Amerika ist wunderbar

— Почему ты ей не сказал, что знаешь? — Никита спросил тихо, будто боялся, что голос разобьёт хрупкое молчание между ними. Киркоров медленно поднял взгляд. Его глаза были мокрыми, но слёзы уже не текли — будто внутри всё пересохло. — А что я должен был ей сказать, Никита? Что знаю что? Что какой-то ублюдок воспользовался моей дочерью в туалете, пока я занимался самоедством и кормил её дорогими подарками вместо внимания? Чтобы она ещё и с няней перестала разговаривать? Чтобы вообще замкнулась в себе? А я потерял бы её окончательно. Он резко выдохнул, пальцы вцепились в край стола. — У нас уже ничего не осталось. Ни семьи, ни доверия. Только это… притворство. Где я делаю вид, что ничего не знаю. А она — что ничего не случилось. Голос Филиппа срывался на хрип, будто его глотку кто-то натёр наждаком. — Один неверный шаг — и она просто сломается окончательно. Я… я должен был следить. Должен был контролировать. Но я был слишком занят тем, что рыдал над фотографиями отца и ненавидел себя за то, что не успел сказать ему… Киркоров резко замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — У нас всё хорошо, — горько усмехнулся он. — Прекрасно, вообще-то. Она учится, я гастролирую. Иногда даже ужинаем вместе. Только вот… Его пальцы нервно постукивали по стеклянной столешнице, оставляя жирные отпечатки. — Время идёт, а она до сих пор вздрагивает, когда кто-то неожиданно входит в комнату. До сих пор зачем-то стирает историю переписки. А я… я не нахожу в себе сил признаться, что знаю. Легче жить в этом вранье, Никита. Гораздо легче. Пресняков вдруг почувствовал острую необходимость обнять этого огромного, сломленного человека, такого нелепого в своём барском халате с вышитыми инициалами, но такого чувствительного и ранимого внутри. Тело Никиты двигалось само — шаг вперёд, руки раскрываются, и прежде чем он успел подумать, он уже втянул Филиппа в объятия, прижав к себе так крепко, будто пытался склеить разбитую вазу голыми руками. Киркоров замер на секунду, напрягшись всем телом, а потом обмяк, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты бы сводил её к психологу, — прошептал Пресняков, чувствуя, как горячие капли пропитывают ткань его футболки. — Не-е-ет, — Филипп выдохнул резко, выкручиваясь из объятий Никиты, будто его облили кипятком. Он отшатнулся на два шага, выпрямился во все свои два метра роста, поправил халат с королевской невозмутимостью, но пальцы продолжали мелко дрожать. — Ты что, с ума сошёл? Какие психологи? Сериалов пересмотрел? Мы в России живём, а не в голливудской драме! Прогрессивный миллениал Никита, который привык решать свои ментальные проблемы в кресле у психотерпевта, закусил губу, наблюдая, как взрослый мужчина перед ним буквально съёживается от одной только мысли о специалисте. Филипп кружил по кухне, как раненый медведь, то хватая бутылку минералки, то с силой ставя её обратно, оставляя мокрые кольца на мраморе стола. — Ах да, конечно, — Никита намеренно растянул слова, скрестив руки на груди, — в России же никто не ходит к психологам. Все сидят, бухают и ждут, когда само рассосётся. Он наблюдал, как Филипп резко замирает у окна, спиной к нему, плечи напряжены до дрожи. — И как, рассосалось? Твой национальный метод «авось пронесёт» уже лет сорок работает, да? Киркоров резко обернулся, лицо исказила гримаса ярости, но в глазах — только страх. — Ты ничего не понимаешь! — голос сорвался на крик, тут же перешедший в шёпот. — У тебя даже своих детей нет… Он закусил губу, ярость тут же сменилась раскаянием, но слова уже нельзя было забрать назад. Филипп провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть эту вспышку. — Я… извини. Это было низко. Надеюсь, когда у тебя будут дети — они никогда не окажутся в такой ситуации. Никита медленно кивнул, не обижаясь — он видел, как этот страх пожирал Филиппа изнутри. Киркоров снова заходил по кухне, нервно перебирая пальцами по крышке бутылки. — Знаешь, я… я как-то пытался. С психологиней. Народный артист гордо назвал словом «пытался» те три сеанса, где он вальяжно развалившись на кушетке, рассказывал молоденькой специалистке с дипломом из Швейцарии, как правильно его лечить, ведь как известно — Филипп был не только певцом, но и акушером-гинекологом, балетмейстером, стоматологом, переводчиком с иврита на испанский и разумеется — психоаналитиком, разбирающимся в людях лучше самой сисястой Фрейды. Она, конечно, попыталась было копать — наивная дурочка. Спрашивала про детство, про родителей, про страх одиночества. А он тем временем уже осознал, что она чертовски хороша собой, если не считать этих глупых круглых очков и этого дурацкого блокнота, куда она что-то записывала вместо того, чтобы просто восхищаться его харизмой. — Филипп Бедросович, расскажите о ваших отношениях с матерью, — говорила она, а он уже прикидывал, как бы развести её на терапевтический массаж с элементами телесной терапии — красиво назвать, чтобы не пугалась сразу, как только он достанет член. Никита усмехнулся, скрестив руки на груди: — И что, помогло? Вылечился? Филипп крутанул бутылку в руках, уголки его губ дёрнулись в кривой ухмылке: — Скорее излечился от желания ходить к психо-олухам. После третьего сеанса мы… Киркоров сделал отчётливый