Любить сердцем зверя

Осень в Кармеле всегда была красивой. Туристы съезжались сюда, чтобы полюбоваться на золотые листья платанов, на лазурную гладь Тихого океана, на уютные домики в испанском стиле, утопающие в бугенвиллеях. Но для Итана Макговерна осень была просто временем года, когда дни становятся короче, а ночи — холоднее. И злее. Дом Макговернов стоял на отшибе, на Крествью-драйв, там, где заканчивались ухоженные газоны и начинались дикие заросли, переходящие в лесной массив Пойнт-Лобос. Дом был старым, викторианским, с облупившейся краской и скрипучими половицами, которые, казалось, стонали под тяжестью чужих секретов. Когда-то, в детстве Итана, здесь пахло яблочными пирогами и корицей. Теперь дом пропах табаком, дешёвым виски и постоянным, въевшимся в обои страхом. В то утро Итан проснулся от тишины. Это было непривычно. Обычно его будили крики родителей, доносящиеся с кухни, или грохот захлопываемой двери, когда отец уходил на работу, не попрощавшись. Но сегодня было тихо. Слишком тихо. Эта тишина давила на уши хуже любой ссоры. Он сел на кровати, запустил пятерню в спутанные пепельные волосы. Тело ломило после вчерашней тренировки в школьном спортзале — он записался в секцию борьбы, чтобы хоть как-то выплескивать накопившуюся злость. Под глазами залегли тени — последние несколько ночей он спал урывками, прислушиваясь к каждому шороху внизу. Итан спустился на первый этаж босиком, стараясь ступать бесшумно. Кухня встретила его неестественным порядком. Мать, Элинор, сидела за столом с чашкой остывшего кофе. Она смотрела в одну точку перед собой, и даже когда Итан вошел, не пошевелилась. — Мам? — позвал он осторожно. Элинор вздрогнула, словно очнувшись. Повернула к нему лицо, и у Итана сжалось сердце. Под левым глазом матери расплывался синяк — желто-фиолетовый, уже старый, но всё ещё отчетливый. Она пыталась замазать его тональным кремом, но крем только подчеркивал неровный рельеф опухшей скулы. — Доброе утро, милый, — голос её был ровным, слишком ровным. — Хочешь яичницу? — Мам, что случилось? — Итан подошел ближе, но она отшатнулась, вскинув руку, словно защищаясь. — Ничего. Я просто неудачно упала. Ты же знаешь, какая я неловкая. Она улыбнулась, но улыбка вышла жалкой, вымученной. Итан стиснул зубы. Ему было семнадцать, он давно уже не верил в сказки про «неловкое падение». Он знал, откуда берутся эти синяки. Знал, что за шиворотом отцовской рубашки, который тот небрежно бросил на спинку стула, иногда остаются следы губной помады не того оттенка, что у матери. Знал, что деньги, которые мать откладывала «на черный день», исчезают после каждого запоя отца. — Где он? — спросил Итан, не называя отца по имени. — Маркус уехал по делам. Вернется к вечеру. — Элинор наконец поднялась и подошла к плите, чтобы зажечь конфорку. — Давай я сделаю тебе завтрак. У тебя сегодня тренировка? — Мам, посмотри на меня, — Итан взял её за плечи и развернул к себе. — Тебе нужно уйти от него. Мы оба должны уйти. Я найду работу, будем снимать квартиру, я буду... — Итан, прекрати! — оборвала она его, и в голосе впервые за утро прорезались живые нотки — страх. — Не начинай. Ты ничего не понимаешь. — Я всё понимаю! — вспылил он, повышая голос. — Я не слепой, мама! И я устал это видеть! Устал просыпаться от того, как он орет на тебя! Устал притворяться, что у нас нормальная семья! Элинор закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза, оставляя светлую дорожку на тональном креме. — Ты не понимаешь, — повторила она шепотом. — Мне некуда идти. У меня нет денег, нет работы, нет образования. Я никто без него. — Ты моя мать, — твердо сказал Итан. — Этого достаточно. Она покачала головой и отвернулась к плите. Яичница шипела на сковороде, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Итан понял, что сегодня он снова проиграл. Он вышел из кухни, на ходу натягивая толстовку с логотипом школьной команды, и хлопнул дверью так, что задребезжали стекла. Весь день в школе он был сам не свой. Сидел на уроках, глядя в одну точку, не слыша учителей. Друзья — а у Итана их было немного, он вообще был замкнутым парнем — пытались заговорить с ним, но он отмахивался. Тренер заметил его рассеянность на вечерней тренировке и дважды огрел матом за ошибки в захватах. — Макговерн, соберись! Ты как сонная муха! — орал тренер. Итан кивал, сжимал зубы и продолжал отрабатывать приемы, вкладывая в каждое движение всю свою злость. К концу тренировки руки дрожали от усталости, но в голове немного прояснилось. Он шел домой пешком, не спеша. Не хотелось возвращаться в этот проклятый дом. Он бродил по улицам Кармела, смотрел на витрины магазинов, на парочки, сидящие в уличных кафе, на детей, играющих в сквере. Нормальная жизнь. У других. Не у него. