Щит Сефирота

К назначенному месту Сефирот пришёл первым. По идее, не стоило этого делать. Во-первых, тактически невыгодно: Придя первым, Сефирот невольно поставил себя в уязвимую позицию: Получается, что это он демонстрирует заинтересованность в скорейшем завершении дела — а это можно расценить как слабость; Клауд и его друзья получили возможность оценить обстановку, выбрать выгодную позицию и подготовиться к столкновению; Сефирот оказался «на привязи» — вынужден ждать, теряя самообладание и нервничая. Опять же психологический проигрыш. Ранний приход сыграл против его образа грозного и неуязвимого повелителя: Его заблаговременный визит дал противникам козырь: теперь они видели его не как угрозу, а как человека, подверженного обычным слабостям. Еще потеря инициативы. И риск провокации никто не отменял. Сефирот знал, что Клауд его ненавидит, а его окружение — тем более. Придя первым, он дал время для возможной засады — друзья Клауда могли использовать ожидание, чтобы расставить ловушки или продумать тактику давления; оказался в одиночестве против группы. И до кучи, чтобы окончательно добить всю Сефиротову самооценку: удар по репутации и эмоциональная ловушка. Для персонажа, строящего образ холодного, расчётливого и почти сверхъестественного существа, любая демонстрация зависимости критична. Сефирот внимательно оглядел развалины старой часовни, что располагалась в самой глубине парка и выглядела довольно мрачно. Просчитав, что ему ничего не угрожает, аккуратно поставил коляску с подветренной стороны и невольно задумался. Клауд… Снова он. Вечно путается под ногами, словно тень, которая никак не отстанет. Его упорство — не сила, а упрямство. Он всё ещё считает себя равным? Смешно. Его меч может ранить плоть, но не суть вещей. Его сила — лишь отблеск того, что когда-то было в нём, осколок его славы, случайно попавший в чужие руки. Этот глупый самонадеянный мальчишка смотрит с вечным тупым вызовом, с упрямой складкой между бровей — будто пытается доказать что-то не ему, Сефироту, а самому себе. В его глазах потешная наивная борьба: свет против тьмы, долг против памяти, человек против судьбы. Как будто он всерьёз верит, что выбор есть. Как будто не понимает, что некоторые пути предопределены задолго до рождения. И этот ребёнок… Он его? Просто удивительно, что у такого бестолкового и упёртого существа, как Клауд, вообще может быть что-то настолько хрупкое и беззащитное. Он даже не знает, как защитить самого себя, как же он собирается оберегать кого-то другого? Сефирот машинально посмотрел на коляску. Мальчишка проснулся и сейчас не мигая смотрел на своего невольного опекуна большущими синими глазами. Ни дать ни взять вылитый папаша. И всё же… В этом есть какая-то странная симметрия. Тот, кто когда-то сам был пешкой в чужих руках, теперь отвечает за жизнь другого. Возможно, это и есть его искупление — нести бремя, которое он не выбирал. Или испытание, которое покажет, достоин ли он вообще называться защитником. Быть чьим-то щитом. «Я лишь выполняю формальность: возвращаю то, что ему принадлежит. Не из доброты — её во мне нет. Не из уважения — я его не испытываю. Просто так должно быть. Баланс должен быть восстановлен. Ребёнок — отцу. Прошлое — будущему. А я… останусь там, где всегда был: по ту сторону, наблюдатель, приговор, неизбежность». Внезапно Сефирот почувствовал, что мысли его не очень уверенные. Какие-то слабые, навеянные извне. Но ведь Клауд не смог защитить своего ребёнка. И опять опаздывает. Опять. Сколько раз уже так было? Мир рушится, враги наступают, а он вечно оказывается там, где не нужно. Этот малыш мог погибнуть — из-за его