Щит Сефирота

Незваные гости не стали ждать приглашения. Уже через несколько секунд в комнату ввалилось человек пятнадцать, открыв предупредительный огонь вверх. Комната моментально заполнилась удушливым пороховым дымом. Новорождённый судорожно закричал, беспомощно дрыгая ножками и заходясь от мучительного кашля. — Отдайте ребёнка! — прогремел командир. — Он нужен доктору Ходжо. Немедленно! Тифа побледнела, её пальцы судорожно вцепились в руку Айрис. Глаза расширились от ужаса, дыхание сбилось. — Нет… — прошептала она. — Только не мой малыш… Айрис, бледная как полотно, прижала ладонь к губам. В её глазах застыл неподдельный страх, но она старалась держаться, чтобы не напугать Тифу ещё сильнее. На несколько мгновений в комнате повисла зловещая тишина. Даже ребёнок притих, лишь судорожно икая и вздрагивая. Зак пришёл в себя первым. Моментально оценил, что за гости оказались в его доме, и яростно рванулся вперёд. Выхватил из ножен меч и кинулся на врага. Широкое лезвие сверкнуло в отблеске настенного зеркала, отражая его ярость и решимость. Клауд последовал за другом, и два воина встали плечом к плечу возле кровати, где Айрис и Тифа пытались успокоить новорождённого. Бой завязался мгновенно. Зак крутился в смертоносном танце: удары, уклоны, парирования. Он отбрасывал противников одного за другим, но их было слишком много. Клауд сражался рядом — его Бастер-меч рассекал воздух с глухим свистом, отражая атаки и блокируя выстрелы. — Думаете, сможете нас остановить? — хрипло рассмеялся один из нападающих, отскакивая от удара Зака. — Вы всего лишь пешки! — Вы не понимаете, с кем связались! — выкрикнул другой, пытаясь зайти с фланга. Странное озарение остановило Фейра лишь на секунду. В голове молнией пронеслось осознание, что это не простые пехотинцы, не солджеры и даже не ТУРКи. Совершенно незнакомое подразделение в немного странной, как-будто защитной форме с глухими округлыми шлемами. Впрочем, какая сейчас разница. Потом разберутся. Зак отшвырнул очередного противника в сторону шкафа. Тот рухнул с грохотом, но на его место тут же встали двое других. Хорошая подготовка. Очень ловкие ребята. Кое-какие приёмчики надо запомнить. Командир группы сделал знак — двое бойцов бросились к окну, отрезая путь к отступлению. Зак заметил это и резко сменил тактику. Он рванул к выходу, увлекая за собой часть противников. — Клауд, держись! — крикнул он на бегу. Зак выскочил на террасу, вымощенную красноватым диким камнем. На улице уже было темно, шёл дождь. Его сапоги заскользили на мокрых булыжниках. Стараясь не помять роскошные цветники Айрис, Зак по диагонали миновал придомовую территорию и выбежал к тропинке, уводящей вглубь соснового перелеска. Враги последовали за ним — то ли шесть, то ли семь вооружённых бойцов, отрезая путь к отступлению. Они неслись, словно стадо взбесившихся носорогов, совершенно не стесняясь того, что топчут любовно возделанные посадки. Ветер свистел в ушах, швыряя в лицо капли дождя. Где-то сбоку зияла бездна обрыва, скрытая пеленой тумана. — Эй, солдат, думаешь, сможешь сбежать? — хрипло рассмеялся один из нападающих, вскидывая автомат. — Кончай цирк, воин! — Сбежать? — Зак усмехнулся, перехватывая меч поудобнее. — Я вас сюда и позвал. Люблю, знаете ли, побегать по вечерам. Он резко отпрыгнул в сторону, одновременно метнув нож в ближайшего противника. Лезвие вонзилось в плечо — боец вскрикнул и отшатнулся, теряя равновесие. Зак воспользовался мгновением замешательства: молниеносный рывок вперёд, удар рукоятью меча в висок — второй противник рухнул на тропинку. Территория дома осталась далеко позади. В лицо дохнуло прохладой ночного леса. Край обрыва ушёл чуть в сторону. Вполне симпатичный себе обрывчик с чёрным бездонным провалом. С первого взгляда совершенно неприметный и для незнакомого человека крайне опасный... Тем временем третий бросился в атаку с ножом. Зак парировал выпад, но противник оказался ловким — он сделал подсечку. Зак поскользнулся, но успел воткнуть меч в небольшое наклонное дерево, чтобы не упасть. В