Правда в пламени. Том 1.

Мэрхен.

Информация. Вот настоящая валюта в этом мире иллюзий и скрытых клинков. Я собирала ее по крупицам, словно бухгалтер на аудите, сводя в единый баланс распорядок дня, маршруты преподавателей и узлы их интересов. Эта Академия была гигантской шахматной доской, и я изучала ее тактильную карту с закрытыми глазами, ощущая каждую трещинку в каменной кладке стен, каждый вздох притворной учтивости. Ты превращаешь хаос в систему, – прозвучал в сознании знакомый низкий гул. Ирбис наблюдал за моей работой с холодным одобрением существа, для которого тысячелетия были лишь страницами в летописи. Страх – плохой советчик, но отличный архитектор. Ты строишь крепость из собственной паранойи. “Это не паранойя, – парировала я мысленно, прокладывая новый маршрут через наименее людные коридоры, – Это выживание. Они смотрят на нас как на экспонаты в зоопарке. Я просто изучаю конструкцию клетки.” Вечерние встречи с Габриэлем в библиотеке я мысленно классифицировала как «тактические брифинги». Союзник? Нет. Инструмент. Источник информации, которая в официальных сводках тонула в дыме ладана и лжи. Его двусмысленные фразы, его взгляд, видевший в нас не студентов, а пешек в чужой игре – все это я аккуратно раскладывала по полочкам памяти, как ядовитые реактивы. Позже, когда Нэра засыпала, устав от дневной суеты и своих розовых грез, я лежала впотьмах и чувствовала, как страх кристаллизуется в нечто твердое и полезное. Он более не парализовал – он давал фокус. Холодный, острый, как алмаз. Из паники можно выстроить лишь клетку. Из страха – форт. “Он прав, – думала я, глядя в темноту, где мерцали два синих огня – видимые лишь мне глаза древнего стражника моей души, – Бездна смотрит в меня. Я чувствовала ее дыхание – первозданный холод, не принадлежащий этому миру. Что ты хочешь?” Не покорности. Не приказа, – ответил Ирбис, и его мысль была подобна прикосновению инея к раскаленному стеклу. Я жду, когда ты перестанешь цепляться за иллюзию контроля и примешь саму свою суть. Ты пытаешься управлять приливом, стоя на берегу. Нужно плыть. Его слова были грубо оборваны внезапным импульсом предельного внимания. Тише. Слушай. Я замерла, выключив собственное дыхание. Группа старшекурсников проходила по коридору, их приглушенные голоса просачивались сквозь массивную дверь. – …Совет утвердил. Командный турнир на Играх Львов. Трое на трое. – Держу пари, Шварц настаивал. Ему же нужно вытащить этих «заблудших» на свет божий. – Идеальный предлог. Провалятся – получат клеймо неполноценных. Проявят силу – докажет их опасность. Гениально и жестоко. – Слышал, Габриэль был против, но его не послушали. Я лежала неподвижно, впитывая каждое слово. Игры Львов. Не просто праздник. Командный турнир. Идеально расставленная ловушка Адлера. Шахматная доска, – констатировал Ирбис. Нас выставляют на поле. Вопрос – станем ли мы разменными фигурами или объявим шах. Утром я изложила услышанное Нэре, опустив самые мрачные прогнозы. Ее реакция была подобна фейерверку – яркой, шумной и абсолютно не видящей подводных течений. Нэра замерла с кружкой на полпути ко рту, и по этому знакомому блеску в её глазах – двум беспокойным изумрудам, готовым поджечь мир одним лишь восторгом, – я сразу поняла: сейчас начнется. Её лицо всегда было открытой книгой, в которой я читала без труда. – Командный турнир? – выдохнула она, и кружка с оглушительным для утренней тишины грохотом стукнулась о стол. Лужа медленно поползла по грубому дереву. Она не обратила на это ни малейшего внимания. – Мэрхен, ты понимаешь? Это же наш шанс! Такие события как турниры и фестивали – это же катализаторы в книге, мы обязаны просто там отличиться. Её руки взметнулись вверх, изображая невидимый транспарант. Этот жест, театральный и немного нелепый, преследовал меня с двенадцати лет – с того дня, как мы впервые вместе посмотрели аниме, и она решила, что именно так следует выражать всепоглощающие эмоции. Тогда это вызывало у меня смущение. Сейчас – странную, щемящую нежность, которую я тут же задавила. Нежность в этом мире была роскошью, которую мы не могли себе позволить. – Мы – мишень, – поправила я, мой голос прозвучал ровно и плохо, как стук капель воды о камень, контрастируя с её визгливым восторгом. – Нас целенаправленно выводят на арену, Нэра. Чтобы растерзать на потеху публике, жаждущей зрелищ. Любая наша победа будет объявлена нечестной – скажут, «магия пришельцев», «неизученные способности». Любое поражение – триумфально представят как доказательство нашей врожденной ущербности. Это не шанс. Это – ринг. Нас выставили на бой без правил. – Ой, ну вот, началось! – Нэра с силой ткнула меня указательным пальцем в плечо – ещё один её фирменный жест, означавший «вылезай из своей скорлупы и включись в мою реальность!». – Ты всегда все усложняешь! Всегда ищешь подвох! Это же приключение! Настоящее! Мы сможем сражаться плечом к плечу, как в «Хрониках Арагорны»! – Она вскочила и встала в театральную позу, воображая в руке невидимый меч. – Покажем этому… мастеру Адлеру, – её голос внезапно сник, стал тише и на октаву мягче, а взгляд невольно, словно на магните, потянулся к окну, за которым виднелся зловещий шпиль факультета темных искусств, – на что мы действительно способны. Ты же хочешь жить в комфорте – значит пора ставить все на места, зря мы что ли тут оказались. Если уже мы главные герои, пора и вести себя как главные герои. Я с трудом подавила вздох, ощущая знакомую смесь раздражения и той самой предательской нежности. Эта её инфантильная, непоколебимая вера в «троп от ненависти до любви» была в этой смертельно опасной реальности таким же абсурдом, как и мои собственные, отчаянные попытки систематизировать хаос, разложив его по аккуратным папкам, как когда-то делала с отчетами в офисе. Она видела в Адлере загадочного, трагичного героя, закованного в броню из собственного горя. Я же видела холодные, безжалостные глаза фанатика, для которого мы с Нэрой были лишь ошибкой в коде