нерешительности, из-за того, что он не смог быть рядом в нужный момент. Неужели он не понимает, что значит быть защитником? Что значит отвечать не только за себя, но и за кого-то ещё? Он всё ещё мечется между прошлым и настоящим, а цена этого — жизнь того, кто ему дорог. Слабость. Непростительная слабость. И всё же этот малыш будет жить в семье, а он, Сефирот, обречён на одиночество. Они будут вместе. Отец и сын. Будут просыпаться в одном доме, говорить о чём-то своём, смеяться… У них будет то, чего у него никогда не было и не будет. Семья. Привязанность. Кто-то, кто ждёт тебя. Кто-то, ради кого стоит возвращаться. Это кажется таким простым, но для него — недостижимым. Он — оружие. Эксперимент. Легенда, которая не имеет права на тепло, на дом, на кого-то, кто назовёт меня… своим. А этот малыш… Он даже не поймёт, какое у него сокровище. У него есть отец, который, несмотря ни на что, его любит. Даже если Клауд глуп и слаб, даже если он ошибается — он всё равно будет рядом. А он… Он всегда один. И так будет всегда. Всё, хватит! Нет места сантиментам. Нет места слабости. Проклятье. Это просто обычная стандартная встреча. Не больше. Больше никакой мягкости. Никакой уязвимости напоказ. Пелёнки, бутылочки, плюшевые игрушки — всё это не имеет значения. Я — Сефирот! Злой на самого себя великий генерал не спеша подошёл к оконному проёму и принял величественную позу, сложив руки на груди. Однако он совсем расклеился. Так и форму потерять недолго. Ладно, встреча с Клаудом через пять минут. Всё должно быть идеально. «Я — воплощение силы и хладнокровия. Мысленно пробормотал он. Ничто не может меня отвлечь». Внезапно Сефирот почувствовал, как его до сих пор аккуратно сложенное чёрное крыло мучительно дёргает. Прямо как при нарыве. То схватывая, то отпуская. Неужели нервное? Этого ещё не хватает. Сефирот невольно напрягся. «Или аллергия? На что? В этом месте нет цветов, пыльцы, кошек… Может, всё-таки стресс? Но я не подвержен стрессу». Сефирот попытался заглянуть себе за спину. Впрочем, безуспешно. Покрутился и так и сяк, пытаясь рассмотреть либо повреждение, либо инородное тело. Крыло тем временем исходило мучительным зудом, дёргаясь и набухая, как весенняя почка. «Линька, — догадался Сефирот, — это линька. Но я же не птица!» Тем временем крыло буквально издевалось над своим хозяином, продолжая исходить мучительным зудом. Сефирот попытался почесаться. Не получилось. Угол не тот, да и крыло слишком длинное. — Проклятье… Он поспешно огляделся по сторонам. Никого. Как не вовремя... Сефирот ещё раз прошёлся по небольшой площадке, воровато оглянулся в сторону аллеи и с яростью принялся чесать крыло обеими руками. Результата ноль. Зуд только усилился, и во все стороны полетели мелкие чёрные перья. — Ладно. План Б. Сефирот поспешно достал из ножен Масамунэ и с сомнением уставился на лезвие. — Нет, использовать меч как чесалку — это уже перебор. Тем более, что таким образом и зарезаться можно, а это уж точно перебор. Нельзя. Репутация... Крыло тем временем стало чесаться ещё сильнее. Сефирот начал нервно расхаживать по площадке, размахивая крылом, так будто пытался отогнать невидимую мошку. Невольно накатило безумное раздражение: — Может, просто игнорировать? Я же легендарный воин! Я выдерживал битвы, пытки, предательство… А тут какое-то крыло! Сефирот принялся мысленно пересчитывать поверженных врагов. Не помогло. Он вскинул глаза к небу: — Что есть сила? Что есть власть? Что есть… а-а-а, ну почему так чешется? Видимо, смысл бытия — в шампуне для перьев. Кажется, стало ещё хуже. Может, у него и вправду аллергия. Сефирот достал планшет и начал судорожно