жест, ударив несколько раз ладонью одной руки по сжатому кулаку другой. — …устроили терапию по-киркоровски. Я её отъебал до потери пульса прямо на кушетке, пока она не успела оттрахать мне мозг. Она так орала, что коллеги в коридоре думали, что мы практикуем метод Артура Янова — катарсис через крик. Никита приподнял бровь, но не смог скрыть усмешку. — Значит, вместо того чтобы напрячься и разобраться в своих проблемах, ты просто засунул их поглубже в очередную бабу? Он не мог удержаться от сарказма, хотя понимал — перед ним стоял человек, которого собственные демоны уже почти добили, а душевные раны гноились годами. Филипп неожиданно рассмеялся — низкий, хриплый смех, который, казалось, вырвался прямо из глубины его лёгких. — Да, Никитушка, именно так. Всё, что мне нужно — это засунуть проблемы поглубже. Он шагнул вперёд, внезапно оживившись, и схватил Никиту за подбородок, впиваясь взглядом в его стальные глаза. — Но раз уж ты такой сердобольный, может, я в тебя сегодня спущу всю свою тревогу? А? Никита почувствовал, как по его спине пробежал разряд — половина от неожиданности, половина от того, как быстро Киркоров переключился с состояния раздавленного грехами отца на привычную роль блядуна короля-соблазнителя. Он даже не успел моргнуть, как пальцы Филиппа уже впились в его челюсть, а горячее дыхание, смешанное с запахом печенья и перегара после вчерашней ночи, обожгло его губы. — Обещаю, буду нежным сегодня, — прошептал Киркоров, его нелепые усы в форме подковы щекотали шею Никиты, а губы скользили по ключице, оставляя влажные следы. — Филяй, я тебе умоляю, — Пресняков закатил глаза, но его пальцы уже впивались в седые волосы народного артиста, — побрейся. Я не могу тебя воспринимать всерьёз, когда ты выглядишь как Тарас Бульба. Киркоров расхохотался, отстранился и пригладил передние пряди в торчащий чуб, намеренно утрируя образ: — А ведь сравнение лестное! — он провёл рукой вниз по животу, — и сабля у меня под стать донским казакам. Поворотись-ка, сынку! Никита застонал, но позволил перевернуть себя лицом к спинке дивана, чувствуя, как Филипп впивается зубами в его лопатку сквозь ткань футболки, одновременно с этим расстёгивая его джинсы одной рукой и освобождая себя от халата другой. Он терпеливо растягивал Никиту пальцами, целовал, шептал ему в ухо что-то грязное, но при этом невероятно заботливое, будто хотел заместить весь тот ужас, который только что вывалил на него в виде исповеди чем-то прямо противоположным — теплом, безопасностью, даже неким натужным юморком. — Расслабься, золотце, не напрягай попу, — Филипп прикусил его мочку уха, одновременно подкладывая подушку под Никитины бёдра. — Сейчас я медленно войду, а ты дыши, как рожающая гейша. Глубоко… и с придыханием. Его член, уже смазанный и горячий, погрузился в Никиту с мучительной неспешностью, будто Киркоров боялся что-то сломать. — Вот так, Никитос, ты молодец. О, господи, ты тугой, как бюджет Минкульта… Войдя в ритм, Филипп внезапно вспомнил про своё сходство с героем исторической повести Гоголя и с хриплым смешком затянул: — Ойся ты, ойся! Ты меня не бойся! — толкаясь в Никиту так, будто скакал на невидимом коне. Сцена выглядела настолько сюрреалистично, что новый муж Аллы Борисовны мог бы выступать с этим номером в толерантной Европе, пересказывая россиянам, как Киркоров, вообразивший себя новым Тарасом Бульбой, лишает анальной невинности внука Пугачёвой под народные мотивы. — Филипп, ты совсем ебнулся? — прохрипел Никита, но скорее от смеха, чем от боли, когда народный артист резко вогнал в него свой член по самые яйца, сменив репертуар с казачьих песен на творчество Валерия Кураса. — Есть ещё порох в пороховницах! — рявкнул Киркоров крылатую цитату, сопровождая следующую серию мощных толчков пародийной строчкой: — Есть ещё ягоды в ягодицах! — и шлепком, от которого вспыхнуло красное пятно на бедре Никиты. Тот, не выдержав, расхохотался, уткнувшись лицом в подушку. Его собственный член скользил по шершавому чехлу диванного валика, оставляя влажные следы, пока он, имитируя казачий говор, орал в такт движениям Филиппа: — Есть ещё, батько! Не гнётся ещё казак! Киркоров внезапно замедлился, одной рукой фиксируя Никиту за бедро, а другой обхватывая его член снизу, синхронизируя движения так, чтобы каждый толчок совпадал с ритмичным сжатием ладони. — Терпи, казак, — атаманом будешь, — хрипло прошептал он, чувствуя, как тело под ним готовится к разрядке, — вместе кончим, понял? Никита застонал, но кивнул, уперевшись лбом в подлокотник, мышцы Киркорова уже дрожали от нарастающего напряжения, но он намеренно сдерживал себя, растягивая момент, будто боялся, что после кульминации снова вернётся та тяжесть, от которой только что сбежал через абсурд и плоть. — Вот и хорошо, вот и ладно, — пробормотал Киркоров и резко сменил угол, наклонившись так, что его губы почти касались Никитиного уха, а грудь прижималась к его спине, заставляя кожу слипаться от пота. — Считай: раз… два… и — Он не успел договорить. Пресняков выгнулся, крича сквозь стиснутые зубы что-то невнятное про «чёртову казачью шашку», а Киркоров, захлёбываясь смехом и стоном одновременно, впился зубами ему в плечо, завершая последний рывок и заполняя Никиту горячей пульсацией.