший у стены, резко выпрямился. Его лицо было бледным от сдерживаемой ярости, но когда он заговорил, голос его звучал холодно и отстранённо, как у учёного, докладывающего о неудачном эксперименте. – По описаниям свидетелей и остаточным следам магии, – начал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, – существо соответствовало общим драконьим параметрам: крупное, крылатое, обладающее ярко выраженной стихийной аффинностью. Однако, – он заставил себя посмотреть прямо на Мэрхен, и в его взгляде горел не просто гнев, а нечто более глубокое – почти суеверный ужас, – однако все известные нам драконы, даже так называемые «ледяные» или «горные», дышат пламенем. Пусть и холодным. Их стихия – это преобразование, сжигание, даже если результат выглядит как лёд. То существо… оно не дышало огнём. Оно дышало абсолютным нулём, который не сжигает, а аннигилирует тепло. И его чешуя… – Адлер запнулся, впервые за всё выступление потеряв нить бесстрастного доклада. – Его чешуя была белой, – тихо, но чётко закончил за него Ганс. Все головы повернулись к нему. – Белой, как свежий снег в лунную ночь. Альбинос. Это слово, произнесённое вслух, вызвало новый шорох. Один из магов Совета, пожилая женщина с орлиным профилем и пронзительными голубыми глазами – Мастер Вейла, специалист по исторической магиозоологии – резко подняла голову. – Альбинос, – повторила она, и в её голосе звучало не осуждение, а чистое, неподдельное изумление. – В анналах, в легендах, даже в еретических апокрифах нет ни единого упоминания о драконах-альбиносах. Ни о дышащих чистым холодом. Драконы – создания огня, плоти и крови, даже если их кровь – расплавленный металл или жидкий камень. Белый цвет – это цвет отсутствия. Отсутствия стихии. – Возможно, это не дракон в классическом понимании, – осторожно вступил ещё один член Совета, – а некая… иллюзия. Проекция. Искажённый дух. Они пытаются втиснуть меня в свои пыльные ящики с ярлыками, – прорычал я в сознании Мэрхен, и моё раздражение, холодное и тяжёлое, как айсберг, коснулось её. Они называют «отсутствием» то, что просто старше их понятий о стихиях. Мэрхен почти не дрогнула. Она впитала моё негодование, и оно добавило стали в её голос. – Он не иллюзия, – сказала она твёрдо. – И не «искажённый дух». Он реален. Я чувствую его. И он… – она на секунду задумалась, подбирая слова, которые не выдадут всю глубину нашей связи, – он не вписывается в ваши учебники. Но разве не в этом суть «заблудших душ»? Мы – те, кто не вписывается. В тот мир. И, как выясняется, в этот тоже. Аркадиус обвёл взглядом зал, собирая мнение без слов. Его взгляд задержался на Габриэле, который стоял, скрестив руки, с тем же непроницаемым выражением. – Мастер Габриэль, – обратился к нему старец. – Вы наблюдаете за студенткой ближе всех. Ваша оценка? Габриэль медленно разжал руки. Его движение было плавным, обдуманным. – Моя оценка, – начал он, и его голос, обычно сухой, теперь звучал с лёгкой, почти неуловимой нотой чего-то, что могло быть уважением, – заключается в том, что мы имеем дело с феноменом, который требует не осуждения, а изучения. Отрицать очевидное – глупо. А то, что дракон реален и обладает силой, мы все видели. Вопрос не в том, «почему его не может быть». Вопрос в том, «почему он есть». Он сделал едва заметную паузу, его зелёные глаза встретились с взглядом Мэрхен. – Пока единственное, что мы можем сделать – это создать контролируемые условия для того, чтобы студентка Мэрхен научилась понимать свою связь и управлять ею. Во избежание повторения инцидентов. – Контролируемые условия, – пробормотал кто-то скептически. – Как контролировать то, чего мы не понимаем? – Начинать с понимания того, что мы можем понять, – парировал Габриэль. – С неё самой. Решение, как она и предчувствовала, оказалось компромиссным, лицемерным и в её пользу. Дополнительные занятия под неусыпным надзором Габриэля. Ограничение на посещение города и практические занятия без присутствия мастера. Постоянный мониторинг магической активности. Словом, тюрьма с библиотекой и учителем. Когда она выходила из зала под конвоем