последний момент он перекатился в сторону — очередь из автомата прошила воздух там, где он только что стоял. Кажется, вечер перестаёт быть томным, и ребята, что посмели ввалиться в его дом, настроены крайне серьёзно. Четвёртый противник, тот самый, что командовал группой, бросился вперёд с тяжёлым тесаком. Зак встретил его ударом ноги под колено. Весьма болезненный приём. Враг заорал от боли, но успел схватить Зака за рукав куртки. — Попался! — прошипел он, дёргая Зака к краю обрыва. Зак почувствовал, как под ногами кончается твёрдая поверхность — камушки тропинки остались позади, а под сапогами лишь рыхлый песок, осыпающийся вниз. Он вцепился в рукав противника, рванул на себя — тот потерял равновесие и повалился вперёд. На мгновение они застыли в странном объятии над пропастью: Зак одной рукой держался за край дорожки, второй вцепился в куртку врага. Глаза противнику застилал усиливающийся дождь, он панически размахивал руками, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь. — Отпусти! — заорал он. — Отпусти, или мы оба… — Отпускаю, — отозвался Зак, — как ты и просил. Он разжал пальцы. Противник с криком полетел вниз, исчезая в белой пелене тумана. Но в последний момент его рука судорожно схватила Зака за запястье, дёрнула — и Зак, не удержавшись, сорвался вслед за ним. Внизу мелькнули острые скалы, покрытые влагой. Зак успел сгруппироваться, ударился о склон, покатился вниз, цепляясь за выступы, тормозя о кусты. Воздушная лавина подхватила его, понесла вниз, скрывая от глаз оставшихся на тропинке врагов... Внутри дома Айрис закричала, услышав за окном отчаянный крик Зака. Тифа попыталась встать, но она была ещё слишком слаба после родов, ноги не держали. — Зак! — голос Айрис сорвался на хрип. — Зак!!! Она бросилась к окну, вглядываясь в темноту. — Его нет… — прошептала она, прижимая ладони к стеклу. — Клауд, они сбросили его! Клауд на мгновение замер, его лицо исказилось от боли и ярости. Он с удвоенной силой бросился на противников: — Вы заплатите за это! — его голос гремел, Бастер-меч сверкал в руках, рассекая воздух. Но численный перевес был на стороне врагов. Один прыжок — и трое навалились на него сзади. Ещё двое ударили прикладами по спине. Он рухнул на колени, пытаясь подняться, но на него навалились ещё и ещё… В этот миг в дом вошёл высокий человек в длинном плаще… Совершенно незнакомый. Худой и невзрачный. В таких массивных роговых очках, что за толстыми стёклами глаз было совершенно не видно. Он равнодушно оглядел некогда уютную спальню, прошёл мимо сцепившихся и спокойно, почти небрежно, подошёл к кровати, взял на руки плачущего младенца и развернулся к выходу. Всё это было проделано в несколько секунд с полным отсутствием эмоций, словно это действие произвёл высокотехнологичный робот, очень похожий на человека. — Так-так, — протянул он с издевательской усмешкой, оглядывая напрочь испорченную комнату. — Какие мы герои. Защитники, да? Тифа закричала, пытаясь подняться: — Отдай моего ребёнка! — её голос дрожал от ярости и боли. — Отдай, слышишь?! На счёт робота они, кажется, поспешили. Человек небрежно оглянулся в сторону Тифы и бросил с исключительно человеческой интонацией: — О, какая мамочка! Посланник скривился. — Такая эмоциональная. Но ты ничего не решаешь, дорогая. Твой малыш теперь принадлежит доктору Ходжо. И поверь, он найдёт ему лучшее применение, чем сопливые пелёнки. Айрис бросилась вперёд, но один из бойцов грубо оттолкнул её к стене. Девушка ударилась затылком и медленно стекла на пол. — Не смейте её трогать! — закричала Тифа, слёзы катились по её лицу. Она пыталась встать, но силы покинули её. — Прошу… отдайте его… — Просьбы тут не помогут, — холодно бросил посланник. — Вы все — ничтожества. Просто пыль под ногами великого эксперимента. Он повернулся к своим людям: — Не трогайте, — бросил он через плечо. — Задача выполнена. Оставьте их, — и насмешливо добавил: — пусть страдают. Нападающие отступили. С улицы подали негромкий сигнал — и они быстро покинули дом, унося с собой ребёнка. Всё произошло так