Чужие окна

Апрель пришёл с дождями. Снег сошёл за неделю, обнажив серый асфальт, прошлогоднюю листву и горы мусора, которые зима аккуратно припорошила, а весна выставила напоказ. Сигма ненавидел апрель почти так же сильно, как февраль. Слякоть, промокшие кроссовки, вечно мокрый рюкзак. Но теперь был Дазай. И это меняло всё. Они виделись почти каждую ночь. Иногда — каждую. Сигма привозил последний заказ, ехал во двор, садился на лавочку. Дазай спускался через пять-десять минут — в рубашке, в чужом пальто, с сигаретами и пачкой дешёвого печенья. Сидели, молчали, говорили. Иногда до рассвета, иногда всего час — если у Сигмы были силы. Сигма заметил, что Дазай стал выглядеть чуть лучше. Меньше синяков под глазами. Бинты на шее — аккуратнее. Иногда он даже улыбался, когда думал, что Сигма не смотрит. Но Сигма всегда смотрел. Однажды в середине апреля Сигма приехал во двор в час ночи. Окно на третьем этаже горело. Он сел на лавочку, закурил. Ждал. Пять минут, десять, двадцать. Дазай не выходил. Сигма посмотрел на окно — силуэт стоял. Значит, дома. Значит, не забыл. Может, плохо себя чувствует? Может, просто не хочет выходить? На тридцатой минуте Сигма достал телефон. Набрал номер — тот самый, на клочке бумаги. — Да? — голос Дазая звучал глухо, будто из подушки. — Ты чего не идёшь? — спросил Сигма. — Я внизу. — Знаю. — А чего тогда — Сигма запнулся. — Ты не хочешь спускаться? Дазай помолчал. Потом сказал: — Хочу. Но не могу. — Почему? — Потому что… — вздохнул. — Потому что я уже три дня не выходил из квартиры. И боюсь, что если сейчас выйду, то за дверью ничего не будет. Понимаешь? Сигма не понял. Совсем. Но в голосе Дазая было столько тоски, что он не стал спрашивать. — Я поднимусь? — спросил. Тишина. — Поднимайся, — сказал наконец Дазай. — Только ты первый. Я дверь открою. Сигма поднялся по знакомым ступеням — второй подъезд, третий этаж, квартира 47. В нос ударил запах сырости и кошек, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — капустный суп из тридцать пятой, стиральный порошок из сорок второй. Пахло обычной жизнью. Чужой, но жизнью. Дверь открылась не сразу. Сигма услышал за ней шаги, потом звон цепочки, потом щелчок замка. Дазай стоял на пороге. Домашние штаны, растянутый свитер, волосы спутаны. Под глазами — чернота, как в первую их встречу. — Заходи, — сказал он и шагнул в сторону. Сигма переступил порог. Квартира оказалась такой, как он и представлял. Небольшая прихожая с горой обуви, на кухне капает кран, в зале — старый диван с продавленными подушками. На стене — ковёр с узором. На подоконнике — пепельница, полная бычков. И везде — запустение. Не грязь, нет. Грязи не было. Было что-то другое. Будто человек жил здесь, но не присутствовал. Отмечался. Ночевал. Но не жил. Сигма прошёл на кухню. Сесть было некуда — стулья завалены бумагами, на столе гора тарелок. Он сгрёб бумаги на один стул, сел на другой. Дазай стоял у окна, курил, смотрел во двор. — Ты не ел, — сказал Сигма, заметив нетронутую пачку печенья на столе. — Не хотелось. — Три дня? — А ты считаешь? Сигма промолчал. Встал, открыл холодильник. Пусто. Пара яиц, половина буханки хлеба, кетчуп. — Ты живёшь как бомж, — сказал он без осуждения. Констатация факта. — Живу, — согласился Дазай. — Тебе какая разница? — Мне никакой. Но я есть хочу. Он нашёл кастрюлю, налил воды, поставил на плиту. Яйца — в кипяток. Хлеб — в тостер, которого здесь не было, поэтому просто на сухую сковородку. Чай — два пакетика, кружки нашлись в шкафу. Дазай смотрел на всё это с недоумением, как учёный, наблюдающий за опытом. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Потому что я привык за собой ухаживать, — ответил Сигма. — В детдоме не ухаживали. Пришлось научиться. — А меня никто не научил. — Значит, научу. Они ели яйца с поджаренным хлебом, пили чай, молчали. Дазай сидел на табуретке, поджав босые ноги, и смотрел на Сигму так, будто видел впервые. Или будто боялся, что тот исчезнет, если моргнуть. — Хорошо, — сказал Дазай. — Что хорошо? — Ты. Здесь. Еда. Чай. Всё. Сигма кивнул. На душе было странно — спокойно и тревожно одновременно. Спокойно, потому что сидел в тепле, ел, не надо было никуда ехать. Тревожно — потому что это был чужой дом. Его дом. В который его пригласили. — Сигма, — позвал Дазай. — М? — А ты можешь остаться? Не навсегда. Ну… на эту ночь? Сигма посмотрел на часы — половина третьего. Смена закончена, завтра выходной. В общаге Коля будет храпеть до полудня. — Могу, — сказал он. Дазай выдохнул. Глубоко, с