Тысячу жизней спустя

Крис выдохнул с явным облегчением, но хватку не ослабил. Напротив, стоило напряжению первого выброса адреналина схлынуть, как внутри него будто лопнула какая-то туго скрученная пружина. Он стиснул Алексея в объятиях с такой отчаянной, почти судорожной силой, что у того на мгновение потемнело в глазах. Рёбра Соколова протестующе отозвались, и он невольно охнул. — Ай, Крис! Полегче, — сдавленно пробубнил русский, уткнувшись носом в плечо канадца. — Если будешь так прижимать, я реально пополам сложусь. МакКени на это лишь фыркнул. Он ожидал, что Алексей продолжит обмен колкостям, но с удивлением обнаружил, что тело в его руках было практически неподвижно. Это поставило Криса в ступор. — Ты-то? От объятий не умирают, — беззлобно проворчал канадец , хотя его голос на мгновение предательски дрогнул. — Скажи спасибо, что я тебя вообще не связал этим дурацким одеялом, чтобы ты лежал смирно. Последовала пауза. Вроде, всего на пару секунд, но такая давящая, что сердце Криса стало колотиться громче, чем следовало. Он уже порывался спросить, что не так, как вдруг Соколов под ним дёрнулся. — Ого, — Алексей чуть повернул голову, пытаясь поймать его профиль в льющемся из окна тусклом свете уличного фонаря, — Какие интересные фантазии. А ты, оказывается, грязный мальчик, МакКени. — Заткнись, Соколов, — тут же произнёс он, чувствуя, как лицо заливается румянцем. — Ты невыносим. Взгляд Алексея медленно блуждал по его телу. — Не надоело меня затыкать? — притворно вздохнул русский, но сам тут же замолк, потому что Крис в отместку снова сжал рёбра, вырывая из него жалобное «Аа-а-а-й» . — Лежи тихо, пока я тебя не отправил на пол пинком под зад, — добавил МакКени. На этот раз недовольно цокнул уже сам Алексей, но говорить ничего не стал. В комнате наконец повисла та самая тишина, ради которой, возможно, всё это и затевалось. Слышно было только их дыхание – одно, Криса, чуть более рваное, с одышкой, и другое, Соколова, размеренное, глубокое сопровождающееся шорохом пальцев Алексея, которые теперь рассеянно поглаживали канадца. Отголоски непонятно откуда взявшейся тревоги почти утихли. Почти. Алексей явно чего-то ждал, а Крис понятия не имел, чего именно. И между тем… Было до неприличия привычно лежать вот так. Лежать, прижимаясь друг к другу настолько, чтобы это даже раздувало тлеющий внутри обоих уголёк возбуждения. Хотя Алексей не произнёс ни слова, Крис подумал, что возможно это именно то, что Соколову от него нужно. Уж это-то он мог ему дать. Особенно, если странное ощущение неловкости, возникшее совершенно не к месту, сойдёт на нет. Лёша чувствовал это нутром. Каждое движение грудной клетки Криса под его щекой, каждое сокращение мышц пресса, касающегося его бедра, отзывалось внизу живота тянущей, сладкой истомой. Он попытался сменить позу, устроиться удобнее, думая, что это поможет унять нарастающее напряжение, но вышло только хуже, бёдра соприкоснулись теснее, и теперь уже не осталось никаких сомнений, что Крис это заметил. — О, тебе так понравилось лежать со мной вот так? — протянул МакКени и следом слегка, почти лениво, повёл бёдрами, создавая дразнящее, едва уловимое движение. Этого оказалось достаточно, чтобы Лёша инстинктивно прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. — Крис… — в его голосе зазвенело предупреждение, — Не играй с огнём, если не готов обжечься. — А что тогда будет? — с деланной невинностью поинтересовался канадец, поворачиваясь в его руках лицом к лицу. Глаза Криса блестели тем самым опасным, озорным блеском, который обещал неприятности обоим. — Ты же сам сказал, что не закончил со мной. Так, может, тебе помочь? Его горячая ладонь уверенно скользнула вниз по животу Алексея, намереваясь накрыть напряжённую плоть, но Соколов оказался быстрее. Молниеносным движением он перехватил