Amerika ist wunderbar

Филипп отстранился, провожая взглядом каплю спермы, скатившуюся по внутренней стороне Никитиного бедра, и вдруг осознал, что опять чувствует себя пустым. Не в том изматывающем, но знакомом смысле, когда хочется напиться или закопаться в очередную случайную связь — а в странном, непривычном состоянии, будто все его демоны ненадолго притихли, уступив место чему-то тёплому и тяжёлому в груди. — Лежи, я принесу салфетки, — пробормотал он, поправляя халат и чувствуя, как Никита ослабевшей рукой тянет его обратно. Филипп обернулся — Пресняков лежал лицом вниз, сжав зубы, одна щека прилипла к подушке, волосы растрепались по лбу, на глазах блестело что-то подозрительно похожее на влагу. — Не надо. Останься, — Никита с улыбкой выдавил из себя. Киркоров замер, обещание «быть нежным» он не сдержал, войдя в роль кошевого атамана, а теперь смотрел на красные следы на бёдрах Никиты — отпечатки его пальцев. — Больно? — спросил он, присаживаясь на край дивана и проводя рукой по Никитиной спине. Тот отвернулся, но Филипп поймал его за подбородок, заставив встретиться взглядом. — Мальчик мой, с жопой шутки плохи. Это я тебе как опытный пидор говорю, — он нарочито грубо шлёпнул его по ягодице, прежде чем оценить состояние «входных ворот» и проверить пальцем на наличие крови. — Жить будешь, — заключил он, но внутренне сжался, видя лёгкие трещины. Филипп поднялся, тяжело вздохнул и пошёл в ванную, где в шкафчике за бутылкой ополаскивателя для рта скрывался тюбик крема с аллантоином. Срок годности уже вышел, но альтернатив в доме не было — этот крем он покупал для Максима два года назад, когда разнёс ему «нижний этаж», срываясь на любовнике за сорванные концерты и урезанное эфирное время из-за посещения клуба «Мутабор». Потом, конечно, извинялся по-царски — устроил вертолётную прогулку над Нью-Йорком, как Кристиан Грей в «50 оттенках», пытаясь загладить вину, прокатив его на «Чарли Танго» и накормив устрицами в ресторане на крыше. Киркоров с усмешкой вспомнил, как Макс тогда беззаботно фотографировал всё в инстаграм, а сам Филипп думал только о том, как подло страна организовала травлю артистов, сделав из них громоотвод для народного гнева, отвлекая внимание от реальных проблем в обществе на «зажравшихся звёзд», которые «пируют во время чумы». И всё это — при том, что «зажраться» он не давал себе ни разу, даже когда мог, оставаясь верным себе и своей публике, платя налоги и поддерживая власть, которая его же и предала. Ведь куда бы он ни поехал — всегда возвращался домой, в Россию, к своим людям, к своим поклонникам, к своей семье. На своих концертах он работал на износ, выжимая из себя все соки, потому что считал — артист должен отдавать себя зрителю полностью, без остатка. И свой гражданский долг он выполнял исправно — тысячи людей были благодарны ему за тёплые концерты, когда они могли забыть на время о проблемах и просто наслаждаться музыкой и шоу, а потом внезапно вспомнить, что жизнь — это не только работа и быт, но и что-то большее, светлое и прекрасное. Ванна наполнялась медленно, с тихим журчанием, пока Филипп растирал крем между пальцами, ощущая его прохладную текстуру. Он вернулся к Никите, который лежал на диване в нелепой позе — одна нога свешивалась на пол, другая согнута в колене, подчёркивая красноватые следы на внутренней стороне бедра. — Не двигайся, — приказал Киркоров, садясь рядом и нанося крем лёгкими круговыми движениями. Никита зашипел от холода, но тут же расслабился под его пальцами. Филипп заметил, как тот стиснул зубы, когда крем попал на более