каким-то облегчением, будто боялся отказа. — Там диван. Я на полу постелю. — А ты? — Я не сплю. — Мы это обсуждали, — сказал Сигма. — Ложись на диван. Я на полу. — Неудобно же. — А мне удобно. Я на чём попало спать привык. Дазай хотел возразить, но Сигма взял его за руку. Просто взял. Ладонь была холодной, пальцы тонкие, как спички. Дазай замер. Посмотрел на их руки — на свои бледные, на тёмную, курьерскую ладонь Сигмы. — Ты первый, — сказал он тихо, — кто меня касается. Просто так. Не чтобы ударить, не чтобы проверить пульс, не чтобы… Просто так. Сигма не ответил. Сильнее сжал его пальцы. Посидели так минуту. Потом Сигма отпустил, встал, собрал посуду. Помыл. Почистил раковину — она была забита, вода уходила медленно. Нашёл в шкафу плед, постелил на полу. Занавески дёрнул — в комнате стало темно. — Ложись, — сказал Сигма. — А ты? — Я здесь. Дазай лёг на диван — свернулся калачиком, как ребёнок. Сигма на полу — вытянулся на спине, смотрел в потолок, на котором желтело пятно от протечки. — Сигма? — М? — Спой что-нибудь. — Я не умею петь. — Тогда расскажи. — О чём? — О чём хочешь. Сигма помолчал. Потом начал говорить — тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить соседей. Рассказал, как в детдоме воспитательница гладила его по голове перед сном. Всех. И его тоже. Он тогда думал, что это навсегда. А она уволилась через полгода. И больше никто никогда не гладил. — Я бы погладил, — сказал Дазай. — Если бы ты лежал рядом. — А ты лежишь рядом. — Я на диване, ты на полу. Это не рядом. Сигма закрыл глаза. В темноте комнаты, под капающий кран на кухне, под дыхание Дазая, которое постепенно становилось ровнее, он чувствовал себя как будто нашёл место. Не то место, которое искал. Другое. Но своё. — Ты засыпай, — сказал он. — Я не умею засыпать. — Научись. — А ты научишь? — Научу. Тишина. Минута. Другая. Третья. — Сигма? — М? — Спасибо, что пришёл. Сигма улыбнулся в темноту. — Я же сказал. Если ты ждёшь — я прихожу. — А если я перестану ждать? — Тогда я приду и скажу, чтобы ты начинал снова. Дазай засмеялся — тихо, почти беззвучно. И Сигма впервые подумал, что этот смех похож не на треснувшее стекло. А на что-то другое. На ручей. На апрель. На то, что оттаивает после долгой зимы. Сигма уснул первым. Не почувствовал, как Дазай слез с дивана, как сел рядом, как долго смотрел на его лицо. Как поправил сползший плед. Как тихо, осторожно, словно боясь разбудить, коснулся его руки. Не взял за руку — прикоснулся пальцем к ладони. Провёл по линии жизни. — Ты долгая, — прошептал Дазай. — Очень. Сигма спал. И во сне ему снилось, что кто-то держит его за руку. Крепко. Не отпускает. Утром он проснулся на диване. Плед был накрыт сверху. Голова лежала на подушке — одной из двух. Вторая стояла рядом, нетронутая. Дазай сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно. — Ты перенёс меня? — спросил Сигма, садясь. — Нет, — спокойно ответил Дазай. — Это ты летал во сне. У тебя такая способность. — Очень смешно. — Я стараюсь. Сигма потянулся. Спина не болела, шея не затекла. Он спал лучше, чем за последние месяцы. Может, из-за пледа. А может, из-за того, что рядом кто-то дышал. — Ты спал? — спросил он. — Немного. — Сколько? — Час. Но это больше, чем обычно. Сигма кивнул. Встал, прошёл на кухню. Ноги босые — его кроссовки стояли в прихожей. Нашёл вторую кружку, налил чай. Сел напротив Дазая. За окном светало. Солнце ещё не взошло, но небо уже посерело, облака подсвечивались снизу. Воробьи орали на карнизе. Где-то заверещал будильник — соседи просыпались. — Можно я теперь буду иногда приходить? — спросил Сигма. — Не во двор, а сюда? Дазай не ответил. Взял его кружку, отпил глоток. Поставил на место. — Ты и так здесь, — сказал он. — С той ночи, как помахал мне из двора. Сигма посмотрел в окно. С третьего этажа его общага была видна как на ладони — серое здание, облупленная краска, грязный подъезд. Раньше он смотрел на неё и чувствовал пустоту. Дом, в котором он спал, но не жил. Сейчас, глядя из этого окна, с этой кухни, он увидел её по-другому. Не дом. Место, откуда он уходил. И куда возвращался. — Ты чего улыбаешься? — спросил Дазай. — Так, — ответил Сигма. — Весна. Они сидели на кухне, пили чай, смотрели, как встаёт солнце. И никто из них не знал, что это утро станет первым в длинной череде утр, когда они будут просыпаться в одной квартире. Но что-то подсказывало — будет. Потому что чужой дом перестаёт быть чужим, когда в нём есть тот, кто ждёт. А Дазай ждал. Даже когда не говорил об этом.