быстро, будто ничего и не было. Молниеносный дурной сон. О произошедшем напоминала лишь разгромленная комната и несколько капель крови на полу. Клауд, задыхаясь, попытался подняться. Боль пронзила спину, руки дрожали. Он с трудом встал на ноги и бросился к окну. Внизу, на тёмном склоне, он различил фигуру в плаще, уходящую в сторону зловещей горы. Той самой, что с самого начала показалась такой чужой и опасной. Айрис подошла к нему, бледная, с дрожащими губами. Держась за разбитый затылок. — Зак... Её глаза были полны слёз, но в них читалась решимость. — Неужели они забрали и его… — прошептала она. Клауд лишь безнадёжно помотал головой. Тифа, бледная и измученная, подняла глаза. В них была боль, отчаяние, но и неукротимая ярость. — Я найду его, — хрипло произнесла она. — Я пройду через ад, но верну своего сына. Клянусь. Клауд сжал кулаки. В глазах вспыхнула сталь. — Мы найдём их, — хрипло произнёс он. — И вернём его. Любой ценой. За окном темнела гора. Там, в её недрах, скрывалась лаборатория доктора Ходжо — и там теперь был их ребёнок. Лаборатория располагалась глубоко внутри зловещей горы — в лабиринте искусственных пещер, соединённых стальными переходами и лифтами. Снаружи скала казалась монолитной. Обычное природное образование с изумрудной порослью елей и снежной шапкой, но внутри кипела холодная, расчётливая работа. Вход в лабораторию скрывался за массивной стальной дверью с кодовым замком и сканером сетчатки. За ней начинался длинный коридор с холодным флуоресцентным освещением, отражающимся от гладких металлических стен. Воздух был сухим, стерильным, с мёртвым запахом озона и антисептика. И повсюду — камеры наблюдения, датчики движения, автоматические турели на перекрёстках. Каждый шаг фиксировался, анализировался, записывался. Доктор Ходжо не спеша спустился на этаж особой секретности. По лестнице. Не на лифте. Во-первых, так предписывала инструкция, а во-вторых, надо хотя бы иногда разминать ноги. Перед ним открылся чуть изогнутый белоснежный коридор, убегающий в необозримую даль. Квинтэссенция его научных изысканий, да и по сути целая вселенная, дело всей его жизни. Доктор Ходжо направился по коридору к операционной, проходя мимо многочисленных застеклённых боксов. Аналитический центр — зал с суперкомпьютерами, обрабатывающими данные экспериментов. На экранах — графики, формулы, проекции ДНК, схемы слияния клеток мако. Хранилище образцов — морозильные камеры с пробирками, содержащими генетический материал, образцы клеток и сыворотки. Пункт наблюдения — комната с десятками экранов, откуда Ходжо и его ассистенты следили за подопытными. Зона содержания — ряд стеклянных клеток с усиленным стеклом. И, наконец, операционная — помещение с прозрачным куполом, где на центральном столе под множеством ламп лежал новорождённый. Вокруг — мониторы, отслеживающие сердцебиение, мозговую активность, уровень мако. Ходжо прошёл к центральному пульту, поправляя очки и с удовлетворением разглядывая данные на экранах. — Идеальный образец, — пробормотал он, постукивая пальцами по панели. — В нём есть что-то… особенное. Не просто кровь Клауда и Тифы. Что-то ещё. Мы это выявим. И используем. Его план был амбициозен: Ввести ребёнку сыворотку с клетками Сефирота, активированными мако. Стимулировать пробуждение скрытой силы через контролируемые выбросы энергии. Зафиксировать реакцию организма — устойчивость, мутации, потенциал к контролю мако. Создать новый тип воина — гибрида, сочетающего силу Клауда, стойкость Тифы и генетическое совершенство Сефирота. — Если сработает, — прошептал Ходжо, — это будет следующий шаг эволюции. А если нет… всегда можно начать заново. В этот момент дверь в зону содержания открылась. В помещение вошёл Сефирот, сопровождаемый двумя охранниками с энергошокерами. Его движения были плавными, почти грациозными, и в холодных зелёных глазах читалось бесконечное равнодушие. Признаться, с некоторых пор Ходжо стал побаиваться своего эксперимента. И, как ему казалось, за зелёным океаном равнодушия иногда проглядывало что-то грозное