Sympathy is a knife

Макс Ферстаппен в этой жизни ненавидит три вещи: тупость, медлительность и чрезмерную вежливость. С первыми двумя он сталкивается ежедневно в своем отделении травматологии, а вот с третьей ему еще предстояло познакомиться. Как только двери в приемное отделение открываются, его встречает шум. Шум голосов, звонков на регистратуре, каталок, разбирательств между пациентами, дикого смеха в ординаторской с утра пораньше. Конечно, Ландо. Этот звук он узнает из тысячи с закрытыми глазами. Заглядывая в ординаторскую, Ферстаппен видит двух своих интернов — Оскара и Ландо. Надевая чистый халат на ходу, он спрашивает, даже не здороваясь: — Где Шарль? Ландо отрывается от заполнения медицинской карты, а Оскар лишь чуть поднимает бровь, отодвигая справочник. Оба интерна переглядываются, зная, что Макс ищет Шарля исключительно поговорить. Леклер действует на Макса как легкое седативное внутривенно, приземляя его с утра пораньше. Ландо чуть почесывает затылок, вспоминая, где в последний раз видел спокойного анестезиолога, и отвечает: — Он уже час на операции, по-моему, они закончат через двадцать минут. Септопластика. Макс кивает, удовлетворенный ответом, и выходит из комнаты. В коридоре его уже поджидает Феттель, держа в руках всего пару бумаг. Макс ненавидит, что Себ слишком мудрый и переспорить его практически невозможно. — Здравствуй, Макс. В двенадцать собираемся в холле. Мне надо всем кое-кого представить. Макс устало закатывает глаза и включает режим бурчания, который Себастьян за эти годы видел миллион раз. — Опять спонсоры? Себ, я не умею им улыбаться. Если они опять хотят спихнуть нам бесполезное барахло, я их по головке не поглажу. — Нет, Макс, — легкая улыбка касается губ главы больницы. — Новый хирург, из Лондона. Одна из лучших больниц в Великобритании, между прочим. Больница Святого Матфея в Уайтчепеле. Сможешь изобразить вежливость? — Что он забыл в Роттердаме? — спрашивает Макс, игнорируя вопрос Феттеля. — Я не знаю, честно. Может, устал от лондонской бюрократии? Главное одно: у него идеальное резюме, это ценный кадр, и я его не упущу. Возвращаясь к вопросу, — в глазах Себа засияли искорки, — клянешься быть хорошим? — Клянусь, — абсолютно пусто говорит Макс, скрещивая пальцы за спиной. — Вот и славно, — Себастьян два раза хлопает его по плечу и уходит. Не разворачиваясь, он говорит: — И не скрещивай пальцы, Макс, ты же не ребенок! Макс шумно вздыхает.

***

В столовой не менее оживленно, чем в коридорах или в палатах. Шарль неторопливо ест салат, запивая изредка соком. Макс за пару минут уже уничтожил порцию пасты, выпил кофе, а теперь сидит, скрестив руки на груди, пялится в чужую тарелку и барабанит под столом своей ногой. — Слишком громко думаешь, Макс, — говорит Шарль, на секунду отрываясь от трапезы. — Выкладывай, что у тебя. — Ты бы променял лучшую клинику, скажем... в Монако, на среднюю больницу в Роттердаме? — При всем моем альтруизме — никогда в жизни, — также спокойно отвечает Шарль, отправляя помидорку черри из салата в рот. — Ты стал философом? На тебя не похоже. — Себ сказал в 12 выстроит нас всех знакомить с новым хирургом. — А... — озаряется Шарль, вытирая рот салфеткой. — Ну, да. Джордж Расселл, все уже знают, что он приедет. Макс хмурит брови, в его голове явно не вяжется, почему он узнает информацию последним. — Если бы ты не отключал уведомления в общем чате, то тоже бы знал, — отвечает на немой вопрос Макса монегаск. Макс лениво пожимает плечами и тараторит: — Шарль, там в общей группе сплошной винегрет. Первое сообщение — кто может подменить в ночную смену на праздники. Сразу же следом — Себ с его экологичными инициативами. Потом — кто написал в туалете «кардиолог — козел». Там как-то в этом спаме не увидишь загадочного Джорджа Расселла. — Новые знакомства — это не всегда плохо. Может, вы споетесь, как когда-то с Дэниелом. — Это не самый лучший пример дружбы, Шарль. Шарль прикладывает руку к сердцу, изображая драматическую грусть, но плечи его подрагивают: — О, да, бедные парни тридцати лет, не могли мириться с характерами друг друга. Потом один перевелся в терапию, и теперь ты глава трона травматологии. Так печально, что слезу пустить хочется. — У меня обход, — тут же резко обрубает Макс, забирает поднос с тарелкой и чашкой и уходит. Шарль смотрит вслед, на чужие, чуть закаменевшие плечи и думает: «Всегда у него обход, когда тема неприятная».