чувствительные участки, и намеренно замедлил движения, смешивая заботу с едва уловимой насмешкой: — Никитос, ты у меня теперь как коллекционная фарфоровая статуэтка — трещинки золотом заливать будем. Кинцуги называется. Никита хмыкнул, не открывая глаз: — Ты бы сам сначала склеился, прежде чем других ремонтировать. Филипп замер с пальцами на его бедре — крем уже впитался, но следы от его рук остались багровыми полосами на бледной коже. — Я и склеиваюсь, — пробормотал он, вытирая руки о халат, — Каждый раз разбиваясь в дребезги, думаю, что в этот раз точно не справлюсь, не выдержу… А потом снова встаю и леплю из осколков новую версию себя. Щедро поливая золотым лаком трещины. Он провёл пальцем по Никитиной татуировке часов на предплечье — циферблат, где стрелки застыли во времени. — И становлюсь только сильнее. Мои шрамы — мои украшения, напоминание мне о том, через какое дерьмо я прошёл и остался не сломленным. Вода в ванной уже почти переливалась через край, когда они наконец добрались до неё. Киркоров первым шагнул в почти обжигающую воду, потянув Никиту за руку. Тот вошёл осторожно, морщась от контраста температуры и жжения в определённых местах. Филипп усадил его между своих ног, спиной к своей груди, и тут же обхватил руками, прижимая к себе так, словно боялся, что если ослабит хватку — Никита растворится в воде. — Прилетай ко мне на концерты в Москву, — вдруг сказал он, целуя мокрый затылок Никиты, — Ты же соскучился по России, по людям… Я такое шоу сделал — ты обосрёшься. Все лучшие песни собрал. Никита засмеялся, но тут же замолчал, будто поймал себя на мысли. Он провёл рукой по воде, наблюдая, как его пальцы оставляют след в пене. — Ты знаешь, что я не могу просто так вернуться, — ответил он тихо, — Как я там буду? Кем? Пушечным мясом для новостных лент? Или реальным мясом, которое отправят в окопы траншеи рыть за все грехи семьи? Показать всем — вот он, внук Пугачёвой, теперь служит Родине, приполз на коленях. Киркоров сжал его сильнее, чувствуя, как напряглось тело Никиты. — Ты думаешь, я тебя брошу? — прошептал он в его ухо, — Ты что, забыл, кто мы? Мы достанем тебе бронь хоть с Луны. Хоть с Марса. Полетели и я буду твоим плащом… Никита резко повернулся к нему в воде, брызги хлопнули по кафелю. — Ты серьёзно? Бронь? — голос его сорвался на хриплый смешок. — Что же ты раньше-то не достал её для себя, когда тебя на Донбасс отправили извиняться и перед солдатами песни петь, перед калеками на колясках «Если хочешь идти — иди» выводить? Или ты думаешь, тебя больше не позовут? Он провёл мокрой ладонью по лицу Филиппа, смывая с него маску уверенности. — Ты же знаешь, как это работает. Первым призовут меня — внука предательницы. Потом тебя — певца, который уехал отдыхать в Америку, вместо курортов Краснодарского края. И будем рыть эти чёртовы траншеи вместе, а ты мне будешь шептать, что это кинцуги, японская философия… Когда нас артобстрелом накроет, золотом трещины зальём… Киркоров схватил его запястье — на этот раз не в порыве страсти, а с внезапной яростью. — Не смей! — его голос ударил по стенам ванной комнаты, эхом отскочив от кафеля. — Не надо мне напоминать, где я был и что пел. Ты думаешь, я забыл их глаза? Эти пустые взгляды парней, которым оторвало ноги? Я до сих пор слышу запах бинтов и антисептика в тех палатах! Он резко выдохнул, ослабляя хватку, но не отпуская Никиту. — Но я не мог отказаться. Ты понимаешь? Не мог. Это был уговор. Я пою на Донбассе. Они возвращают меня в эфиры и дают зелёный свет новым проектам. И да, я продался. Но не потому что хотел. А потому