и страшное. — Опять игры, Ходжо? — его голос звучал низко и ровно, без эмоций, но от этого ещё более пугающе. — Ты думаешь, я снова буду участвовать в твоих безумных экспериментах? Ходжо обернулся, едва заметно улыбнувшись. Однако в голове промелькнул слабый червячок досады. Его собственное создание изволит спорить и вмешиваться, куда не просят. Мнение этой бездушной каланчи с идеальной внешностью никого не интересует. — О, ты уже участвуешь, — он указал на экран, где был показан новорождённый. — Этот ребёнок — часть твоего наследия. Клетки, которые мы взяли у тебя много лет назад, теперь станут частью его. Ты — ключ. Ты — начало. Сефирот лишь лениво мигнул. Но Ходжо внезапно показалось, что буквально на мгновение, какую-то долю секунды во взгляде Сефирота мелькнуло что-то человеческое — то ли отвращение, то ли боль, воспоминание о собственном детстве, проведённом в таких же стенах. Мелькнуло и тут же погасло. — Ты не создаёшь будущее, — тихо произнёс он. — Ты его разрушаешь. Вот как? Не слишком ли много ты стал на себя брать? На всякий случай Ходжо добродушно рассмеялся и максимально деликатно, как для тяжело больного человека, постарался пояснить ситуацию. — Будущее — это то, что мы формируем. А ты, Сефирот, — всего лишь инструмент. Как и этот младенец. Как и все они. Он повернулся к ассистентам: — Начинайте подготовку. Инъекция через десять минут. Сефирот остался стоять у стекла, глядя на ребёнка. Помощники вяло зашевелились. Несмотря на строгость научного протокола, все как один готовы подогреть уши и наблюдают за этой пока ещё мягкой перепалкой с иезуитским спокойствием. Любопытные подлецы! — Я не уверен, что это хорошая идея! Негодяй. Как он смеет подрывать его авторитет. Где это видано, чтобы изобретение спорило со своим изобретателем. Если б не присутствие многочисленных свидетелей, Ходжо не постеснялся бы влепить Сефироту пощёчину. Впрочем, ему стоит сдержать свой гнев. Это не слишком разумная идея... — Сефирот… Ты ведь понимаешь, что без меня тебя бы не существовало? Мой гений дал тебе жизнь. Я — твой создатель. Можно сказать, твой отец. — Ты дал мне тело. Не жизнь. Жизнь — это то, что я взял сам. — О, не скромничай. Я вложил в тебя всё лучшее, что мог создать человеческий разум. Ты — моё величайшее достижение. Я горжусь тобой, как отец гордится сыном. Сефирот медленно повернулся, как умел только он один. Величаво, медленно, позволяя оценить себя со всех сторон. — Гордость? Ты говоришь о гордости, когда держал меня в клетке, как зверя? Когда ставил опыты, будто я — образец в пробирке? Ходжо вскинул руки в примиряющем жесте. Вот же мерзавец. Даже присутствующих свидетелей не боится и не стесняется. Хотя ему-то чего бояться. — Это было необходимо. Наука требует жертв. Но я всегда видел в тебе нечто большее. Ты — совершенство. Моё совершенство. — Совершенство не нуждается в оправданиях. И не нуждается в «отце», который видит в нём лишь инструмент. Ходжо на всякий случай отступил чуть дальше и сказал с максимальной мягкостью, как добрый доктор сообщает смертельно больному его страшный диагноз: — Не стоит забывать, кто ты есть на самом деле. Ты — результат эксперимента. И у тебя есть слабости. Например, Нибельхайм. — Что ты знаешь о Нибельхайме? Сефирот остался внешне спокойным, но глаза внезапно сузились, засверкали флуоресцентным свечением. Явный признак ярости. Ходжо отступил ещё на шаг и злорадно заулыбался — зацепил-таки. — О, я знаю всё. Твой срыв, твоя «человеческая» слабость. Ты сошёл с ума, Сефирот. Позволь напомнить: безумие — это не совершенство. Это изъян. — Вот как? Голос у Сефирота был по-прежнему ровен, но в нём появилась сталь. — Безумие — это считать, что страх может меня сломить? — А если я расскажу всем? Если обнародую данные о твоём сбое? О том, что «великий Сефирот» — просто псих, который не контролирует себя? Как думаешь, что будет с твоей репутацией? Ходжо отступил ещё дальше, невольно сжался, ожидая чудовищной вспышки гнева. Страшной. Разрушительной. Но Сефирот почему-то молчал, глядя вглубь лаборатории