его запястье и, перекатившись в одно движение, подмял сопротивляющегося канадца под себя. Заведя руки Криса над головой, он впечатал их в подушку железной хваткой. — Твою мать! Алекс! — взвыл МакКени, дёрнувшись всем телом. Он был быстр, но против русского медведя у него шансов не было. — Попался… Горячий шёпот обжёг ухо, и от этого интимного звука по позвоночнику Криса пробежала дрожь. — Кто разрешил лезть своими шаловливыми ручонками ко мне в штаны? — Ты? — сдавленно усмехнулся Крис и облизнул пересохшие губы. Возражать или просить прощения он не собирался. Лёша, не ослабляя захвата на запястьях, наклонился ниже и легко коснулся губами мочки его уха. Прикусил легонько, почти неощутимо, но тут же зализал это место языком, посылая импульс тока прямо в пах канадца. МакКени дёрнулся всем телом. — Это «всё»? — поинтересовался канадец, смотря на нависающего над ним русского. — Всё? — Алексей отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В расширенных зрачках Криса плясали золотые искры, отражающие уличный свет. — А кто сказал, что я закончил? Мы ведь даже до настоящего веселья не дошли. И, не дав Крису ответить очередной издёвкой, он игриво ткнул его пальцем в бок несколько раз. Эффект был мгновенным, Крис взвился, как ужаленный, и попытался перехватить руку Соколова, но тот уже навалился сверху всем весом, снова впечатывая его в матрас и покрывая лицо градом быстрых и жадных поцелуев. Он целовал его в уголок губ, в скулу, в подбородок куда придётся, чередуя поцелуи с засосами и лёгкими укусами. Крис брыкался, пытался укусить его в ответ, но у него не выходило толком, что только забавляло Соколова. Они оба улыбались, как дураки, их дыхание смешивалось в пространстве между губ, и каждое неловкое движение разгоняло кровь ещё сильнее. — Чёрт бы тебя побрал, Соколов! — рыкнул Крис, когда очередная попытка поймать его губы в нормальный поцелуй провалилась, и Алексей ускользнул в сторону, заставляя его выгибаться на постели. — Этот «чёрт» дерёт сейчас тебя, милый мой, — с ленивой, почти мурлыкающей интонацией отозвался Алексей и, не давая опомниться, снова припал губами к его шее. Но, к несчастью для русского, это продолжалось недолго. МакКени сумел изловчиться: высвободил одну руку из ослабшей хватки и запустил пальцы в растрёпанные волосы на затылке Алексея. Движение вышло резким, властным, точь-в-точь как на льду, когда он удерживал шлем «соперника» в драке. Он притянул его к себе, не давая больше уворачиваться. Смех замер на губах обоих. Крис больше не смотрел с вызовом. Его взгляд стал серьёзным, глубоким, полным того самого пугающего «слишком», что висело между ними невысказанным. Он притянул Алексея для поцелуя, который был совсем не похож на предыдущие. Это был по-особому медленный, тягучий, на грани боли и щемящей нежности поцелуй, ощущающийся как погружение в тёплую воду и нежелание из неё всплывать. Лёша отвечал жадно, но уже без спешки, давая себе время прочувствовать каждое прикосновение языка, каждое ответное движение губ. В этом поцелуе было что-то от прощания и встречи с чем-то новым, пока ещё пугающим своей откровенностью. Его мозолистая ладонь инстинктивно скользнула по рельефной груди Криса вниз. Пальцы уже почти коснулись паха, когда Крис вдруг перехватил его руку. — Погоди… — попросил МакКени, и голос его прозвучал на удивление трезво. — Давай… передохнём. Нам надо умыться. У тебя завтра интервью. Алексей послушно остановился и вгляделся в лицо Криса. «Неизменный ты дурак…» — отстранённо подумал он, глядя на раскрасневшегося канадца. — Хорошо, — выдохнул русский. — Я согласен, но с одним условием. — Каким ещё условием? — насторожился Крис, силясь восстановить дыхание. — Если мистер МакКени отсосёт мне, — промурлыкал Соколов, наклоняясь к самому уху канадца и понижая голос до интимного шёпота.