мироздания, подлежащей исправлению. Уничтожению. Именно в этом и заключалась вся суть нашей дружбы – вечный противовес и болезненное дополнение. Нэра врывалась в мою жизнь, как ураган, вытаскивая меня из скорлупы цинизма и показывая ослепительные, пусть и наивные, краски мира. А я, в свою очередь, стояла каменной стеной, пытаясь предупредить её о подводных камнях, о которые её хрупкая, летящая навстречу мечте лодка, неизбежно разбивалась бы. Мы были двумя полюсами одной планеты, и наше вечное, отточенное годами «ты слишком все усложняешь» / «ты слишком все упрощаешь» было саундтреком нашей жизни – как в том, старом, скучном мире, так и в этом, новом, полном магии и смертельных интриг. И глядя сейчас на её сияющее, полное слепой веры лицо, я понимала лишь одно: чтобы уберечь её от этой иллюзии, мне придётся самой окунуться в самую гущу этой игры. Даже если ценой станет мой собственный, хрупко выстроенный контроль. Ее привязанность к тому, кто излучает энергию выжженной пустыни, не поддается рациональному анализу, – пророкотал Ирбис. Он – воплощение боли, возведенной в догмат. “Она видит запертого в башне принца, а не тюремщика, точащего топор”, – мысленно констатировала я. – Кстати, о приключениях, – Нэра перешла на заговорщический шепот, ее глаза блестели от любопытства, – Ты до сих пор не рассказала, чем закончилась твоя вылазка с драконом и погром пиратского судна, - я не сдержала удивленного взгляда, – В этом мире слухи разлетаются довольно быстро и без интернета. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с магией Ирбиса. Это был стыд. И смущение. И что-то еще… что-то теплое и тревожное, что я тут же попыталась задавить. – Это было не «приключение», – сквозь зубы процедила я, отводя взгляд в сторону. – Это был провал системы контроля. Полный и безоговорочный. Но Нэра уже уловила мою реакцию. Ее брови взлетели к челке. – О-хо-хо! Я вижу, там было что-то помимо дракона и погрома! Говори! Покажи ей, – неожиданно прозвучал в моей голове низкий голос Ирбиса. В нем не было насмешки, лишь… любопытство. Пусть увидит, что даже лед может таять. Я закрыла глаза на секунду, и воспоминания нахлынули, такие яркие, что, казалось, я снова чувствую соленый ветер на коже. – Мы летели, – начала я тихо, глядя на свои руки. – Над морем. Высота была… головокружительной. Я не управляла им. Я была его частью. Чувствовала каждое движение его крыльев, каждый мускул. Ветер выл, вырывая слезы из глаз, и они замерзали на щеках. А внизу… внизу было только синее безумие воды и белые гребешки волн. И эта свобода… она была ужасающей. Я боялась упасть, но в тот момент боялась еще сильнее, что это закончится. Я умолкла, снова ощущая тот восторг и ужас. – А потом… мы увидели корабль. И я, дура, из-за какой-то паники, послала ему импульс – «опасность». А он… он воспринял это как приказ. – Я сжала кулаки. – Он просто… выдохнул. Не огонь. Лед. Сжиженный воздух, который с грохотом сковал мачты и паруса. Это было не похоже на магию из книг. Это было природное явление. Стихийное бедствие по имени Ирбис. – Вау, – выдохнула Нэра, ее глаза стали круглыми. – Жестко. Но круто! – Не круто! – огрызнулась я. – Потом они выстрелили в ответ. Попали ему в крыло. И мы падали. Падали в эту ледяную воду. А когда я очнулась на берегу, он исчез. – Но это же не все, да? – Нэра прищурилась, как сыщик. – Я слышала от Габриэля, что там был капитан. Молодой. Довольно… симпатичный. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Черт. – Он нашел меня на берегу, – пробормотала я. – Капитан Фитц. И его корабль я и превратила в ледышку. Он должен был меня прикончить на месте. А он… он начал шутить. Говорил что-то про «хрустальный такелаж» и предлагал экскурсию по своему «скромному судну». Он был невыносим. Наглый, самоуверенный… Да, да, расскажи про своего «невыносимого» пирата, – мысленно поддел Ирбис, – Тот, что пахнет морем и одинокой тоской. Очень «невыносимо».Интересно, он всегда так реагирует на женщин, которые крушат его имущество, или это нечто уникальное? – А потом сирены запели, – продолжила я, глотая комок в горле. Память услужливо подкинула обволакивающую, сладковатую мелодию, что в тот вечер витала в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и морской соли. – И стало... не по себе. «Не по себе», – передразнил меня дракон, – Ты имеешь в виду тот волнующий момент, когда вы оба внезапно осознали, что между вами расстояние в один нерешительный вздох, а эти надоедливые русалки словно подливают масла в огонь? Да, ужасно «неловко». Я чуть не растаял от смущения. – И что, просто «не по себе» и всё? – Нэра издала разочарованный звук, похожий на взрыв парового котла. Её брови поползли к линии волос. – Никаких страстей? Никакого «ненавижу тебя всем сердцем, но не могу оторвать взгляд от твоих губ»? О-о-о, – «просиял» Ирбис, – Кажется, твоя подруга зачитывала до дыр те самые потрёпанные романы, что были у тебя на тумбочке в прошлом мире. Может, он у неё брал уроки? – Нет! – мой голос прозвучал резче, чем я планировала, – Никаких страстей. Только абсурдная ситуация, тонны неловкости и понимание, что я испортила человеку, по сути, весь его бизнес. И незабываемое ощущение того, как его шершавые пальцы едва коснулись твоего запястья, оставив на коже воспоминание теплее любого пламени, – добавил Ирбис с притворной невинностью, – Но да, конечно, только испорченный бизнес. Главное – правильно расставить приоритеты. – Какая жалость, – Нэра откинулась на спинку стула с театральным вздохом. Её взгляд, однако, был живым и полным решимости. – Что ж, ладно. Значит, план такой: учимся управлять твоим персональным ледниковым периодом, готовимся к турниру... и держим глаза открытыми – на случай, если твой «невыносимый» пират решит предъявить счёт. Великолепная стратегия, – «одобрил» Ирбис. Особенно финальный акцент. Надеюсь, в следующий раз он явится с букетом тропических цветов. Или с замороженной акулой в знак примирения. С этими морскими волками никогда не угадаешь.