Габриэля, её догнал тихий, шипящий голос. Это была Мастер Вейла. – Дитя, – сказала она, и в её голосе не было ни гнева, ни страха. Был голод. Голод учёного, наткнувшегося на аномалию. – Белый дракон… «Отсутствие сути», как говорят некоторые. Но в древнейших текстах, тех, что писались ещё до разделения стихий, есть намёки на нечто Первозданное. На то, что было до огня и льда. Если твой спутник действительно из этой категории… – она вдруг умолкла, будто испугавшись собственных мыслей. – Будь осторожна. И береги его. Некоторые истины слишком тяжелы для нашего мира. И она отвернулась, скрывшись в тени колоннады, оставив Мэрхен с новой порцией вопросов и с ледяным, удовлетворённым гулом в глубине души. «Первозданное», – обдумывал я её слова, пока мы шли по коридорам. До их жалкого разделения на стихии. Они начинают догадываться. Пусть догадываются. Пусть боятся. Страх – это начало уважения. Когда мы вышли из зала, ее захлестнула волна облегчения. Она прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза. “Я сделала это.” Мы сделали это, – поправил я, – Первый бой выигран. Но война только начинается. “Что за война? О чем ты?” Война за правду. И за твое место в ней. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. На тонкую дымку инея, что неожиданно покрыла ее кожу и тут же растаяла от ее волнения. “Это... я?” Это мы, – повторил я, – Ты учишься контролировать магию. А я учусь быть тенью в твоей душе. Это взаимный процесс, Сказка. Она медленно выпрямилась. В ее глазах, которые так хотели казаться безразличными, горел новый огонь. Огонь понимания. Огонь принятия. “Хорошо, – ее мысль прозвучала четко и ясно, – Значит, учиться придется нам обоим.” И впервые за долгие века вечного сна я почувствовал не просто пробуждение. Я почувствовал нечто, отдаленно напоминающее... интерес.

***

Мэрхен.

Вернувшись в комнату после Совета, меня накрыла странная смесь опустошения и лихорадочной бодрости. Адреналин от дерзости, проявленной в зале, медленно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и ледяную ясность в голове. Нэра засыпет вопросами, когда придет, но мне было не до разговоров. Мне нужно было пространство. Воздух. И, черт побери, сигарета. Габриэль, словно угадав моё состояние (или просто выполняя обязанности надзирателя), проводил меня до небольшого закрытого балкончика на верхнем этаже нашего крыла. – Пять минут, – сказал он безразличным тоном, прислонившись к дверному косяку. Его зелёные глаза, казалось, видели не меня, а какие-то далёкие, неприятные ему вычисления. Я достала одну из своих скудных запасов – тонкую скрутку с «солнечной ягодой». Чиркнула огненным камнем. Первая затяжка была горькой и спасительной. Дым, пахнущий тёплыми ягодами и какой-то чужой пыльцой, заполнил лёгкие, а затем медленно, колечками, стал уплывать в прохладный вечерний воздух. Я смотрела, как он растворяется в сумерках, и чувствовала, как вместе с ним растворяется и часть внутреннего напряжения. Она использует дым как завесу. От мира. От себя. Интересный ритуал, – голос Ирбиса прозвучал в моей голове не как вторжение, а как отдалённое наблюдение, холодное и нейтральное. Габриэль нарушил тишину. Его голос был ровным, лишённым обычной иронии, что делало его слова только весомее. – Твоя выходка в зале Совета была безрассудна, Мэрхен. Блестяще безрассудна, но всё же. Ты играешь с огнём, даже не зная, как сильно он может жечь. Я не ответила, просто затянулась снова, глядя на очертания порта внизу. Пусть говорит. Он говорит об огне, но думает о льде. О том льде, что он почувствовал сегодня. Его нотация – это не гнев. Это предостережение опытного солдата юному рекруту, который нечаянно наступил на мину и чудом уцелел. – Ты думаешь, что проявила силу, – продолжал эльф. – Но в их глазах ты проявила угрозу. Непредсказуемость. А с непредсказуемостью здесь борются двумя способами: либо ломают, либо запирают под семью замками. Ты едва избежала второго сегодня. Не дай им повода для первого. Я выпустила дым долгой, ровной струёй. – А что, по-вашему, мне было делать? Рыдать и просить прощения? – мой