***

Рождество в Москве. Несколько месяцев назад. Декабрь 2025 года Самолёт шёл на посадку. Алексей сидел у иллюминатора, вцепившись пальцами в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки, а кожа под ногтями натянулась до боли. Он знал, что нельзя так сжиматься, что тем самым он делал себе только хуже, но никак не мог с собой справиться. Стоило самолёту немного качнуться, как внутри у него всё обрывалось и глухо падало вниз . Он попытался отвлечься и всё-таки бросил взгляд в иллюминатор. Точнее заставил себя повернуться к окну, потому что не смотреть было ещё страшнее. За стеклом, в чернильной густоте декабрьского вечера, плыли москвские огни, хаотичная россыпь ярких всполохов, которые с высоты казались не золотыми, а какими-то тревожно-жёлтыми, будто город лихорадило. Светящиеся пунктиры магистралей прорезали тёмные массивы спальных районов. Всё это жило своей жизнью. Там, внизу, ходили люди. Там была земля. Там был дом. Любого нормального человека эта картина, наверное, успокоила бы. Как никак он смотрел на очертания родного города: знакомые проспекты, тёплые точки жилых кварталов – всё это должно было напомнить о том, что ты почти дома, ещё немного, и шасси коснётся земли. Но Алексей не был «любым нормальным человеком». Он был тем, кто однажды уже падал с этой высоты. Тогда тоже было высоко. Было слишком далеко до земли. И слишком страшно. Он испуганно отвёл взгляд от иллюминатора и снова уставился прямо перед собой, в спинку переднего кресла. Как же ему было страшно. Каждый звук, каждый неосторожный скачок самолёта на воздушной яме отзывался внутри такой волной паники, что приходилось зажмуриваться и считать про себя, лишь бы не сорваться. Вот и сейчас «Боинг» слегка тряхнуло, и Алексею показалось, что его желудок подпрыгнул к горлу, а пол на мгновение ушёл из-под ног. Он сжал челюсти, зажмурился и заставил себя выдохнуть. «Раз…» «Два…» «Три…» «Четыре…» «Пя-… — Молодой человек, — раздался мягкий голос над ухом, и Алексей вздрогнул, выныривая из своих мыслей, будто из-под толщи воды. — Вам плохо? Стюардесса смотрела на него с тревогой, она уж точно заметила, как Соколову было некомфортно. Алексей мотнул головой, чувствуя себя полным идиотом. — А? А, нет, всё нормально, — ответил он, немного заикаясь. — У меня боязнь полётов, ничего серьёзного. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Впрочем, стюардесса понимающе кивнула, но не забыла предложить воды и бумажный пакет. Алексей отказался, хотя горло пересохло так, будто он не пил целую вечность. Пить не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Хотелось одного: чтобы колёса шасси коснулись уже чёртовой взлётно-посадочной полосы, чтобы этот дурацкий гул двигателей наконец стих, чтобы самолёт перестал дрожать, как загнанный зверь, и чтобы можно было, наконец, выдохнуть. Он снова закрыл глаза и попытался думать о другом. Не о небе, не о турбулентности, не об этом липком, животном страхе. Страх был нерациональный, почти детский, и от этого особенно унизительный. Поэтому Илья пытался гнал ужасные образы и воспоминания прочь, старательно заменяя их тёплыми воспоминаниями о родных и доме. О матери, об отце, о сестре. Они бы встретили его в аэропорту. Сказали бы, как скучали, как ждали и как они его любят. Мама бы обязательно всплеснула руками и принялась ворчать, что он похудел, что он не бережёт себя, что он бледный и уставший. Отец бы молча взял у него сумку, а сестра повисла бы на шее прямо в зале прилёта, не обращая внимания на окружающих. «Родители бы точно ворчали, что я снова похудел. А мама… Мам, я так соскучился. Так, блять, соскучился». Да, он действительно скучал по своим родным, и мысли о встрече с ними вызывали такую искреннюю радость и тепло на душе, что на мгновение даже страх отступил. Он не мог не думать о своей семье, о которой многие могли бы только мечтать. Да он сам когда-то мечтал о такой семье. Но самолёт снова тряхнуло на воздушной яме, и улыбка сползла с лица. «Господи, ну сколько можно, блять?» Он пережил шесть часов полёта. Шесть часов в тесном