составлять список дел: Пункт 1: Вернуть ребёнка Клауду. Второе: Не чесать крыло. Три: Сохранить достоинство. Четвертое: Не чесать крыло. Пятое: Придумать план мести за этот зуд. Вопрос кому и как? Шестое: Не чесать… Он зачеркнул пункты 2 и 4 и яростно почесал крыло о ближайшую колонну. — Проклятье!!! Тем временем зуд достиг апогея. Сефирот не выдержал и с тихим стоном прижался крылом к шершавой каменной кладке и сделал несколько интенсивных движений, при этом пытаясь сохранить хотя бы остатки достоинства. — О, хаос… Почему именно сейчас? — прикрыв от удовольствия глаза, пробормотал он, — как хорошо! — Что это ты делаешь? — раздался холодный голос. Сефирот резко выпрямился. Перед ним стоял Клауд, а за его спиной — Тифа, Айрис, Баррет и Ред XIII. Все смотрели на него с недоумением, а Баррет уже готовил саркастичное замечание. Интересно, почему он решил, что Клауд явится на встречу в одиночестве? Воистину непобедимый воин. Приволок целую команду. — Ничего, — буркнул Сефирот, пытаясь вернуть себе невозмутимость. — Где мой сын? — Тифа была такая бледная, что сравнялась по цвету с белой стеной часовни. Как это он раньше не догадался, кто является мамашей малыша? Впрочем, неудивительно, что Клауд выбрал в подруги Тифу. Такая же наивная и упёртая, как и Страйф. Вечно рядом с Клаудом, как тень. Такая правильная, такая заботливая… От этой безупречности тошно. Как всегда строит из себя опору и поддержку. Будто без неё Клауд не справится. Как будто он — ребёнок, а она — его нянька. — Сначала объясни, как он вообще оказался у Ходжо, — жёстко сказал Клауд. — И почему ты его забрал? Сефирот невольно почувствовал, как наливается ледяным, свинцовым гневом. «Не тебе меня судить, щенок. Не тебе требовать ответов. Твои правила — не мои законы. Я не стану отчитываться перед тем, кто сам ещё не разобрался в себе. Твои эмоции — как шторм в стакане. Бушуешь, грозишь, сверкаешь глазами… А толку? Я видел бури пострашнее, чем твой гнев, Клауд». Однако привычная рациональность взяла верх. — Я его не украл, а выкрал, — максимально холодно поправил Сефирот и тут же пожалел о своих словах. — Выкрал? — голос Клауда стал ещё холоднее. — Ты понимаешь, что это одно и то же?! Опять снова всё путает: мотив и действие, причину и следствие. Для него любое моё решение — либо злонамеренность, либо ошибка. Как будто мир делится только на чёрное и белое. Если я что-то сделал — значит, у меня злой умысел. Если не объяснил сразу — значит, скрываю. Если молчу — значит, замышляю. Логика железная… для пятилетнего. Сефирот мысленно вздохнул и медленно посчитал до десяти. Не помогло, и он начал мысленно перечислять известные ему боевые комбинации, медленно и чётко проговаривая их в уме: «Разворот с выпадом… двойной удар снизу… защита с переходом в контратаку… круговой удар…» Ой, нет, так он скорее Клауду голову отрежет. Какая глупость. Он видит только поверхность. Не пытается понять. Не хочет думать. Просто судит. И считает это силой. — Он был у Ходжо! — Сефирот не удержался и последнюю фразу почти выкрикнул. — В лаборатории. Я не мог оставить его там. На мгновение повисла тишина. Клауд замер, переваривая услышанное. Тифа и Айрис переглянулись. — Ты… спас его? — тихо спросила Тифа. Ох уж это воплощение всего, что он презирал: слепая вера в добро, жертвенность, вечная готовность «быть рядом». Как будто сила — это не воля и власть, а умение улыбаться и подставлять плечо. — Я просто не хотел, чтобы Ходжо проводил над ним опыты, — буркнул Сефирот, избегая смотреть им в глаза. Напряжение немного спало. Клауд всё ещё был насторожен, но уже не сжимал рукоять меча так сильно. — Ты пересёк