Свет во тьме.

Тяжелая дверь номера 228 открылась ровно через минуту после того, как в конце коридора стихли торопливые шаги Аделии. Илья даже не успел подняться с пола — он так и замер, прислонившись спиной к кровати, пытаясь подавить судорожное дыхание.  Роман вошел не спеша, останавливаясь посреди комнаты, глядя сверху вниз на своего сына — олимпийского медалиста, который сейчас выглядел как побитый уличный пес. Взгляд Романа был лишен жалости, он медленно скользнул взглядом по фигуре Ильи, задерживаясь на опухшей скуле и мелко дрожащих руках.  — Всё еще валяешься? — голос Романа прозвучал сухо, без эмоций. — Ты выглядишь жалко, Илья. Соберись.  Он подошел ближе, заставив Илью инстинктивно поднять голову. Роман наклонился, хватая сына за подбородок и грубо повернул его лицо к свету из коридора. Илья зажмурился от боли — пальцы надавили прямо на свежую ссадину. — Скула заплывет к утру, — констатировал Роман, отпуская его лицо так резко, что голова Ильи качнулась в сторону. — Наденешь кепку и капюшон. На регистрации в аэропорту лишние вопросы нам не нужны. На ребра на ночь наложишь тугую повязку.  Илья молчал, глядя в пол. В его голове всё еще звучал шепот Аделии, и этот контраст — её нежности и отцовской жестокости, буквально разрывал его на части. Он боялся, что Роман почувствует запах её духов, который, как ему казалось, уже заполнил всю комнату. — Послушай меня внимательно, — Роман выпрямился, засунув руки в карманы куртки. — Сейчас ты встаешь, принимаешь ледяной душ и начинаешь собирать сумки. Вечерний рацион — только протеиновый батончик и вода. Никаких выходов из номера. Если я узнаю, что ты хотя бы подошел к двери — последствия будут серьезнее, чем сегодня.  Он уже было сделал шаг к входу, но резко развернулся обратно.  — В восемь утра трансфер. Мы улетаем первым же рейсом. В Вирджинии тебя ждет серьезный разговор с матерью и пересмотр всего твоего графика и режима. Ты доказал, что тебе нельзя доверять даже пяти минут свободы. Илья наконец поднял на него глаза — один, здоровый глаз, в котором сквозь пелену боли промелькнула искра чего-то, чего Роман раньше никогда не видел. Но отец лишь холодно усмехнулся. — Я пойду в свой номер, закончу с документами и вернусь проверить через час-полтора. Если я найду в комнате хоть что-то постороннее или увижу тебя не в постели — пеняй на себя. К утру все вещи должны быть собраны. Роман развернулся и вышел, с грохотом закрыв дверь. Илья опять остался один. Он рассматривал свои руки в полумраке. Руки, которые могли поднять его в воздух на пять метров, но не могли открыть дверь собственной комнаты. Он чувствовал себя ничтожеством. Каждая лекция матери о его «неблагодарности», каждый удар отца — всё это слилось одно целое, накапливаясь как снежный ком, и убеждая его — он не человек. Но где-то глубоко внутри по прежнему горело воспоминание о том, как Аделия прижалась к двери с той стороны. Она пришла. Она рискнула всем ради него. Она хочет ему помочь. Превозмогая острую боль в боку, Илья пополз к чемодану. Ему нужно было создать видимость послушания. Он небрежно кидал вещи в сумки, руки дрожали, а из глаз снова покатились слезы — на этот раз не от побоев, а от невыносимого ожидания и какой-то крошечной, отчаянной надежды на то, что дверь откроется не ключом отца, а кем-то другим. Подъем с пола был слишком мучительным. Илья уперся ладонями в пол, а его руки до сих пор подрагивали, будто он пытался поднять вес в три раза больше собственного. Каждый миллиметр движения отдавался в ребрах резкой, колющей болью. Сквозь зубы вырвался невольный хрип.  Он с трудом дошёл до зеркала в ванной, держась за стену. Его отражение выглядело как кошмарный сон. Правая скула раздулась, превратившись в багровую опухоль, а глаз уже вовсе заплыл. Дрожащими пальцами Илья начал расстегивать олимпийку сборной, а затем медленно стянул через голову майку, каждое движение сопровождалось тихим шипением. Ткань местами прилипла к ссадинам на спине. Он замер, рассматривая свой торс. На этот раз Роман не сдерживался. Поперек живота и груди тянулись яркие, вспухшие полосы от ремня — те самые «воспитательные меры» за проигранное золото и «неподобающее поведение». Справа на ребрах расплылась огромная гематома.  Левое плечо — вывихнуто несильно, но ныть будет ещё неделю точно. Спина — в полосах, которые точно будут кровоточить, если он попробует зайти на какой-то прыжок. Ноги, к счастью, он не тронул, ему же еще нужно стоять на льду для спонсоров.  Он оценивал повреждения с пугающей отстраненностью, хотелось чтобы это был лишь страшный сон.  В этот момент, стоя перед зеркалом и понимая всю ситуацию, надежда, которая еще таилась после ухода Аделии, начала медленно гаснуть, затягивая в тяжелые мысли. «Она не вернется», — вновь и вновь крутилась в голове горькая мысль. — «Зачем ей это? Она чемпионка, она сияет, она свободная. Зачем ей связываться с этим всем? Я ей не нужен.» Перебарывая себя, боль и тошноту, которая только усиливалась, Илья начал одеваться. Он выбрал черную худи на замке с высоким воротом и капюшоном. Натягивание плотной ткани на израненную спину было похоже на пытку — каждый контакт материала со ссадинами вызывал безумную боль, от которой темнело в глазах. Он застегнул молнию до самого подбородка, пряча все следы, словно это была его вина, его позор.  Время было уже ночь, сил после тяжелого дня уже совсем не оставалось. Ноги подкосились, и Илья медленно осел на пол, прислонившись спиной к краю кровати. Он не мог заставить себя лечь — ребра не позволяли сейчас дать спокойно отдохнуть.  Тишина номера давила. Первая слеза упала на его колено, оставив темное пятно на ткани брюк. А спустя пару минут тихие всхлипы превратились в горькие рыдания. Горячие, обжигающие слезы, которые жгли избитое лицо. Илья плакал от безысходности. От того, что завтра его вновь увезут в Вирджинию, в ту же самую бесконечную тюрьму, а стены катка снова станут его домом. Он прикрыл глаза рукой, запрокидывая голову назад, всё ещё содрогаясь от беззвучных рыданий. — Пожалуйста... — прошептал он в пустоту комнаты, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, пусть это всё просто поскорее закончится.