кресле, в замкнутом пространстве, откуда он не мог сбежать. Шесть часов борьбы с собой. Ему было страшно до одури, но он не хотел, чтобы страх побеждал. Не сегодня. Он летел к родным, чтобы отметить Рождество, чтобы провести с ними время. Он чёртов Илья, мать его, Розанов, и он переживал вещи и похуже, чем турбулентность над облаками. Хотя одну такую «турбулентность» он не пережил. «Успокойся. Ты скоро будешь дома. Спокойно… Тебя ждут родные. Они, наверное, уже который час сидят в аэропорту. Ты выйдешь и родители, и сестра… и всё это закончится. Ты будешь на земле». Самолёт начал снижаться. Сначала в ушах неприятно заложило, потом в животе потянуло знакомой, тошнотворной невесомостью. Но Алексей уже знал: это хороший знак. Значит, осталось немного. Значит, финишная прямая. Он прижался лбом к холодному пластику иллюминатора, чувствуя, как кожа впитывает спасительную прохладу, и смотрел, как внизу, среди переплетения трасс и россыпи ночных огней, проступают знакомые очертания земли. Шасси коснулись полосы с глухим, но каким-то обнадёживающим стуком. Самолёт качнуло в последний раз, словно на прощание, двигатели взревели на реверсе, и Алексей наконец позволил себе расслабить плечи, которые, как оказалось, были сведены судорогой последние полчаса. Пальцы неохотно разжались на подлокотниках. Он выдохнул тихое «слава богу». Он был на земле. Он был дома. Остаток пути – рулёжка к терминалу, монотонный голос стюардессы, объявляющей что-то про выходы и багаж, очередь в проходе – прошёл как в тумане. Алексей двигался на автопилоте: механически достал с верхней полки свою сумку, накинул ремень на плечо, двинулся к выходу на ватных ногах. Переход из самолёта в здание аэропорта ощущался как глоток свежего воздуха после долгого погружения. Он шёл по длинному коридору мимо одинаковых стеклянных витрин, мимо указателей и рекламных щитов, и с каждым шагом страх отступал, растворялся, становился чем-то далёким и неважным. В зале прилёта было людно как всегда перед праздниками. Кого тут только не было: семьи с детьми, таксисты с табличками, встречающие с цветами и воздушными шарами. Кто-то плакал от радости, кто-то смеялся, кто-то обнимался так, будто не видел друг друга целую жизнь. Гул голосов, стук чемоданных колёс, объявления по громкой связи, всё это сливалось в один огромный, живой, пульсирующий звук. И посреди этого хаоса, среди всей этой толпы, он увидел её. Надежда Соколова стояла чуть поодаль от основной массы встречающих и нервно теребила ремешок сумочки. Рядом с ней, возвышаясь на полголовы над толпой, стоял отец, а сестра крутилась рядом, то и дело привставая на цыпочки, пытаясь высмотреть его в потоке прибывающих пассажиров. Алексей вышел из зоны прилёта, натянул капюшон толстовки и на секунду замер, просто глядя на них. Такие родные. Такие настоящие. Мать что-то говорила отцу – Виктору Соколову – не отрывая взгляда от выхода, а он кивал в ответ, сам при этом высматривая сына поверх голов. А потом сестра заметила его. На мгновение замерла, не веря глазам, и вдруг радостно взвизгнула на весь зал прилёта: «Лёшка!» Эхо заметалось под сводами, заставив обернуться десяток человек. Она первая сорвалась с места, не думая ни о каких приличиях, и побежала к нему, размахивая руками. Следом за ней, забыв про сумочку и про толпу, бросилась мать с отцом который быстрыми шагами последовал за женой в сторону сына. Он не улыбался, но в его глазах, обычно таких суровых, сейчас стояла влажная поволока. — Лёшенька! — Надежда Соколова, забыв про всё на свете, почти бежала к нему, расталкивая людей локтями. — Лёшенька, родной мой! Господи, это ты… «Мама.» Алексей шагнул навстречу и поймал мать в объятия. — Привет, мам, — сказал он, пряча улыбку в её плече, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Я так соскучился. Ты даже не представляешь. — Да ты похудел! Я же говорила кушать нормально! — отстранившись на расстояние вытянутой руки, она принялась оглядывать его со всех сторон, цокая языком и качая головой. — Одни кости остались! Ты что там, не ешь совсем? Эта