черту, Сефирот! Это не твоё дело! — Оно стало моим, когда Ходжо начал собирать образцы. Твой сын — лишь один из них. Клауд нахмурился. Но взгляд всё же изменился. — Образцы? Что ты несёшь? — Кровь, ДНК, реакции на стимуляторы. Твой сын — не случайная цель. Клауд побледнел. — Откуда ты это знаешь? — От своих людей. У Ходжо целая сеть. На некоторое время воцарилась небольшая пауза. Присутствующие невольно затихли, переваривая полученную информацию. Даже громогласный Баррет притих, словно уснувший вулкан. — Почему ты нам помогаешь? — Клауд, наконец-то, подал голос и снова стиснул рукоятку меча. — Помогаю? О, Клауд, ты льстишь себе. Я не «помогаю» — я корректирую последствия чужой беспечности. Твой сын оказался в зоне моих интересов. Вот и всё. — Ладно, допустим, — кивнул он. — Хорошо, тогда где Зак? Ты что-то знаешь о его исчезновении? Может, это твоих рук дело? — Я не имею к этому никакого отношения, — холодно ответил Сефирот. — Зато я имею! — Зак появился, как и всегда, неожиданно. Решительным шагом. Грозно посверкивая бастером и с привычной шкодной улыбкой. Под мышкой у него был объёмистый пакет с пончиками, а левую руку плотно обхватывал белоснежный гипсовый чехол. — Парни, вы не поверите! Я упал со скалы, потерял сознание, спасибо, что меня подобрали местные жители. Несколько дней провалялся без сознания. А когда узнал о назначенной встрече — рванул сюда! Баррет громко рассмеялся, Айрис бросилась обнимать мужа, а Тифа облегчённо вздохнула. — А ты, Сефирот, — подмигнул Зак, — всё так же элегантно чешешь крыло? Может, тебе специальный гребень подарить? — Только если с гравировкой: «Сефироту — чтобы не позориться». Но боюсь, тогда все начнут просить автографы у моего гребня, а не у меня! Сефирот лишь обречённо вздохнул, но не смог удержаться и чуть-чуть, едва заметно, улыбнулся. — Всё, Страйф. Мне некогда. Очень много дел. Забирай своего отпрыска. И постарайся в следующий раз не допускать, чтобы он оказался в руках Ходжо. Хотя, судя по твоим привычкам бросаться в бой очертя голову, это вряд ли получится. Но попытайся. Сефирот склонился над коляской, вынул младенца и протянул мальчишку Клауду. Малыш, до этого мирно спавший, открыл глаза, увидел Сефирота и неожиданно уставился на него понимающим, грустным взглядом. — Почему он на тебя так смотрит? — удивился Страйф. — Видишь, Клауд, даже младенец понимает больше, чем ты. Он не цепляется за старые обиды, не вешает ярлыки. Просто смотрит и… чувствует. Может, тебе тоже попробовать? Хотя нет, забудь. Это слишком сложно для героя с мечом. Клауд на мгновение замер, потом мягко сказал: — Пойдём, сынок. — До свидания, Сефирот, — негромко попрощалась Тифа и совсем уж тихо добавила: — Возможно, ты совсем не тот, как о себе думаешь. — Твои попытки найти во мне что-то светлое похвальны, но тщетны. Я не ищу искупления и не жду твоего одобрения. Я — это я. Остальное — лишь проекции твоего воображения. Они отошли на несколько шагов, но малыш неожиданно обернулся и проводил Сефирота долгим взглядом. Группа двинулась прочь, оживлённо обсуждая возвращение Зака. Сефирот остался один у старой часовни. В его руке остался маленький след этой встречи — небольшой плюшевый волчок с висячим ухом и прищуренным взглядом. Он провёл пальцем по мягкой шерсти игрушки, глядя вслед уходящим. Где-то внутри что-то дрогнуло — то, что он давно считал забытым. Ветер шевелил перья на крыле, но зуд больше не беспокоил. Сефирот медленно повернулся и пошёл в другую сторону, сжимая в руке волчка. В душе было непривычно светло — и чуть-чуть грустно. Как будто он только что потерял что-то важное… или, может, только начал находить.