Чужие окна

Когда Сигма впервые увидел Дазая по-настоящему сломанным. Не тем уставшим человеком у окна, не замерзшим на лавочке, не бледным силуэтом в полумраке кухни. Сломанным. Так, что кости держатся только на привычке дышать. Это случилось в субботу. Сигма не работал, пришёл к Дазаю днём — они договорились накануне, когда Сигма уходил под утро. Дазай сказал: «Приходи завтра, чай попьём». Сказал обычным голосом, почти спокойным. Сигма не почуял подвоха. Ключ — второй, Дазай отдал на прошлой неделе. Сунул в карман куртки, когда Сигма собирался спать: «Потеряешь — убью». Так же, как когда-то отдал номер телефона. Будто не мог сказать прямо: останься, будь здесь, возвращайся. Сигма вошёл в прихожую и понял: что-то не так. Тишина. Не обычная бытовая — капает кран, гудит холодильник. Глубокая, ватная, будто воздух в квартире застыл. На кухне гора посуды — больше обычного. На столе — пустая бутылка из-под водки. Не одна. — Дазай? — позвал Сигма. Ни звука. Он прошёл в зал. Диван пуст, плед скомкан на полу. На подоконнике пепельница полна — окурки торчат плотной стеной, некоторые погасли сами, недокуренные. Рядом — ещё одна бутылка. Тоже пустая. Сердце ёкнуло. Сигма вспомнил все разговоры про бессонницу, про страх уснуть, про «могу не проснуться». Вспомнил, как однажды Дазай обронил: «Есть способы проще, чем ждать, пока само случится». Он тогда сделал вид, что не услышал. Ванная. Дверь прикрыта, не заперта. Сигма толкнул её, готовый к худшему. Дазай сидел на полу, привалившись спиной к стене. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Бинты на руках — он редко их снимал при Сигме — смотаны, под ними виднелись старые шрамы и пара свежих. Неглубоких. Будто пробовал, калибровал боль. — Живой? — спросил Сигма. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел. Дазай моргнул. Повернул голову медленно, как робот с севшей батареей. — Ты пришёл, — сказал. Без удивления. Просто факт. — А ты думал, я не приду? — Я не думал. Я вообще сегодня не думаю. Это опасно — думать. Сигма сел на край ванны. Смотрел на Дазая — на спутанные волосы, на грязную рубашку, на то, как трясутся руки. Пахло от него перегаром, табаком и ещё чем-то кислым, химическим — не аптечным. Сигма знал этот запах. В общаге у Колиного друга случались приходы, и после них пахло так же. — Что ты принял? — спросил Сигма. — А ты фармацевт? — Нет. Я тот, кто будет вытаскивать тебя с пола, если ты не ответишь. Дазай помолчал. Потом сказал: — Колеса. Не знаю какие. Чуя дал. Сказал, успокоят. — Чуя дал тебе наркотики, чтобы успокоиться? — Чуя дал мне то, что я попросил. Чуя не задаёт вопросов. Сигма стиснул зубы. Ему хотелось орать. Хотелось трясти этого человека за плечи, бить, кричать: «Ты что, идиот? Ты вообще понимаешь, что делаешь?» Но он видел расширенные зрачки, видел, как Дазай смотрит сквозь него — туда, куда Сигма не мог заглянуть. — Ты сможешь встать? — спросил он ровно. — Зачем? — Пойдём на кухню. Я чай сделаю. — Не хочу чай. — А хочешь лежать на полу в собственной блевотине? Потому что это случится, если ты сейчас не встанешь. Дазай посмотрел на свои руки. На свежие царапины. Улыбнулся — криво, пьяно, безжизненно. — Какая разница, где лежать, — сказал он. — Везде одно и то же. Сигма не ответил. Просто наклонился, взял Дазая под мышки, поднял. Тот был лёгким — слишком лёгким, как пустая коробка. Не сопротивлялся. Повис на Сигме, как тряпичная кукла. Они прошли в зал. Сигма усадил Дазая на диван, сам пошёл на кухню. Налил воды, нашёл аптечку — обычную, домашнюю, с зелёнкой и бинтами. Вернулся. — Руки давай. Дазай протянул руки. Сигма начал перевязывать — молча, аккуратно, как учили в детдоме на кружке первой помощи. Красные полоски на бледной коже. Старые шрамы — белые, гладкие, некоторые толстые, будто резали глубоко и не один раз. Сигма видел такие только в