твоя Америка, чтоб её… Совсем не кормят тебя, что ли? — Мам… — Никаких «мам»! — перебила Надежда, но глаза её блестели от слёз, а губы дрожали в улыбке. — Завтра же нормальную еду приготовлю. Борщ, пироги, котлеты… всё, что ты любишь. Чтобы за неделю щёки назад наел, понял? — Хорошо — улыбнулся Алексей, вытирая выступившие слёзы. — Обязательно попробую всё. Но договорить он не успел, потому что в этот момент на него буквально налетела сестра. Саша повисла у него на шее, обхватив руками и ногами, и чуть не опрокинула на пол. Бедный Лёша пошатнулся, но устоял, рассмеявшись, обхватил её в ответ и прижал к себе. — Лёшка! Ну наконец-то! — тараторила она ему в ухо. — Я уж думала, ты никогда не долетишь! Мы тут тебя заждались, между прочим! Я готовилась и красилась, а все усилия на ветер. — Зачем красилась-то? — сквозь смех спросил он. — Чтобы все обзавидовались, что красивая девушка тебя встречает! — Красивая, красивая, — заверил он, целуя её в макушку и ставя на землю. — Такая красивая маньячка, что чуть меня не убила. — Ой, не сдохнешь, ты же "крепкий". — передразнила она брата, но тут же снова чмокнула его в щёку. За спиной Саши уже стоял отец. Который молча, как всегда, протянул руку, и на мгновение они обменялись рукопожатием. Однако Лёша, не думая, шагнул вперёд и обнял его тоже, крепко-крепко, уткнувшись лицом в отцовское плечо. Отец на мгновение замер, потом хлопнул его по спине так, что Алексей едва не задохнулся, но лишь ещё шире улыбнулся. — Приехал, бродяга, — сказал отец сдержанно, но голос дрогнул. — Приехал, пап. — Ну всё, хватит обниматься! — скомандовала Саша, хватая брата под руку и таща к выходу. — Пойдём скорее, у нас там машина, папа чуть на штрафстоянку не угодил, пока тебя ждал. И вообще… Но договорить она не успела. Потому что едва они сделали несколько шагов к выходу, как откуда-то сбоку, из тени колонны, на них обрушилась целая толпа журналистов. Вспышки камер застрекотали, как пулемёты, со всех сторон потянулись микрофоны, кто-то выкрикнул его имя. [ — Алексей! Алексей, на пару слов! Это правда, что вы подписали долгосрочный контракт с «Аризоной»? ] [ — Соколов, как вы оцениваете свой первый сезон в НХЛ? ] [ — Правда ли, что у вас конфликт с главным тренером? ] [ — Алексей, какие у вас планы на Рождество? ] Саша испуганно вжалась в его плечо, мать растерянно оглянулась на отца. Виктор Соколов, как самый старший, инстинктивно заслонил семью собой. Алексей же на секунду замер, а потом натянул на лицо немного дерзкую и обаятельную улыбку. — Ребята, ребята, — он поднял ладони, успокаивая толпу. — Дайте хоть с родными поздороваться. Я только с самолёта. Давайте завтра, хорошо? Сейчас я хочу побыть с семьёй. Но журналисты не унимались. Вспышки продолжали сверкать, кто-то попытался втиснуться ближе. [ — Алексей, всего один вопрос! Как вам играется в одном звене с Эриксоном? ] [ — Соколов, прокомментируйте слухи о вашем возможном переходе в «Рейнджерс»! ] Розанов выдохнул, уже понимая, что просто так от них не отделаться. Он наклонился к сестре и тихо сказал: — Саш, веди маму к выходу. Мы с папой сейчас догоним. Саша кивнула, подхватила мать под руку и потянула её в сторону выхода, пока Алексей с отцом остались разбираться с прессой. — Два вопроса, — спокойно объявил он ожидающей «прессе». Получив разрешение, журналисты наперебой загомонили и потянулись с диктофонами. Он ответил коротко и по делу: подтвердил, что контракт был подписан, но от комментариев по деталям отказался; опроверг слухи о конфликте с тренером, назвав их «домыслами и слухами без доказательств»; поблагодарил болельщиков за поддержку. А когда из бокового коридора наконец подоспела аэропортовая охрана, Алексей коротко кивнул им, извинился и, подхватив сумку, вместе с отцом быстрым шагом направился к выходу. Журналисты ещё какое-то время выкрикивали вопросы в спину: что-то про обмен в «Рейнджерс», что-то про личную жизнь, какие-то нелепые слухи про отношения, которые Лёша уже не слушал. Его больше интересовало, как там мама с сестрой, и не замёрзли ли они на морозе.