***

План, который выстроила Нэра, был прост, дерзок и полон её фирменного безрассудства. Он состоял из трёх пунктов: 1) Раздобыть кофе (настоящий, не ту бурду из желудей, что подавали в столовой). 2) Сбежать с утомительных «воспитательных» занятий с Габриэлем под благовидным предлогом. 3) Устроить импровизированный «женсовет» в укромном уголке. Пункт первый блестяще исполнила Лианна. Она появилась в дверях нашей аудитории ровно в момент, когда Габриэль углубился в объяснения о магических барьерах, с видом абсолютно невинной ученицы, у которой «случайно» в сумке оказался термос с божественно пахнущим, густым, чёрным как смоль напитком, добытым бог знает у каких алхимиков за «небольшую услугу» (о сути которой я предпочла не спрашивать). Пункт второй осуществила я, внезапно «почувствовав приступ мигрени от перенапряжения» и попросившись подышать воздухом. Габриэль посмотрел на меня с тем выражением, которое ясно говорило: «Я знаю, что ты врешь, но сегодня у меня нет сил с тобой бороться». Он кивнул, дав разрешение на прогулку во внутреннем дворе «под мою ответственность». Нэра, конечно, прицепилась ко мне как банный лист, «чтобы присмотреть». Лианна последовала за нами «просто так». И вот мы оказались в нашем укромном уголке — под массивным каменным навесом, увитым спящим на зиму плющом, который скрывал нас от посторонних глаз. Скамья была холодной, но это не имело значения. Элис, наша тихая фея воды, вызвалась стоять на шухере у арки, ведущей во двор. Она периодически выглядывала, её большие глаза были полны одновременно тревоги и азарта от нашего маленького мятежа. Лианна с торжествующим видом разлила кофе по маленьким жестяным чашкам. Аромат был настолько сильным и настоящим, что у меня перехватило дыхание. Это был запах дома. Утра. Нормальности. Я закрыла глаза, вдыхая его, позволяя этому простому удовольствию на миг заткнуть дыру тоски внутри. — За успешную кражу, — прошептала Лианна, поднимая свою чашку. Мы чокнулись. Напиток обжёг губы, но был прекрасен. — А теперь, — с таинственным видом сказала Лианна, доставая из складок своей мантии небольшой берестяной коробочку, — для полного расслабления и вдохновения перед планированием великих дел. Она открыла крышку. Внутри, аккуратно уложенные в ряд, лежали тонкие, идеально скрученные папиросы, от которых исходил сладкий, пряный аромат — корица, ваниль и что-то ещё, уловимо цветочное и дурманящее. — «Сон фей», — представила она их. — Не такие грубые, как те, что тебе достаёт эльф. Они не просто успокаивают нервы. Они... слегка расширяют восприятие. Безопасно. Практически. Я проверила. Нэра уже тянула руку, её глаза горели любопытством. Я колебалась. Моя зависимость и так была на строгом учёте у Габриэля. Но аромат был так соблазнителен, а напряжение последних дней — так велико. Ирбис молча наблюдал, его присутствие было нейтральным, будто оценивающим. Табачный дым смешан с лёгким психоделиком растительного происхождения, — наконец прозвучал его «голос». Безопасен для твоего организма. Но может сделать границы между нашими восприятиями... тоньше. Ты готова? «А есть выбор?» — мысленно парировала я, уже беря одну из скруток. Ритуал был знакомым: чирк огнивом, глубокий вдох. Но вкус... вкус был иным. Сладкая ваниль обволакивала горло, корица давала лёгкую остроту, а потом приходило что-то третье — лёгкое, воздушное ощущение, будто края мира стали мягче, а цвета — чуть ярче. Нэра затянулась и тут же закашлялась, выпуская клубы ароматного дыма. — Ой, — прохрипела она, — это покрепче, чем кажется! Лианна лишь ухмыльнулась, грациозно выпуская дымок колечком. — Нужно чувствовать меру. Это не для того, чтобы упиться, а чтобы увидеть иначе. Мы сидели втроём под навесом, в облаке сладкого дыма, потягивая украденный кофе. Странное, сюрреалистичное спокойствие опустилось на меня. Страх отступил, превратившись в отдалённый гул. Мысли текли плавно, легко связываясь в логические цепочки. — Итак, турнир, — начала Нэра, её голос звучал уже не так истерично, а задумчиво. — Нас хотят выставить. Хорошо. Значит, нам нужна команда. Мы двое — это уже костяк. Нам нужен третий. Кто? Бренд? Он силён, надёжен. — Бренд — маг земли, — заметила Лианна, наблюдая, как её дым сплетается с нашим. — Это даст вам защиту и устойчивость. Но вам нужна не только грубая сила. Нужна тактика. Гибкость. — Лео, — неожиданно сказала я. Обе девушки удивлённо посмотрели на меня. — Он не силён в прямом бою. Но его магия насекомых — это разведка, контроль территории, дезориентация. А его мозг... он мыслит вероятностями. Он может просчитать варианты развития боя лучше любого из нас. В голове пронеслась ледяная волна одобрения. Рациональный выбор. Ум важнее мускулов в схватке, где правила неизвестны. — Лео... — задумалась Нэра. — Да, он странный. Но в этом есть своя круть. Представь: противники бегут на нас, а на них слетается рой каких-нибудь ядовитых мошек! Или паутина! А мы с тобой в это время... Она пустилась в фантазии, размахивая руками, и в её глазах отражались целые батальные сцены. Лианна смеялась, поправляя свою тяжёлую косу. — Мне нравится, — сказала она. — Нестандартно. Это как раз то, чего от нас не ждут. Они ждут, что «заблудшие» будут паниковать и метаться. А мы ударим расчётом и хитростью. Мы договорились поговорить с Брендом и Лео на следующий день, чтобы уже точно определиться с третьим в нашей команде, хотя что-то мне подсказывает, что наше желание не особо вляет на распределение и, возможно, нас с Нэрой тоже разделят по разным командам. Кофе был допит, скрутки медленно тлели, навевая лёгкую, приятную истому. Даже Элис, всё это время стоявшая на стреме, наконец робко присоединилась к нам, присев на краешек скамьи и с интересом наблюдая за нами. — А что с ним? — тихо спросила Нэра, кивнув в мою сторону. — С твоим драконом. Он будет участвовать? Все взгляды устремились на меня. Я сделала последнюю затяжку, чувствуя, как сладкий дурман смешивается с холодным вниманием Ирбиса внутри меня. — Он — последний аргумент, — наконец сказала я. — Козырь, который мы не покажем до самого конца. Если вообще покажем. Потому что если я призову его на арене... — я посмотрела на свои руки, — это будет уже не турнир. Это будет объявление войны. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь потрескиванием тлеющей скруткой. Наши розовые планы столкнулись с холодной реальностью моих способностей. — Тогда мы сделаем так, чтобы тебе не пришлось его призывать, — твёрдо сказала Нэра, ломая молчание. Её глаза горели уже не безрассудным восторгом, а решимостью. — Мы выиграем сами. Так, чтобы они даже не вспомнили о твоём драконе. В её словах была та самая, знакомая до боли, вера. И в этот раз, окутанная сладким дымом и хрупким ощущением товарищества, я позволила себе в неё поверить. Хотя бы на эту ночь. Интересное образование, эта ваша «команда», — проворчал Ирбис, когда мы позже возвращались в свои комнаты. Огонь, лёд, земля и... насекомые. Хаос и порядок. Страсть и расчёт. Возможно, из этого и вправду может получиться что-то стоящее. «Возможно», — мысленно согласилась я, чувствуя на губах привкус ванили и корицы и странное, новое чувство — не одиночества в борьбе, а чего-то, что могло быть началом настоящего союза. Блаженное, размягченное дурманом спокойствие длилось ровно до того момента, пока мы, хихикая над какой-то нелепой шуткой Лианны, не вывалились из-под нашего укрытия прямо на аллею — и не врезались в неподвижную, зелёную преграду. Габриэль. Он стоял, заслонив собой лунный свет, со скрещёнными на груди руками. Его лицо в тени капюшона было неразличимо, но осанка кричала о красноречивом разочаровании. Он медленно, с преувеличенной театральностью, втянул носом воздух. — Корица, ваниль и… «сон фей», — произнёс он своим ровным, насмешливым тоном. — Весьма изысканный парфюм для вечерней прогулки. Особенно для группы учеников, которая должна была в это время либо зубрить барьерные руны, либо, на худой конец, спать. Хихиканье в наших глотках превратилось в неуверенное хихиканье-бульканье. Даже Лианна выглядела слегка озадаченной. Нэра же, чей мозг под воздействием «Сна фей» работал по принципу «вижу цель — не вижу препятствий», первая пришла в себя. Её глаза блеснули озорством. — Мастер Габриэль! — воскликнула она, делая шаг вперёд и слегка пошатываясь. — Какая… неожиданная встреча! Мы как раз обсуждали… э… тактику для турнира! А кофе и эти чудные палочки — для вдохновения! Вы же понимаете, творческий процесс! Она подмигнула ему так вызывающе, что у меня внутри что-то оборвалось от смеси ужаса и дикого, дурманящего веселья. Габриэль лишь поднял одну серебристую бровь. — Тактика? — повторил он. — Под воздействием веществ, которые заставляют видеть тактику в узорах на потолке? Без сомнения, ваши будущие противники будут в шоке. Нэра, ободрённая тем, что её не испарили на месте, решила удвоить усилия. Она подошла ещё ближе, заглядывая ему в лицо. — А вы, мастер Габриэль, никогда не пробовали? Для… расширения сознания? Может, вам просто не хватает лёгкости бытия! Вы всегда такой… собранный. Как тугой лук. Она протянула руку, будто желая потрогать складки его мантии. Я, под действием той же дурманящей смеси бесстрашия и глупости, почувствовала прилив какой-то дикой женской солидарности. Нужно поддержать подругу в её дерзкой миссии по «растормаживанию эльфа»! — Она права, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно расслабленно и даже с лёгкой издёвкой. — Вы могли бы иногда улыбаться. Или хотя бы разжать зубы. А то мы все тут из кожи вон лезем, чтобы адаптироваться, а вы стоите как скала. Непоколебимая. Скучная. Лианна фыркнула, прикрыв рот рукой. Элис смотрела на эту сцену, широко раскрыв глаза, будто наблюдала за представлением опасных цирковых животных. Габриэль смотрел на нас обоих — на Нэру, которая теперь почти висела у него на рукаве, и на меня, с моим нарочито безразличным видом. На его обычно непроницаемом лице промелькнула целая гамма эмоций: крайнее раздражение, усталость, и — что было совершенно неожиданно — крошечная, почти невидимая искорка чистого, невероятного изумления. Как будто он впервые видел, чтобы к нему так обращались. И не знал, как на это реагировать. Он тяжело, очень тяжело вздохнул. Этот вздох был похож на звук, который издаёт древний механизм, пытающийся сдвинуться с мёртвой точки. — Я не «скучная скала», — произнёс он с убийственной вежливостью. — Я — ответственный взрослый, которому поручили следить за двумя ходячими катастрофами и их невольными сообщниками. И сейчас моя ответственность велит мне прекратить этот фарс. Он легко, почти незаметным движением, освободил свой рукав из цепких пальцев Нэры и взял нас обеих — меня за капюшон, Нэру за шиворот — как двух непослушных котят. — Прогулка окончена. Дискуссия о моей личной «лёгкости бытия» — тоже. И он поволок нас по коридорам. Мы, обалдевшие и всё ещё под кайфом, почти не сопротивлялись. Лианна и Элис семенили следом, пытаясь скрыть смешки. Габриэль шагал быстро и молча, его зелёная мантия развевалась за ним, как знамя раздражённого достоинства. Дойдя до нашей двери, он открыл её одной рукой (другой всё ещё держа