что… не мог иначе. Они бы просто… стёрли меня. А мне нужно было остаться на плаву. Петь. Быть видимым. Это моя жизнь, понимаешь? Это моя профессия — стоять на сцене и дарить людям радость, даже если самому хочется лечь и умереть. Никита замолчал. Вода остывала, пена медленно опадала. Он видел, как дрожат пальцы Филиппа на его руке. — Ты наш герой, Филипп Бедросович, — произнес он наконец, но без привычной язвительности. — Настоящий герой российского шоу-бизнеса. Мог бы свалить, как многие. Но ты остался. И поёшь. И улыбаешься. И даже в тур по городам России поедешь. Это же надо так любить свою страну... Или так ненавидеть себя. Киркоров закусил губу. Он провёл пальцами по мокрым волосам, скрывая дрожь в руках. — Я не герой, — прошептал он, вытирая лицо. — Я просто артист. Это моя работа. Я делаю то, что люблю и то, что умею. Даже если мне самому от этого больно. Что я буду делать без сцены? Без этих огней, без толпы? Я умру, Никита. Зачем мне Америка, если тут я никто? В России я поп-король, а здесь — просто старый певец с акцентом, который поёт в ресторанах для эмигрантов и на корпоративах для богатых русских. Я люблю свою публику в России всей душой. Даже если мне приходится платить за это своей свободой… Никита откинулся на холодный кафель, закрывая глаза. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он после паузы. — Я всегда думал, что ты просто продажный шут, который готов на всё ради денег. Проститутка в блёстках. А оказывается, ты… честный продажный шут. Готовый на всё ради музыки. Почти романтично. Я бы тоже хотел вернуться в Россию, где можно было бы просто быть певцом. А не символом чего-то. Вода остывала, но Киркоров не двигался, чувствуя, как капли стекают по его вискам. — Ты ещё вернёшься, — сказал он твёрдо, хотя сам не верил в свои слова. — Не в этот год, так в следующий, дай Бог. Всё закончится. И в России опять будет телеграмм без ВПН, и Макдональдс вернётся, и мы с тобой опять пойдём в «Центральную станцию» смотреть драг-квинов… Он усмехнулся, самому себе, этой наивной надежде, хотя точно знал — ничего уже не будет по-старому. Но он продолжал: — А на юбилей — прости, Никитушка, но ты обязан прилететь. Шестьдесят лет — это же не шутки. Я тебя жду. Иначе кому я свой концерт показывать буду? Максиму и его братанам, что ли? У меня и так невесёлый юбилей — половина гостей либо умерла, либо в эмиграции. Прилетай, а? Хоть инкогнито. Я тебе бронь у самого Андрея Рэмовича, министра обороны, лично организую, билеты, машину. Всё. Ты только скажи «да». Филипп закрыл глаза, представляя световую пушку, бьющую в купол концертного зала — шестидесятиметровый золотой занавес, распадающийся на тысячи лепестков под аккорды «Жестокая любовь». Он уже знал, что закажет в Шанхае двадцать тонн конфетти в форме своих инициалов, а из Берлина привезёт систему 3D-проекций, которая превратит сцену в водопад из хрустальных слёз. Пусть говорят — «стареющий клоун», но он сделает шоу, после которого даже ненавистники будут рыдать в подушках от зависти. Костюмы? Тридцать семь комплектов: от белоснежного фрака с перьями фламинго до скафандра, расшитого кристаллами Сваровски, который замигает в такт его сердцу. Танцы? Он выпишет из Лас-Вегаса хореографа, научившего Майкла Джексона зависать в воздухе на три секунды дольше физики. Все будут летать — он сам, бэк-вокалистки, даже рояль взлетит над оркестровой ямой как пьяный ангел. Пиротехника? Сожжёт полсцены — и чёрт с ним, с бюджетом. А финал?... На финал он выйдет в простых джинсах и чёрной футболке, смахнёт грим рукой и споёт «Я эту жизнь тебе