***

Увидев подходящих брата и отца , Саша начала махать им рукой. — Ну наконец-то! Я уже думала, вы там поселились! — проворчала девушка, запрыгивая на заднее сиденье. — Не ворчи как бабка, мы задержались на десять минут — сразу же ответил Лёша, усаживаясь спереди. Пока они выезжали из аэропорта, отец немного оживился и начал рассказывать сыну, что тот успел пропустить. — Погода в этом году просто кошмар. Снегу навалило, а коммунальщики, как всегда, нихуя не делают, — начал он. — Ожидаемо, у нас в стране всегда всё через жо… — Лёша! Витя! — сразу прервала их Надежда, указывая на дочь, которая сидела, еле сдерживая улыбку. — А-а-а… Кхем. Ну, ещё мы ёлку поставили, сынок, — сразу же переключил тему глава семьи. — Сашка сама украшала. Правда, доченька? — Угу, — буркнула Саша, не отрываясь от телефона. — А ты, Лёшенька, помнишь, как в детстве мы в лес ездили за ёлкой? — Да помню я, — ответил Лёша, улыбаясь. «Не забыл…» Будто он что-то помнил из жизни «Алексея». Отец хмыкнул, но ничего не сказал. Допытывать и так уставшего сына ему уж точно не хотелось. — Ты в Америке-то хоть нормально ешь? Или всё бургерами давишься? — включилась в разговор мать. — Да емае, я нормально ем. У нас диетолог хороший. — Диетолог, — покачал головой Соколов-старший. — В наше время никаких диетологов не было, а играли ведь. — Пап, ну ты опять… — Ладно-ладно, молчу. За окном проплывали заснеженные улицы Москвы. Алексей – нет – Илья смотрел на знакомые вывески, на витрины, украшенные гирляндами, на прохожих, кутающихся в шарфы и спешащих по своим предпраздничным делам, и чувствовал, как медленно, по капле, отпускает напряжение последних месяцев. — Саш, — он повернулся к сестре, — чего ты там в телефоне сидишь? Расскажи лучше, как дела в старшей школе. — Дела нормально, — она пожала плечами, но телефон всё-таки убрала. — А ты, говорят, подрался на прошлой игре. Видео в интернете видели. — Подрался? — мать тут же встрепенулась. — Снова? — Надь, — отец бросил на неё короткий взгляд через зеркало заднего вида. — Это хоккей, там без драк никак. — Да мам, папа прав, это хоккей, без драк не бывает, — поддержал Алексей с лёгкой улыбкой. — Не бывает у них, — проворчала женщина недовольно, но было видно, что она не злится, просто волнуется, как и любая мать, чей сын зарабатывает на жизнь в том числе кулаками. — Кстати, а этот америкос больно бьёт? — оживился отец. — Здоровый такой был. Как его… Симмонс? Симпсон? — Симмонс, — кивнул Лёша. — Брэд Симмонс. Из «Бостона». Здоровый лось, сто кило живого веса. Ну и характер дерьмо. — Под стать тебе, значит. Нашёлся тебе противник, — вставила свои две копейки Саша, игноруя недовольное цокание брата с тихим «захлопнись». — И за что сцепились? — а отец невозмутимо продолжил, не обращая внимания на комментарий дочери. — Да он нашего защитника грязно приложил. Сзади, в борт, головой. Судья не свистнул. Ну, я и… — И правильно сделал, — отрезал отец, и в его голосе прозвучала такая гордость, что Алексей на мгновение опешил. — За своих надо стоять. — Ругать не будешь? — Нет, конечно. Зачем ругать-то?! Ты молодец, так держать, сразу видно что ты мой сын. Горжусь! — Витя! — ахнула мать, но в её возгласе было больше привычной материнской тревоги, чем настоящего возмущения. — Ну, мама вон ругает… — «Мама – это другое». Она переживает за тебя. А я как отец поддержу, ты правильно сделал что врезал тому еб-… Кхем. Козлу. Лёша улыбнулся шире. Боже, как же он скучал по этим людям… — А как у тебя дела с тем парнем? — Саша вдруг подалась вперёд, просунув голову между передними сиденьями, и глаза её загорелись любопытством. — Что? О чём ты? — Ну, с тем канадцем. С МакКанни? Кенни? Или как там его? — Саша! — Надежда Соколова возмущённо одёрнула дочь. — Что за разговоры? — А что такого? — не сдавалась сестра. — Он правда симпатичный. И играет круто. Лёш, а вы после матча не общались? Он же вроде с