нас, офигеть, какой он сильный оказывается) и буквально вкатил нас внутрь. — Вам, — сказал он, глядя на нас сверху вниз, пока мы приходили в себя на полу, — завтра утром будет очень, очень стыдно. И очень болеть голова. Наслаждайтесь последними минутами вашего «вдохновения». Лианна, Элис — марш по своим комнатам. Сейчас же. Он бросил последний, многообещающе усталый взгляд на нас с Нэрой, хлопнул дверью так, что с полки упала книга, и его шаги затихли в коридоре. Мы лежали на полу, глядя в потолок. Потом Нэра фыркнула. Потом я начала тихо хихикать. Через секунду мы уже катались по полу, давясь от смеха, в котором было всё: и остатки дурмана, и дикий восторг от собственной наглости, и смутное предвкушение завтрашнего похмелья и стыда. — Он сказал «ходячие катастрофы»! — сквозь слёзы выдавила Нэра. — А вздох… этот вздох! — я била кулаком по половику, не в силах остановиться. — Он будто целый ледник в себя втянул! Мы смеялись до боли в животе, пока хохот не сменился тихими всхлипами и полной опустошённостью. Дурман окончательно отпускал, оставляя лёгкую тошноту и осознание, что утром нам, возможно, придётся столкнуться с последствиями. И в этом абсурдном, пугающем мире такая мелочь вдруг показалась бесценной. Пусть завтра будет стыдно и будет болеть голова. Сегодня мы заставили ледяного эльфа вздохнуть так, будто он готов был нас высечь. И это, чёрт возьми, было маленькой, дурацкой, но победой. Мы лежали на холодном каменном полу, давясь от смеха, когда в моём сознании, уже подёрнутом сладкой, ватной дымкой «Сна фей», начали появляться странные образы. Интересная субстанция, — прозвучало в голове, но голос Ирбиса был необычным — растянутым, задумчивым, словно он говорил сквозь лёгкий туман. Проникает сквозь барьеры... даже сквозь древний лёд. Ощущение... непривычное. Весь мир кажется... мягче. Я почувствовала, как его присутствие, обычно такое чёткое и холодное, будто слегка расплылось по краям, смешавшись с моим собственным опьянением. Это было странно. Почти тревожно. Но смех Нэры и абсурдность ситуации заглушали тревогу. И тут он начал... Знаешь, Сказка, — его мысль поплыла в моём сознании, окрашенная несвойственной ему меланхоличной задумчивостью. Была у меня... одна знакомая. Давно. Очень давно. Прекрасное создание. Чешуя чернее звёздной ночи, глаза — два расплавленных золотых солнца. И характер... о, характер! Так строптива. Я перестала смеяться, прислушиваясь к этому внутреннему монологу. Нэра, заметив это, притихла, уставившись на меня с любопытством. Я предлагал ей... целые горные хребты в подарок. Ледяные дворцы, что светились бы, как её глаза. А она... — в его «голосе» прозвучало что-то вроде пьяного восхищения, смешанного с досадой. Она смеялась. Говорила, что её не интересуют застывшие сосульки. Что она хочет летать туда, где рождаются бури. И однажды... просто улетела. В самую гущу чёрного урагана над Бескрайним Морем. Больше я её не видел. В моей голове пронеслись величественные, сюрреалистичные образы: огромная, изящная тень на фоне бушующей чёрно-фиолетовой тучи, вспышка золотых глаз, полных вызова и безумной свободы. — Ого, — прошептала я вслух, забывшись. — Что «ого»? — Нэра приподнялась на локте. — Ирбис под кайфом, — объяснила я, чувствуя, как сама начинаю хихикать снова. — И он ностальгирует по какой-то драконихе. Нэра замерла на секунду, а потом её лицо озарилось таким восторгом, что, казалось, она вот-вот взлетит. — Не может быть! У него была любовь? Трагичная, несбывшаяся любовь? О, Мэрхен, это же идеально! Запоминай всё! Каждая деталь! Тем временем поток сознания Ирбиса продолжался, становясь всё более лиричным и бессвязным. Она называла меня... «Сосулькой». Говорила, что я слишком привязан к земле. К формам. К правилам. А правила... — его мысль вдруг стала напоминать ворчание старого, пьяного мудреца, — правила — это для тех, кто боится упасть. А мы... мы же можем летать. Почему мы не летаем сейчас, Сказка? Давай полетим. К чёрту эту каменную коробку. К чёрту этих... этих людей с их мантиями. Найдём её. Она, наверное, до сих пор там, в той буре. Сидит на гребне смерча и смеётся над всеми. Образ был настолько ярким и нелепым, что я снова закатилась со смеху, теперь уже вместе с Нэрой, которая, хоть и не слышала его, но заражалась моей истерикой. — Он хочет лететь искать свою зазнобу в смерче! — выдохнула я сквозь слёзы. — Это... это самый эпичный бред, который я когда-либо слышала! — завыла Нэра, катаясь по полу. — Драконья любовная драма! Я требую продолжения! Но «продолжение» становилось всё менее внятным. ...а ещё у неё был смех... как треск ломающегося льда под лапой... нет, как звон хрустальных колокольчиков в пустоте... или... — мысль Ирбиса окончательно забрела в дебри поэтических сравнений и потерялась там, оставив после себя лишь тёплое, смутное чувство задумчивой грусти и полного расслабления. Его присутствие в моей голове стало напоминать не стражника, а большого, древнего, слегка охмелевшего кота, который улёгся у камина и тихо мурлычет себе под нос о былых подвигах. Мы с Нэрой наконец успокоились, валяясь на полу и глядя в потолок. Голова начинала побаливать, предвещая утреннее возмездие. Но на душе было странно спокойно и даже... весело. — Знаешь, — тихо сказала Нэра, — если даже твой древний ледяной монстр под травкой превращается в романтичного мечтателя, то, может, и у этого мира есть свои плюсы. — Главный плюс, — пробормотала я, чувствуя, как накрывает усталость, — что Габриэль не стал нас убивать. А только вздохнул. И ушёл. — И ушёл, — кивнула Нэра, уже почти засыпая