странным отсутствующим взглядом. В его сознании мелькали воспоминания: холодные стены лаборатории, уколы, голоса учёных, собственное отражение в зеркале — ребёнок с серебристыми волосами и изумрудными глазами, который не понимал, почему его все боятся. А вот он сидит на холодном полу у зарешёченного окна, прижав колени к груди. За стеклом простирается стерильная белизна лабораторий — ни деревьев, ни травы, ни даже облачка на сером небе. Он не знал, как выглядит настоящий рассвет: всё, что он видел, — флуоресцентные лампы, мигающие с одинаковой частотой день за днём. Ему было семь, но он уже умел разбирать схемы оружия и запоминать трёхзначные коды за минуту. Взрослые в белых халатах хвалили его «выдающиеся способности», но никто ни разу не погладил по голове или не улыбнулся просто так. Их глаза за стёклами очков скользили по нему, как по таблице с данными: «Объект S-01: показатели в норме». Иногда по ночам он прятал под подушку потрёпанного плюшевого волка — единственную игрушку, которую нашёл в урне одного из коридоров. Наверное, выбросил кто-то из сотрудников. Волк потерял один глаз, а мех на боку был прожжён, но Сефирот шептал ему свои страхи: — А если я… неправильный? Почему они смотрят на меня как-то странно? Почему со мной никто не разговаривает? Сефирот знал, что в лаборатории есть и другие дети, но в такой строгой изоляции его держали одного. А ещё Сефирот знал, что он человек... но чем взрослее он становился, тем слабее становилось его детское недоумение. Ему было всё равно... В ответ раздавался лишь гул вентиляции. Его никто не посещал. У него ничего не спрашивали. Никто не приходил утешить, когда из-за стены доносились голоса других детей — смех, крики, возня. Он знал: им разрешают играть. Ему — нет. Его «игра» — тесты, уколы, записи в журналах. Он зажмурился, представляя, каково это — побежать босиком по траве, поймать бабочку, услышать: «Молодец, сынок». Но в памяти не было ни одного лица, которое бы называло его так. Только холодные руки в перчатках, холодный свет, холодный мир. И внутри — такая же ледяная пустота, которую он ещё не умел назвать словом «одиночество». — Ты лжёшь. — Что? Ходжо удивлённо вздрогнул. — Ты лжёшь про отцовские чувства. В тебе нет гордости. Нет любви. Есть только тщеславие и жажда власти. Ты не отец. Ты — паразит, который питается чужими страданиями. Ты боишься. Боишься, что я вырвусь из-под контроля. Боишься, что твоё «создание» окажется сильнее создателя. Ходжо посерел. Именно этого он и боялся, что рано или поздно совершенство научится чувствовать эмоции собеседника, или читать мысли, или чёрт его знает, как внушать необходимые чувства. Какой досадный промах. Или, может быть, побочный эффект. Он готовил Сефирота как живой механизм, идеально отлаженный прибор, а не вот эта мерзкая эмоциональная размазня. Но тем не менее, кажется, впервые в жизни, Сефирот почувствовал его страх, скрытую панику и отчаяние. Он считал их, как открытую книгу. — Замолчи! Ты — мой эксперимент! Ты принадлежишь мне! — Я никогда тебе не принадлежал. И никогда не буду. Он резко развернулся, подошёл к стеклянной стене и активировал панель управления. Дверь открылась с лёгким жужжанием. Сефирот вошёл внутрь, подошёл к столу, где лежал новорождённый, и взял его на руки. Ходжо бросился к двери, но та была уже заблокирована. — Остановись! Ты не имеешь права! Это мой эксперимент! Ходжо застыл на месте. Он понял: Сефирот не блефует. Его творение стало сильнее него. В глазах доктора — бессильная ярость смешалась с ужасом. — Не смей!!! — И что ты сделаешь? — Сефирот насмешливо изогнул тонкую бровь и почти ласково добавил: — Папа! — Это мой эксперимент, — Ходжо заорал совершенно не стесняясь присутствующих, — это моё!!! — Больше нет. А если ты попытаешься причинить вред… я уничтожу всё, что ты создал. Включая тебя. Равнодушно парировал Сефирот и направился к аварийному выходу, который открылся по его мысленной команде. Ребёнок на его руках тихонько дышал, и Сефирот впервые почувствовал что-то похожее на спокойствие и тепло.