отдам» а капелла, стоя на краю сцены босиком — и рухнет в зал, как падающая звезда, в объятия поклонников, которые разорвут его на части от любви. Никита фыркнул, но не стал вытаскивать Филиппа из грёз. Он поднял мокрую руку из воды и провёл пальцами по губам Киркорова, словно пытаясь стереть ту наивную уверенность, с которой тот говорил о будущем. — Ты знаешь, что никто не вернёт Макдональдс, да? — пробормотал он, но тут же смягчился, увидев, как дрогнули ресницы Филиппа, который, видимо, мечтал увидеть в меню снова биг-мак, а не биг-хит. — Ладно. Не важно. Прилечу я на твои шестьдесят. Он замолчал, представив Москву, которую не видел больше трёх лет — снежные улицы, запах борща из открытых окон столовых, голоса прохожих, ругающихся матом так естественно, будто это и есть настоящий русский язык. Киркоров замер, словно боялся спугнуть этот момент. Вода остывала, но он не шевелился, следя за тем, как Никита закрывает глаза и рисует в голове их будущую встречу: — Мы поедем на метро, как нормальные люди, а не на этих твоих бронированных гробинах. Я хочу снова толкнуться в час пик, услышать, как бабушка ругает подростков за то, что те не уступают место. А потом… потом мы пойдём в «Пушкин», закажем борщ и селёдку под шубой. Ты будешь ныть, что в ресторане пересолено, а я буду смеяться и говорить, что это и есть настоящий вкус России — пересоленный, переперченный, но свой. Никита вдруг засмеялся, резко открывая глаза. — Боже, я даже по бородинскому хлебу скучаю! Настоящему, а не этой картонной подделке из «русского магазина» на Брайтоне. Представляешь, я проснусь утром, ты притащишь мне кофе из «Шоколадницы» — да, даже эту бурду я готова пить — а потом мы… Он замолчал, внезапно осознав абсурдность мечтаний. Киркоров почувствовал, как пальцы Никиты сжимают его руку под водой. — Мы возьмём такси — нет, блять, именно «Яндекс.Go», как раньше — и поедем в «ГУМ». Ты будешь ныть, что тебя узнали, а я… я буду стоять у витрины с советским мороженым в вафельных стаканчиках и плакать, как дурак. Потом купим мешок «Красного Октября» и объедимся, пока тебя не вырвет от переедания… Голос Никиты сорвался, он резко отвернулся, скрывая, как губы его дрожат. Филипп притянул его ближе, целуя мокрые ресницы, солёные от слёз или воды — он уже не разбирал. — Всё это будет, — прошептал он, прижимая ладонь к щеке Никиты. — Я обещаю. Мы проедемся на метро, купим тебе тот самый бородинский хлеб и конфет «Мишка на Севере»… А потом мы устроим марафон советских фильмов. Как в старые добрые. Ты будешь смеяться над тем, как в «Иронии судьбы» герои пьют шампанское из гранёных стаканов, а я буду цитировать наизусть все реплики Гурченко из «Любовь и голуби». Никита закатил глаза, но пальцы его непроизвольно сжали плечо Киркорова, будто пытаясь удержать этот миг надежды как можно дольше. — Ты ещё и «Карнавальную ночь» включишь, да? — прошептал он, вдруг представляя, как они сидят перед телевизором в доме Киркорова, а за окном — московская метель, такая же, как в детстве. — Конечно, — ответил Филипп, прижимая губы к его виску, — и обязательно выпьем под неё водочки с маринованными огурчиками. Он произнёс это с такой неподдельной искренностью, что Никита невольно рассмеялся, представив Киркорова в его «домашней» ипостаси — в выцветших трениках, с расстёгнутой рубашкой и бутербродом с селёдкой в руках. — Ладно, романтик, — сказал он, лёгким движением стряхивая капли воды с ресниц, — а сейчас, ради всего святого, иди побрейся наконец. Ты похож на старого кота, который только что выиграл конкурс на самую потрёпанную морду.