на полу. — Завтра будет стыдно. Но сегодня... сегодня было круто. Я закрыла глаза. Внутри, в той части души, где обитала вечная зима, теперь тихо посапывало что-то большое, холодное и слегка одурманенное, грезившее о чёрных крыльях в сердце бури. И в этом безумии было что-то на удивление... уютное. Мы все — я, Нэра, даже великий Ирбис — оказались просто глупыми, уставшими существами, которые в один вечер решили забыться. И мир, к нашему удивлению, не рухнул. Он только тяжело вздохнул и отправил нас спать. Возможно, это и был самый ценный урок на сегодня. Утро следующего дня не наступило. Оно ворвалось, рухнуло на нас с каменной колонной вместо рассвета и принялось методично долбить эту колонну прямо по центру лба. Сначала пришёл звук. Не птиц, не колокола — а пронзительного, неумолимого звона в ушах, будто внутри черепа разбилось хрустальное море. Потом свет — узкая щель в ставнях, которая вонзилась в сетчатку, как раскалённая игла. И наконец, осознание. Оно пришло вместе с волной тошноты, подкатившей к самому горлу, и леденящим стыдом, медленно заполняющим все внутренности, как тяжёлая, холодная ртуть. Я лежала на полу, в той же позе, в которой, кажется, и отключилась. Каждый мускул болел, каждая кость казалась отдельной и враждебной частью тела. Я приоткрыла один глаз и тут же зажмурилась от боли. Рядом похрапывала Нэра, её лицо было прижато к пыльному половику, а одна рука замерла в странном, победоносном жесте, будто во сне она кого-то побеждала. Память вернулась обрывками. Сладкий дым. Хихиканье. Зелёная мантия. Вздох. «Ходячие катастрофы». И… бредни Ирбиса о чёрной драконихе. Внутри было пусто. Не тихо-созерцательно, а болезненно пусто. Там, где обычно висел холодный, бдительный гул его присутствия, зияла тишина. Глубокая, похмельная, немного обиженная тишина. Кажется, мой древний спутник тоже перебрал и теперь зализывал метафизические раны где-то в самых потаённых уголках моей души, старательно делая вид, что его нет. Я с трудом поднялась, опираясь на стену. Мир плыл. С трудом доползла до умывальника и плеснула в лицо ледяной водой. Это не помогло. В зеркале на меня смотрело бледное, осунувшееся создание с огромными синяками под глазами и взъерошенными волосами цвета грязного снега. Я выглядела, как призрак, который провёл ночь, пытаясь напиться. В дверь постучали. Ровно, методично. Голос Габриэля снаружи прозвучал как мелодия настройки для пыток. — Студентки. Вам назначено на утро. Через десять минут у дверей. Нэра на полу вздрогнула и застонала, зарывшись лицом в половик. — Убейте меня… — её голос был хриплым шёпотом. — Или хотя бы выключите солнце… Мы кое-как привели себя в подобие порядка. Моя голова раскалывалась, но стыд был сильнее боли. Предстояло встретиться с тем, перед кем мы вчера позорились самым беспомощным образом. Габриэль ждал нас в коридоре. Он был безупречен: мантия отглажена, серебряные волосы убраны, лицо — маска спокойной, даже отстранённой вежливости. От него не исходило ни капли раздражения. Это было в тысячу раз хуже. — Доброе утро, — произнёс он, и его голос был ровным, как поверхность лесного озера в безветренный день. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули и ваше… «вдохновение» успешно трансформировалось в готовность к продуктивным занятиям. Нэра проскрипела что-то невнятное, глядя себе под ноги. Я молча кивнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Прекрасно, — кивнул Габриэль. — Тогда проследуем. Сегодня у вас занятия по теории магических барьеров. Уверен, после вчерашних практик по «расширению сознания» эта тема покажется вам особенно… актуальной. Он повернулся и зашагал вперёд. Его спина была прямой, походка — безупречной. Ни намёка на вчерашний вздох или хоть какую-то эмоцию. Он вёл себя так, будто ничего не произошло. И от этого хотелось провалиться сквозь каменный пол. Весь день прошёл в мучительной, медленной пытке. Каждый звук, каждый яркий луч света бил по незащищённым нервам. Преподаватель по барьерам говорил о стабильности, контроле и чистоте ментального фокуса. Каждое его слово казалось личной насмешкой. Нэра сидела, опустив голову на парту, и, кажется, дремала. Лианну и Элис мы не видели — видимо, их «наказание» уже началось. Во время короткого перерыва Габриэль подошёл ко мне, когда я пыталась запить головную боль водой из фонтанчика. — Студентка Мэрхен, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. В его глазах не было насмешки, только лёгкая, усталая искорка. — Алхимик приготовил для вас и вашей подруги тонизирующий отвар. Для… облегчения последствий вчерашних «творческих поисков». После занятий зайдите к нему. Это не поощрение, — он слегка поднял бровь, — это суровая необходимость, чтобы вы вообще могли воспринимать информацию. Я только кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности или новое оправдание. Наступил вечер. Мы с Нэрой сидели в почти пустой лавке алхимика, хмуро потягивая очередную порцию горького, но необходимого отвара «для стабилизации ментального поля после внешних воздействий». Запах сушёных трав и пыли висел в воздухе густым одеялом. Габриэль наблюдал за нами, прислонившись к притолоке, с тем же невыносимо спокойным видом. — Надеюсь, на этот раз рецепт покажется вам менее отвратительным, — заметил он без тени сочувствия. — Хотя, учитывая природу вчерашних токсинов, любое противоядие будет на вкус как расплавленная кора. Нэра скривилась, залпом допивая свою чашку. Я старалась делать маленькие глотки, пытаясь обмануть вкусовые рецепторы. — Да, — пробормотала я. — Больше никогда. — «Никогда» — слишком