голос прозвучал хрипло от дыма. – Играть. Притворяться слабее, чем ты есть. Улыбаться и кивать. Собирать информацию, а не бросать вызовы, когда за твоей спиной нет даже стены, только пропасть. Его путь – путь ножа в темноте. Наш – путь бури при свете дня. Пусть не забывается. – Вы хотите, чтобы я стала такой же, как все, – сказала я, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Удобной. Понятной. Но вы же сами сказали – я «заблудшая». И мой «спутник» – тоже ошибка в ваших учебниках, ведь драконы не дышат льдом. Как мы можем играть по правилам, которых не знаем? Габриэль помолчал, его взгляд стал пристальным, изучающим. – Ты учишься, – констатировал он. – Быстрее, чем я ожидал. Это и пугает, и даёт надежду. Надежду на то, что ты поймёшь главное правило выживания здесь: сила без ума – это билет на эшафот. А ум без осторожности – приглашение для тех, кто любит ломать умных. Я докурила, потушила окурок о каменный парапет. Горьковатый привкус остался на языке, но внутри стало чуть спокойнее. Не потому, что он меня успокоил. А потому, что его слова, как и слова Ирбиса, складывались в чёткую, пусть и безрадостную, картину. Я была пешкой на сложной доске. Но теперь я хотя бы знала, что я пешка, а не просто пятно на карте. Он даёт тебе карту минного поля, но не говорит, где твоя цель, – резюмировал Ирбис. Полезно, но недостаточно. Карта – это не путь. Путь мы найдём сами. – Спасибо за... инструктаж по технике безопасности, – сухо сказала я, поворачиваясь к двери. Габриэль слегка кивнул, пропуская меня вперёд. В его взгляде, когда я проходила мимо, я уловила что-то помимо профессиональной озабоченности. Что-то вроде усталого любопытства. Как будто он рассматривал не ученицу, а сложную, новую руну, значение которой ещё предстоит расшифровать.

***

Ирбис.

Они вернулись в ее комнату. Нэра металась там, как огненный мотылек, обуреваемая тревогой за подругу и смутным чувством вины, будто ее собственная неспособность зажечь пламя каким-то образом связана с ледяным хаосом, который устроила Мэрхен. – Мэрхен! Боги, что они тебе сделали? Они не тронули тебя? Я слышала, Совет... Адлер был там, да? Он что-то говорил? Мэрхен молча прошла к своему ложу и села. Ее физическое тело двигалось с привычной усталой грацией, но внутри нее бушевала буря из облегчения, остаточного страха и той самой дерзости, что она проявила в зале Совета. Она пахнет дымом и тревогой, – заметил я, наблюдая за Нэрой. Ее огонь... он беспокойный. Глубинный. Он не хочет гореть – он хочет помнить. Интересно. Маги огня, которых я встречал ранее пахли яростью стихии, а не пеплом. – Все в порядке, Нэра, – голос Мэрхен прозвучал ровно, она обрела точку опоры в необходимости успокоить подругу. – Отчитали, пригрозили, назначили карцер в виде дополнительных уроков с Габриэлем. Ничего нового. Карцер? – я позволил себе провести по ее сознанию ледяной струей иронии. – Они называют карцером возможность узнать больше? Смешные существа. Мэрхен чуть заметно вздрогнула и прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Ее удивление от нашей связи все еще было свежим, как утренний иней. Мысль о том, что в ее голове живет древнее существо, которое еще и шутит, казалась ей одновременно пугающей и невероятной. – Уроки? С Габриэлем? Один на один? – глаза Нэры расширились, и в них вспыхнул привычный восторг, оттесняя тревогу, – Подруга, да это же подарок судьбы! Он такой загадочный, умный, красивый... О, может, это твоя романтическая линия… Она видит романтику в тени висел. Ее восприятие окрашено сказками, которые она поглощала в своем мире. Полезная черта. Она заставляет ее не замечать истинной опасности, что притупляет страх, но и ослепляет. Мэрхен фыркнула, глядя на восторженное лицо подруги. “Она просто... видит мир иначе. Сквозь розовые очки.” Очки? – я не понял этого образа. Ее воспоминания показали мне кусочки стекла в оправе. Странное приспособление. “Неважно, – она мысленно махнула рукой, сосредотачиваясь, – Ты сказал, что Габриэль пахнет древним. Смею предположить, что эльфы живут дольше обычных магов?” Я позволил ей увидеть