тобой подружился… Алексей промолчал. А что он мог сказать? Что перед самым драфтом они разругались с Крисом в пух и прах? Что с тех пор ни звонка, ни сообщения, ни единого слова? Что каждый раз, когда он видит МакКени по телевизору или на льду, внутри что-то переворачивается не то злость, не то тоска, не то что-то третье, чему он до сих пор не мог подобрать названия? Нет, определённо нет. Лучше вообще забыть это имя. И эту рожу. — Оставь брата в покое, — вмешался отец, бросив на дочь строгий взгляд через зеркало. — Не всё тебе нужно знать, недоросла ещё. — Тц, трудно ответить, что ли? Тоже мне… — буркнула сестра и снова уткнулась в телефон.

***

Домой приехали уже затемно. Знакомый двор, знакомый подъезд в дорогом районе. Пока поднимались по лестнице, мать без умолку щебетала о том, что ёлка уже наряжена, что она приготовила его любимый салат, что постельное бельё свежее. Отец молча тащил сумку, а Саша бежала впереди, перепрыгивая через ступеньку. Квартира встретила его теплом и запахом выпечки. Ёлка, о которой говорил отец, действительно стояла в углу гостиной. Высокая красавица, украшенная старыми советскими игрушками и современной мишурой украла не менее роскошную гостиную. — Проходи, раздевайся, — суетилась мать, принимая у него куртку и шарф. — Я суп погрею. Ты, наверное, голодный с дороги. — Мам, я не… Я только… — Голодный, голодный. Посмотри на себя, кожа да кости. Садись за стол. Я тебе хотя бы «цезаря» наложу. Он послушно сел, зная, что спорить бесполезно. Саша примостилась напротив, подперев щёку кулаком, и смотрела на него с каким-то странным выражением. — Чего уставилась? — Ну знаешь… Думаю, — она наклонила голову набок. — А ты изменился. — Постарел, что ли? — Нет. Не в этом дело. Ты стал… другим. Будто что-то внутри тебя… не знаю, как объяснить. — Да тебе просто непривычно меня видеть повзрослевшим, — буркнул в оправдание русский. — Ага, — Саша не поверила, но допытываться не стала, только вздохнула и потянулась за хлебом. Мать тем временем уже сервировала стол для всех. Появился «цезарь», нарезанный толстыми ломтями домашний хлеб, солёные огурцы из банки, оливье и другие вкусности. Отец же в свою очередь дополнил эту композицию чайником с недавно заваренным чаем, и вскоре вся семья сидела вокруг стола. Говорили в основном о пустяках. Отец рассказывал, как чинил машину, что-то там с карбюратором, промучился два выходных, но починил, руки-то помнят. Мать жаловалась на соседей сверху, которые в очередной раз что-то залили, и теперь у них на потолке в спальне жёлтое пятно. Саша с воодушевлением рассказывала про соседского мальчишку и его щенка по кличке Бублик, от которого, к слову, она была в полном восторге. — Он такой смешной, Лёш, ты бы видел! Лапы огромные, а сам ещё маленький, всё время спотыкается. И уши смешно болтаются. Я его на руки брала, он меня всю бслюнявил, вот честное слово! — Заведи себе такого же, — предложил Алексей, отхлёбывая чай. — Мама не разрешает, — Саша скорчила печальную гримасу. — Потому что кто за ним ухаживать будет? — тут же вставила Соколова старшая. — Ты вечно то на учёбе, то у своей Алисы. А мне и без собаки забот хватает. Между прочим, — она обернулась к Алексею, — бабушка Алиса о тебе спрашивала. Говорит: «Когда Лёшенька приедет, обязательно пусть заглянет». Ты бы сходил к ней, а? — К бабушке… Алисе? Это кто? Алексей перевёл недоумённый взгляд с матери на сестру. Имя он слышал впервые, во всяком случае, в этой жизни. — А, ну да, короче, — Саша всплеснула руками, будто он сморозил глупость. — Это наша соседка снизу, она колдунья. Она здесь уже месяца два живёт. Мама кстати как и я с ней уже подружилась. — Ну ещё твоя мама и сестра заглядывают к ней. Ну, чтобы помогать ей по дому, — добавил Виктор. — Понятно... — протянул Алексей, усмехнувшись. — Без городской сумасшедшей по соседству никуда ведь. — Пиз… Говоришь много — фыркнула Саша.