самонадеянное слово для таких импульсивных натур, как ваша, — мягко парировал Габриэль. Он оттолкнулся от стены и сделал несколько неторопливых шагов по маленькому помещению, его пальцы скользнули по полкам с пузырьками. — Особенно для тех, кто под влиянием «Сна фей» демонстрирует столь… неожиданные грани своей личности. Он обернулся к нам, и в его взгляде появилась та самая, опасная искорка затаённого веселья. — Например, я до сих пор не могу решить, чья попытка была более изобретательной. Твоя, Нэра, с этим смелым утверждением, что узор на моей мантии напоминает «сплетение ветвей под луной, под которыми так удобно… терять контроль». Или твоя, Мэрхен. Я замерла с чашкой у губ. Нэра уставилась на него, широко раскрыв глаза. Мы не помнили этого. Совсем. — Я? — выдавила я. — Ты, — кивнул он, и его голос стал низким, интимным, будто он делился какой-то постыдной тайной. — Ты подошла ко мне очень близко. Так близко, что чувствовалось тепло твоего дыхания. И сказала, что эльфийская кожа под лунным светом должна быть холодной, как мрамор, но ты готова поспорить, что под ней прячется настоящий пожар. И предложила… проверить. Своими ладонями. В лавке повисла гробовая тишина. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, обжигая щёки. Нэра выглядела так, будто её хватил удар. — Я… я такого не говорила, — прошептала я, но в моём голосе не было уверенности, только паническое отрицание. — Не говорила? — Габриэль приподнял бровь. — А как же твоё замечание насчёт того, что мои губы выглядят «слишком серьёзно сжатыми для таких изящных изгибов»? И что было бы интересно узнать, каковы они на вкус, если их… расслабить. Скажем, поцелуем. Он произнёс это без тени смущения, с ледяной, аналитической отстранённостью учёного, констатирующего факт. И от этого было в тысячу раз хуже. Я почувствовала, как горло перехватывает, а мир сужается до размеров этой проклятой лавки и его зелёных, всё понимающих глаз. — Это был бред! — выпалила Нэра, найдя в себе голос. — Под волшебной травой! Мы не отвечаем за то, что болтали! — Разумеется, — согласился Габриэль, и на его губах наконец появилась та самая, едва уловимая улыбка — не добрая, а хищная. — Я и не обвиняю. Я просто делюсь наблюдениями. Чтобы вы лучше понимали, как ваше подсознание ведёт себя, когда с него снимают все социальные запреты. Очень поучительно. Он подошёл ближе и наклонился, опираясь руками о наш стол. Его серебряные волосы упали прядью на плечо. — Нэра мечтала развязать шнуровку на моём воротнике, чтобы «дать доступ к тому самому, слишком твёрдому сердцу». А ты, Мэрхен, спрашивала, правда ли, что у эльфов более чувствительные кончики ушей, и не против ли я, если она это проверит… языком. Последние слова он произнёс почти шёпотом, отчего они прозвучали ещё более непристойно и нереально. Я сжала кулаки под столом, ногти впились в ладони. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. — Зачем вы это рассказываете? — тихо спросила я, не в силах поднять на него взгляд. — В назидание, — так же тихо ответил он, выпрямляясь. Всё веселье исчезло с его лица, сменившись привычной холодной серьёзностью. — Представьте, если бы на вашем пути оказался не я, а, скажем, Адлер. Или кто-то из Совета. Ваше «невинное веселье» обернулось бы не отваром и лёгкими насмешками, а обвинением в попытке магического совращения или в надругательстве над представителем академической власти. — Он сделал паузу, дав словам осесть. — Вам повезло, что я циничный старый эльф, которого сложно удивить или спровоцировать. Но ваша удача не бесконечна. Он взял наши пустые чашки и поставил их в раковину с лёгким звоном. — Теперь вы знаете. И, надеюсь, сделаете выводы. Можете идти. Мы вышли на улицу, в прохладный вечерний воздух, который показался нам бальзамом после той удушающей атмосферы. Мы шли молча, не глядя друг на друга, переваривая его слова. Эти картины, которые он нарисовал… они были ужасны, унизительны и так от нас далеки, что казались сном. Но, судя по его тону, это была чистая правда. ...никогда больше, — пророкотал Ирбис, и его голос звучал приглушённо, будто он говорил из-за тяжёлой ледяной двери. Эти примитивные растительные яды... оскверняют чистоту восприятия. И заставляют вспоминать... ненужное. В его тоне сквозила такая тщательно скрываемая досада и смущение, что я едва не рассмеялась. Великий Дракон, повелитель льда и веков, стыдился своего вчерашнего пьяного бреда о несбывшейся любви. — Никогда больше, — тихо согласилась я вслух, глядя в потолок. Нэра, уже пришедшая в себя, слабо ухмыльнулась с соседней кровати. — А знаешь, это было почти что весело. Пока не стало очень плохо. — Почти, — согласилась я, — Если бы эльф не напомнил то, что мы благополучно забыли, две соблазнительницы. *** По пути в учебный зал ажиотаж вокруг Игр Львов достиг пика. Студенты горячо обсуждали возможные составы команд, обменивались слухами о призах. Воздух был густ от возбуждения и здорового соперничества. Для них это был праздник. Для нас – предстоящее сражение на два фронта: на песчаной арене и в подковерных интригах Совета. На истории Адлер поймал мой взгляд. На этот раз в его глазах не было простой неприязни. Был холодный, отточенный интерес тактика, оценивающего ресурсы противника. Он видел не студентку. Он видел переменную в своем уравнении мести. Он оценивает не угрозу. Он оценивает инструмент, – проанализировал Ирбис, – Его вера слепа, но ум остр. Он может попытаться использовать тебя в своей войне. “Пусть попробует”, – мысленно усмехнулась я, глядя ему прямо в глаза, не моргнув. В игре, где меня сделали пешкой, я изучу правила лучше, чем сами игроки. И тогда его голос, резкий и точный, как удар бича, обрушился на меня. – ...