то, что видел сам – не конкретный образ, а ощущение. Эльф, чья душа – это библиотека, сожженная дотла, где уцелели лишь отдельные свитки. Пепел старых обещаний. Тлеющие угли долга, что уже не греют, а лишь обжигают. И под всем этим – холодная, отточенная цель, твердая, как алмаз. Он несет в себе гибель чего-то старого. Или чью-то гибель. Он – палач, прикидывающийся садовником. Мэрхен замерла, глядя в пустоту. Ее собственные подозрения насчет Габриэля, его двойственной игры, нашли во мне подтверждение. Но теперь это знание было не просто догадкой, а фактом, подкрепленным восприятием существа, видящего саму душу. – Мэрхен? Ты в порядке? – Нэра наклонилась, заглядывая ей в лицо, – Ты опять... уходишь в себя. – Просто устала, – быстро ответила Мэрхен, встряхивая головой, – От всех этих игр. – Ты права, – ее мысль ко мне была усталой, -= если честно, я тоже устала, но почему-то мне не хочется возвращаться… – Думаю, что эти два дня были тяжелыми, давай отдохнем, а завтра все обсудим? – подруга кивнула ей и направилась в ванную. Отдых – это тоже часть подготовки, – я отступил немного глубже, делая свое присутствие менее явным, едва ощутимым фоном, как далекий гул горного обвала. Спи, Сказка. Я буду стоять на страже твоих снов. Она не ответила, но я почувствовал, как напряжение медленно покидает ее плечи. Я наблюдал. За тенями, пляшущими на стенах от лунного света за окном. За мерцанием звезд в разрывах облаков. За снами Нэры – яркими, хаотичными, полными образов пылающих героев и ее собственного страха не соответствовать им. А потом я обратил внимание на сны моей Призывательницы. Ее сны всегда были упорядоченными, даже в страхе. Но сейчас... сейчас в них появился новый элемент. Ледяные вершины, с которых открывался вид на бескрайние просторы. Ощущение могущественных крыльев за спиной. И чувство... не одиночества, а единства. Она видела мир моими глазами. И это ее не пугало. Это наполняло ее странным, холодным спокойствием. Она училась. И я учился. Учился быть не просто Хранителем, свидетелем ее пути, а его частью. Где-то в городе пират по имени Фитц поднимал тост за «ледяную миледи, что оставила его без гроша в кармане”. И его магические потоки, которые он так пытался, скрыть искали отголоски магии Мэрхен. Переживаю я на счет него, из-за этой скрытности я не могу прочувствовать его натуру, а вот моя мечтательная теперь уже часть души хоть и отрицает, но тянется к этому мужчине. Придется принимать роль ревнивого отца, пока не пойму, что за человек этот капитан.

***

Следующие несколько дней текли, как медленная ледяная река. Для нее – это были уроки, полные напряженных взглядов и шепотов за спиной. Для меня – бесконечный поток данных, которые я учился фильтровать и разделять. Ее попытки «контролировать» нашу связь были забавны. Она сидела в позе для медитации, дышала «правильно», как учили маги-теоретики, и мысленно, с напряжением, которому мог бы позавидовать кузнец, кующий меч, пыталась «установить контакт». Ты пытаешься приручить ураган, приглашая его на чай, – наконец, не выдержал я, когда ее лоб покрылся каплями пота от усилий. Перестань бороться. Просто... позволь. “Позволить? – ее мысль прозвучала с раздражением, – Позволить тебе рыться в моих мыслях?” Твои мысли – это уже часть моих, – напомнил я ей. Я не врываюсь. Я уже здесь. Расслабься. Она выдохнула, и напряжение спало. И в этот миг, когда она перестала сопротивляться, это случилось. Не усилием воли, а простым допущением. Ее сознание и мое на мгновение слились воедино. Она увидела. Не глазами, а всем своим существом. Она увидела мир не как совокупность предметов, а как вибрацию энергий. Каменные стены Академии пели глухую, монотонную песню вековой магии. Пролетающая за окном птица оставляла за собой яркий, трепещущий след жизни. Студенты в коридоре были не просто людьми, а сгустками разного цвета и интенсивности – тусклое свечение обычных магов, яркие всполохи талантов, иссиня-черные провалы зависти и страха. И она увидела себя. Ее собственная аура была странным, двойственным образованием. Внутри – знакомый ей