фильмах. Он не спрашивал. Не сейчас. — Ты злишься, — сказал Дазай. Это был не вопрос. — Нет. — Врёшь. — Я не злюсь, — Сигма закончил с одной рукой, взялся за другую. — Я боюсь. Дазай удивлённо поднял бровь — первое живое движение за весь вечер. — Ты? Боишься? — Я боюсь, что однажды приду, а ты не откроешь. Или откроешь, но будешь уже не здесь. Или здесь, но такой, что скорую вызывать поздно. Я боюсь, что ты — единственный человек, который на меня смотрит, — просто исчезнешь, потому что тебе надоело мучиться. Дазай смотрел на него. Глаза постепенно фокусировались, возвращались из того никуда, куда его утащили «колеса» и водка. — А ты, — сказал он медленно, — ты не исчезнешь? — Я не обещаю. Но я попробую. Этого «попробую» хватило, чтобы Дазай закрыл глаза. Не потерял сознание — просто закрыл. Сигма закончил с бинтами, убрал аптечку. Принёс воды, заставил выпить. Дазай пил послушно, как ребёнок. — Ложись, — сказал Сигма. — Не усну. — Ложись хотя бы. Дазай лёг. Сигма укрыл его пледом, сел рядом на край дивана. Не уходил. Смотрел, как медленно, с провалами, выравнивается дыхание. Как пальцы перестают дрожать. — Сигма, — прошептал Дазай, уже проваливаясь. — М? — Ты не бойся. Я пока не собираюсь. — А когда соберёшься? — Тогда ты узнаешь первым. Сигма не понял, было это обещанием или угрозой. Не стал спрашивать. Он просидел рядом три часа. Когда Дазай уснул — по-настоящему, с ровным дыханием и расслабленным лицом, — Сигма встал. Прошёл на кухню. Собрал бутылки — пять штук, разнокалиберных. Выкинул в мусорку под раковиной, но потом подумал и вынес в мусоропровод. Убрал со стола. Помыл посуду. Нашёл в тумбочке ещё одну пачку «колес» — в блистере, непочатом. Подержал в руке. Посмотрел. Положил обратно. Не его выбор. Не его тело. Не его решение. Но когда он вернулся в зал, то забрал блистер из тумбочки и сунул в карман своей куртки. Если Дазай решит их искать — Сигма отдаст. Если спросит — ответит. Не украл. Перенёс. Из поля зрения — подальше от этих рук, которые и так держатся на ниточке. К вечеру Дазай проснулся. Выглядел паршиво — помятый, с красными глазами, с больной головой (Сигма дал таблетку, обычную, из аптечки). Сидел на диване, пил крепкий чай, смотрел в окно. — Ты всё убрал, — сказал он. — Да. — Спасибо. — Не за что. — Ты злишься. Теперь точно злишься. Сигма сел напротив. Посмотрел на Дазая долгим взглядом — тем самым, которым смотрел на его силуэт из окна общаги. Когда не говорил, а просто видел. — Я не злюсь, — сказал он наконец. — Я понимаю. Не твой выбор, может. Или твой, но я не вправе его оценивать. Я просто… я просто буду рядом. Пока могу. А если не смогу — уйду. Но ты об этом не узнаешь, потому что я сначала скажу. — Скажешь что? — Что ты не один. Даже когда кажется, что никого нет. Даже когда ты стоишь у окна и смотришь в пустоту. Я там был. За стеклом. Теперь я здесь. Дазай долго молчал. Потом спросил тихо: — Ты останешься сегодня? — Ночуешь? — Ночуй. Сигма кивнул. Ночью он снова спал на полу — Дазай не разрешал себе лезть на диван, боялся спугнуть. Но под утро Дазай сполз с дивана, лёг рядом. Не прикасался. Просто дышал в спину Сигме. — Сигма, — прошептал в темноту. — М? — Я не умею просить о помощи. Но если я когда-нибудь попрошу — ты откажешь? — Нет. — Почему? — Потому что ты — единственный, кто попросит меня о помощи за всю мою жизнь. Остальным было всё равно. Дазай положил ладонь на его плечо. Легко-легко, будто боялся, что Сигма исчезнет. Или что сам исчезнет, если не к чему прикоснуться. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он. — Я странный человек, — ответил Сигма. — Я тоже. Дазай улыбнулся в темноту. Сигма не видел — но почувствовал. Как почувствовал, что тот наконец-то выдохнул. Не отпустил боль, не забыл про пустоту внутри. Просто — выдохнул. И заснул. Рука на плече осталась. Сигма не шевелился до утра.