и потому Туисто, в своем неизмеримом милосердии, даровал падшим жизнь в заточении, а не забвение. Студентка Мэрхен, как вы думаете, в чем заключалась высшая справедливость такого приговора? Он остановился и поймал мой взгляд. В его глазах не было вопроса – там был капкан, аккуратно присыпанный листьями академичных формулировок. Весь класс замер. Я чувствовала на себе десятки взглядов – любопытных, испуганных, злорадных. Слышала, как где-то позади нервно перевернули страницу. Он проверяет границы, – прозвучал в сознании спокойный, безразличный голос Ирбиса, – Он хочет увидеть трещину в твоей броне. Покажи ему сталь. Я медленно поднялась. Пальцы сами собой выпрямили складки на простой студенческой мантии. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Страх был, да. Но он был холодным и острым – не парализующим, а обостряющим. Я сделала паузу, собирая мысли, ощущая, как в груди кристаллизуется не ответ, а позиция. – Высшая справедливость... – мой голос прозвучал ровно, без тени неуверенности, он резал гробовую тишину, как стекло, – часто является синонимом высшей жестокости, мастер Адлер. Я видела, как брови Адлера чуть приподнялись. В аудитории кто-то сглотнул. – Заточение на вечность – это не акт милосердия, – продолжала я, глядя ему прямо в глаза. Я больше не видела преподавателя. Я видела идеолога, фанатика, выстроившего свою боль в догму. – Это – демонстрация власти. Победитель получает право не просто уничтожить врага, а сделать его вечным напоминанием о цене поражения. Это более эффективно, чем забвение. Тишина, воцарившаяся после моих слов, была плотной, осязаемой, как вата. Она длилась вечность. Я стояла, ощущая, как по спине бегут мурашки, но спина оставалась прямой. Адлер не сводил с меня взгляда. Его холодные глаза изучали меня, сканировали, искали след страха, неуверенности. И не находили. В них вспыхнула искра – не гнева, а чего-то более опасного и интереса. Холодного, живого интереса хищника, учуявшего не добычу, а равного. – Интерпретация, достойная... призывателя, – наконец произнёс он, и его голос был тише, но оттого лишь ядовитее. – Вы видите суть, а не фасад. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня. – Но будьте осторожны, – он почти прошептал, и эти слова были предназначены только для меня. – Иногда, заглянув в бездну, можно обнаружить, что бездна уже смотрит в вас. Он проецирует, – беззвучно заметил Ирбис, – Он смотрит в бездну собственной души и видит в тебе её отражение. Я не опустила взгляд. Не дрогнула. Я просто слегка наклонила голову, как бы принимая к сведению его предупреждение, и молча заняла своё место. В тот же миг я почувствовала, как чья-то рука коснулась моей – это была Нэра, которая непривычно спокойна сегодня. Она быстро и сильно сжала мои пальцы, её ладонь была удивительно горячей, будто в ней снова просыпался тот самый огонь. Одно короткое, сжимающее прикосновение, полное безмолвной поддержки и гордости, а затем она отпустила, сделав вид, что поправляет свиток. Он был прав. Бездна смотрела в меня. Но он ошибался в одном – я уже не боялась этой темноты. Потому что в ней жил он. И его ледяной, бесстрастный взгляд был теперь и моим. Мы смотрели на этот мир, на его Адлеров и его ловушки, нашими общими глазами. И от этого зрелища становилось не страшно, а... спокойно. Звонок, разрезавший гнетущую тишину в аудитории Адлера, прозвучал как выстрел, дарующий свободу. Студенты ринулись к выходу, торопливо сгребая свитки и стараясь не встречаться с преподавателем взглядом. Я вышла одной из последних, сохраняя на лице маску безразличия, под которой бушевало адреналиновое море. Его вопрос, его взгляд... это была не проверка знаний. Это была охота. И тут, в дверном проёме, я почти столкнулась с ним. С тем самым рыжеволосым детиной из знатного рода, что пару дней назад так любовно толкал Нэру и отпускал шуточки про «бездарных пришельцев». Ашфар. Наши взгляды встретились на мгновение – ровно настолько, чтобы я увидела, как его наглые глаза расширяются от узнавания, а затем стремительно пустеют, наполняясь животным, примитивным страхом. Он не просто отпрянул. Он дёрнулся всем телом, как щенок, получивший пинок, и вжал голову в плечи, словно пытаясь стать меньше. Его взгляд прилип к каменной плитке пола, а пальцы судорожно сжали ремень сумки. Он замер, не дыша, и всё его существо кричало об одном желании – раствориться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я не изменила темпа. Не замедлила шаг. Не удостоила его ни взглядом, ни намёком на реакцию. Просто прошла мимо, как проходила бы мимо придорожного камня. Воздух вокруг него затрепетал от исходящего от него ужаса, густого и сладковатого. И в ответ, на самой периферии сознания, я почувствовала не звук, а ощущение – медленную, могучею волну одобрения, что прокатилась по нашей связи. Она была ледяной и бездонной, как океан в полярную ночь. Она не несла слов, лишь чистую, неоспоримую истину: мое спокойствие – не слабость. Это – тишина в самом эпицентре бури. Та тишина, что наступает за миг до того, как ветер сорвёт крыши с домов. И пока я шла по коридору, а жалкая тень бывшего задиры всё ещё застыла у двери в аудиторию, я впервые не просто поняла, а ощутила кожей – мы больше не жертвы, занесённые в этот мир по чужой воле. Мы – предвестники. И те, кто когда-то смел смеяться нам в след, теперь инстинктивно, на уровне позвоночника, чувствуют приближающийся гром.