***

Первое, что отмечает Макс, когда видит рядом с Себом Джорджа Расселла, — это рост. Серьезно, при всей своей холености и виде, словно с обложки журнала, первое, что бросается в глаза, — это бесконечно длинные ноги. И по тому, как прямо стоит этот британец, он не стесняется, а воспринимает это как неотъемлемый параметр. Феттель по очереди представляет персонал, начиная с медсестер и медбратьев. Макс видит, как старшая медсестра уже успевает чуть поправить складку на рубашке Джорджа, явно заигрывая. На это Макс вновь закатывает глаза. Джордж слушает Себастьяна внимательно, чуть наклонив голову. Руки за спиной, ноги плотно друг к другу. Дэниел радостно хлопает его по плечу, Ландо уже по-братски обнимает, говоря что-то про «общие британские корни», хотя наполовину бельгиец. Оскар просто желает удачи, один раз уверенно кивнув. С Шарлем они обмениваются парой слов, анестезиолог одаривает его фирменной улыбкой, при которой чуть видна ямочка на щеке. Макс делает шаг вперед, чтобы тоже представиться. До этого он стоял в стороне, оценивая «угрозу» с другого угла. Пять минут назад Макс накладывал гипс, и на руках осталась легкая, почти незаметная белая крошка. Быстро вытерев ладонь о халат, он протягивает руку и говорит: — Макс Ферстаппен, главный травматолог. И тут происходит то, от чего Макс взбесится на следующие несколько дней. Джордж смотрит на вытянутую ладонь Макса, чуть хмурит брови, видя остаток чего-то белого на пальце, и не пожимает руку в ответ. Все, что достается Максу, это: — Приятно познакомиться. Джордж Расселл. Хирург. И кивок. Будто руки Макса не существовало, будто Макс идиот, который решил, что достоин рукопожатия от специалиста из Лондона. Макс тут же убирает руки в карманы джинсов. И возвращается к своим пациентам.

***

Макс любил операции за тишину. В травматологическом отделении мало что могло пойти не по плану. Сегодня одно из обычных дел — сшивание связок голеностопа. Макс уверен, как никогда. Действует аккуратно, но не слишком медленно. Шарль уже сделал спинальную анестезию и наблюдает за ходом операции. Макс заводит диссектор под связку, чтобы аккуратно отделить её от окружающих тканей, и проводит вокруг неё нить, не повредив ствол. Царит привычная тишина, нарушаемая лишь приказами и писком монитора. Когда Макс начинает сшивать, он не может сдержаться: — Расселл. Боже, какой он идиот. — Ты зол, что он не пожал тебе руку, — спокойно, как удав, констатирует Шарль. — Ты уже надумал тысячу вариантов, почему он тебя ненавидит. Я уверен, там в списке даже твои скинни-джинсы. Макс стреляет быстрым взглядом на Шарля, но возвращается к работе. — Только ты против моих джинсов, Леклер. Всем остальным всё равно. — И то правда.

***

Вечером, ближе к ночи, царит та идиллия, когда все собираются домой. Джордж стоит перед совершенно безвкусным маленьким зеркалом в ординаторской, поправляя шарф. Шарль торопится дописать последние строчки для ежемесячного отчета Себастьяну по ампулам, а Ландо сидит и пялится в стену, схлопотав два дежурства от Макса, и думает: «Что я делаю в своей жизни не так?» Размяв шею, Ландо наконец-то спрашивает у Джорджа: — И как тебе первый день? Джордж делает короткое движение, поворачиваясь вполоборота, глядит своими большими глазами на Ландо и сообщает: — Достаточно спокойно, кстати. Официально я начну завтра. Сегодня мистер Феттель просто показал мне все отделения. Провел, так сказать, экскурсию. Как обычно: в педиатрии шумно, в морге тихо. Шарль поднимает брови с выражением, которое как будто значит: «Ты серьезно это сморозил?» — Старая британская шутка, Шарль, не бери в голову. Сбоку раздается характерный голос: — Интересно, в Роттердаме также спокойно, как было в Лондоне? Шарль закрывает глаза и молит всех всевышних о терпении. Потому что начинается еженедельная рубрика «Макс вцепился в какой-то факт зубами и ни за что не отпустит, пока не узнает всю правду». Расселл закладывает руки за спину, как утром перед всеми, и легкая вежливая улыбка, не доходящая до глаз, появляется на его лице. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, доктор Ферстаппен. Макс опять кладет руки в карманы и заявляет: — Ну, странное дело, не думаешь? Бросить столицу Великобритании, лучшую клинику, ради Роттердама. Прямо сюжет нуарного детектива. Улыбка Джорджа становится шире, еще более чрезмерно вежливой. — У врачей вся жизнь — детектив. Хорошей ночи.