холодный, ясный свет ее рассудка, ее воли. Но теперь он был окутан, пронизан другим свечением – сияющим, многослойным, бесконечно сложным и древним. Моим. Два свечения переплетались, создавая новый, уникальный узор. “Это... что это?” – ее мысль была шепотом полного изумления. Никакие книги, никакие рассказы не могли подготовить ее к этому. Это правда, – просто сказал я. Такой, какой я ее вижу. Ты больше не смотришь на мир сквозь замочную скважину, Сказка. Ты открыла дверь. Она молчала, поглощенная новым восприятием. Оно длилось всего несколько секунд, прежде чем ее разум, перегруженный, отступил, и мир снова сузился до привычных форм и цветов. Но что-то изменилось навсегда. С этого момента наши «тренировки» изменились. Мы не пытались говорить словами. Мы обменивались ощущениями. Я посылал ей чувство ледяного ветра, несущегося над горными пиками, а она в ответ – вкус ванильной сигареты и чувство умиротворения, которое он ей давал в ее старом мире. Я показывал ей память о рождении новой звезды, а она делилась теплом кошачьего мурлыканья под рукой. Это был странный, немой диалог двух вселенных, постепенно находящих общий язык. На уроке истории Адлер снова пытался ее провоцировать, задавая каверзные вопросы о цене магии и балансе. Раньше она бы напряглась, стала бы искать логичный, защитный ответ. Теперь же она просто смотрела на него. И видела не просто злого преподавателя, а клубок боли, страха и искаженной, слепой веры. Его аура была похожа на черную дыру, что поглощала весь свет вокруг, пытаясь заполнить пустоту внутри. Он несет в себе свою тюрьму, – заметил я. И хочет сделать тюремщиками всех вокруг. Ее ответной волной было не сострадание, а холодное понимание. “Он опасен. Но предсказуем. Он движим болью.” Когда Габриэль пришел на их первое «дополнительное занятие», его аура предстала перед нами во всей своей сложности. Ядовито-зеленые спирали любопытства, стальные нити решимости, и глубоко внутри – маленькое, тлеющее красное пятно... горящей надежды? Или жажды мести? Сложно сказать. – Сегодня, Мэрхен, мы отложим учебники, – сказал он, его голос был мягким, но глаза, те самые глаза, что видели больше, чем следовало, изучали ее с новым интересом, – Мы попробуем просто... чувствовать. Твоего зверя. Окружающий мир. Меня. Он протянул руку, предлагая ей свою ладонь. Магический жест, призванный установить контакт, просканировать ее ауру. Не бойся. Позволь ему ощутить меня. Но лишь ту часть, которую я позволю. Она положила свою руку в его. Кожа эльфа была прохладной и гладкой, как отполированный камень. И в тот момент, когда их ауры соприкоснулись, я сделал нечто. Я не атаковал. Я не защищался. Я просто приоткрылся. Я позволил Габриэлю ощутить не мощь, не ярость дракона, а его возраст. Бездонную, ледяную глубину веков. Тишину вечного сна. И отголосок того, что спало во мне – память о временах, когда боги ходили по земле, а магия была дикой и неукротимой, как первозданный океан. Рука Габриэля дрогнула. Его дыхание на мгновение прервалось. Его бесстрастная маска треснула, и в его глазах мелькнуло нечто первобытное – благоговейный ужас и... Узнавание. Он что-то знал. Что-то, что имело отношение ко мне. К тому, кем я был... или кем меня считали. Он медленно отпустил ее руку, его лицо снова стало непроницаемым, но я поймал легкий тремор в его энергии. – Интересно, – только и сказал он, и его взгляд стал еще более пристальным, – Очень... интересно. Когда они остались одни, Мэрхен мысленно обратилась ко мне, полная вопросов. “Что это было? Что он почувствовал?” Он почувствовал эхо, – ответил я, собираясь обратно в глубины ее души. Эхо времен, когда его мир был моложе. И, возможно, честнее. Теперь он знает, что имеет дело не с простым духом зверя. И это заставит его быть осторожнее. “А что он для тебя? Друг? Враг?” Я позволил паузе затянуться, наблюдая, как за окном сгущаются сумерки, окрашивая шпили Академии в багровые тона. Он – страница из книги, которую я когда-то начал читать, но не успел закончить, – наконец, я послал ей этот образ. И сейчас у меня появился шанс дочитать ее до конца.