***

Под вечер, когда мать ушла на кухню мыть посуду, а отец включил телевизор, Алексей наконец повернулся к сестре: — Ну, рассказывай, чему тебя учит эта бабка? Саша тут же оживилась. Глаза загорелись, а сама она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Она учит меня гадать на картах Таро! — произнесла она с таким видом, будто открывала брату великую тайну. — Знаешь, какая она интересная? Она рассказала, что раньше в цирке работала, представляешь? Я часто к ней заглядываю, помогаю по дому, продукты приношу, а она меня учит всякому за это. Знаешь, я ей о тебе так много рассказывала… Она очень хочет с тобой познакомиться. — Да неужели? — Алексей усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Хвасталась братом? — Не смейся! — Саша надулась и легонько стукнула его кулачком по плечу. — Она правда хорошая! И она правда очень хочет с тобой пообщаться. — Пообщаться? — он приподнял бровь. — Это чем я её так привлёк? — Секрет, — Саша загадочно улыбнулась и прищурилась. — Но она может и тебе погадать. Хочешь? Алексей на это только скривился: — Не хочу. Саша наклонилась ближе, к превеликому сожалению, лишь с большим энтузиазмом продолжив допытывать своего брата: — А чего так? Боишься? — Не боюсь, просто не верю в эту хрень. — Ты такой же, как папа-а-а-а, — она разочарованно вздохнула и откинулась на спинку стула. — Ну не будь скотиной, Лё-ё-ё-ёшь. Один разочек! Ради меня! Лёша хотел было ещё что-то спросить, но в этот момент в кухню вошёл отец, неся кружку с чаем. Он тяжело опустился на стул, бросил короткий взгляд на дочь. — Всё гадаешь? Ты бы лучше уроки учила, а не в карты играла. — Пап, это не игра, — Саша тут же перешла в оборону и выпрямилась на стуле. — Это древнее знание. Тётя Алиса говорит… — Тётя Алиса, — отец махнул рукой. — Бабка старая, вот и рассказывает всякую хрень, пугая таких как ты. А ты не слушаешь её. — П-а-а-а-а-ап! — Опять вы о картах? — Надежда вытерла руки о полотенце, входя в кухню, и устало вздохнула. — Виктор, оставь дочь в покое. Ребёнок увлекается всяким, что в этом плохого? Лучше, чем в телефоне сидеть или с какими-нибудь… компаниями. — Так она и в телефоне сидит, и в карты играет, — буркнул отец, но тут же смягчился под взглядом жены. — Витя, не будь козлом! — мать повернулась к Алексею и подмигнула ему. — А ты, Лёшенька, хотя бы поддержал сестру. Она очень старается. Все колоды в интернете пересмотрела, даже книги какие-то скачала. — Мам! — Саша покраснела, услышав, как мать начинает за неё заступаться. — Не надо… — Ладно-о-о, — Алексей примирительно поднял руки, сдаваясь. — Если хочешь, погадаешь мне завтра. Но сегодня я спать хочу, сил нет после перелёта. — Правда? Обещаешь? — сестра тут же просияла, вскочила со стула и обежала стол, чтобы повиснуть у него на шее. — Смотри, ты обещал! Я запомнила! — Обещаю, — он рассмеялся и потрепал её по макушке. — А сейчас извините, я в душ и спать. — Договорились! — Саша чмокнула его в щёку и, напевая что-то под нос, убежала в свою комнату. А Алексей поднялся из-за стола, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. «Вот нахуй я согласился…»