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, когда Итан свернул на Крествью-драйв. Еще издалека он увидел знакомый пикап отца, припаркованный у дома. Сердце ухнуло вниз. Он вошел в дом, стараясь ступать как можно тише. Из кухни доносились голоса. Отец говорил что-то, его тон был резким, срывающимся на крик. Мать отвечала приглушенно, примирительно. Итан поднялся к себе в комнату, закрыл дверь и включил музыку в наушниках, сделав погромче. Он лег на кровать, уставился в потолок и старался не слушать. Но стены в старом доме были тонкими, и сквозь басы Metallica всё равно прорывались отдельные слова. «...шлюха... деньги... куда дела... я тебя спрашиваю...» Итан сжал кулаки до побелевших костяшек. «...ничего не брала... Маркус, пожалуйста, не надо...» Грохот. Что-то упало, разбилось. Всхлип матери. Итан лежал, глядя в потолок, и считал про себя. Раз, два, три, четыре... Он знал, что если спустится сейчас, будет драка. Он знал, что отец сильнее, что он изобьет его, как избивал уже однажды, год назад, когда Итан попытался заступиться за мать. Тогда у Итана три дня болели ребра, и он дышал через раз. Пять, шесть, семь, восемь... Очередной удар. Мать вскрикнула. Девять, десять... Итан сорвал наушники, швырнул их в стену и выбежал из комнаты. Он летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и ворвался на кухню как раз в тот момент, когда отец заносил руку для новой пощечины. — Не смей! — заорал Итан, бросаясь между ними. Маркус Макговерн обернулся. Его лицо было красным, налитым кровью, глаза мутными от выпитого. Он усмехнулся, увидев сына. — А, щенок объявился. Сидел в своей конуре, слушал, как папа с мамой разговаривают? — Он шагнул к Итану, и от него разило перегаром за километр. — А ну пошел вон, пока я тебе не навалял. — Отойди от неё, — голос Итана дрожал, но он старался говорить твердо. — Ты пьян. Остынь. — Пьян? — взревел Маркус. — Ты меня пьяным называешь, сопляк? Он замахнулся, но Итан, наученный горьким опытом, увернулся и сам толкнул отца в грудь. Тот покачнулся, но устоял на ногах. На его лице появилось выражение дикого удивления, сменившегося яростью. — Ах ты сукин сын! — зарычал он и бросился на Итана. Драка была короткой и жестокой. Маркус был тяжелее и сильнее, но Итан был злее и быстрее. Он уворачивался, наносил удары, целя в корпус, но отец всё равно доставал его. Один удар пришелся в челюсть, и у Итана потемнело в глазах. Второй — в солнечное сплетение, перехватив дыхание. — Прекратите! — кричала Элинор. — Прекратите оба! Она бросилась к ним, пытаясь разнять. Маркус, не глядя, оттолкнул её. Элинор пошатнулась, ударилась виском об угол кухонного гарнитура и осела на пол, заливая кровью линолеум. — Мама! — закричал Итан. Маркус замер, глядя на неподвижное тело жены. На его лице мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось привычной злобой. — Сама виновата, — буркнул он. — Нечего было под ноги лезть. Итан смотрел на мать, на кровь, растекающуюся по полу, и в голове у него что-то оборвалось. Оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с этим домом, с этим человеком, с этой жизнью. Он поднял глаза на отца, и в его взгляде было что-то такое, от чего даже пьяный Маркус попятился. — Ты... — выдохнул Итан. — Ты убил её. — Не гони, жива твоя мать, — огрызнулся Маркус, но голос его дрогнул. — Очухается. А ты вали в свою комнату, пока я добрый. Итан не пошел в комнату. Он рванул к черному ходу, вылетел на задний двор. Луна, огромная и неестественно яркая, висела прямо над крышей. Он добежал до старой яблони, вскарабкался на нее, сдирая ладони в кровь, перелез на крышу пристройки и спрыгнул в высокую траву с другой стороны. Он бежал, не разбирая дороги. Бежал от этого дома, от этого кошмара, от этой жизни. Бежал, пока легкие не начали гореть, пока в боку не закололо так, что каждый вдох отдавался острой болью. Он бежал в лес, в спасительную темноту, подальше от лунного света, который, казалось, преследовал его.