Sympathy is a knife

Новый дом в Роттердаме был скромный. Повсюду стояли коробки, набитые дипломами, благодарственными письмами, зимними и летними вещами. Каждая коробка имела свой номер и даже была подписана на листке ручками разного цвета. Привычка всё структурировать, кажется, пошла еще с начальной школы. Джордж носил с собой и циркуль, и транспортир, и фломастеры, и корректор. Не удивительно, что сосед по парте иногда на это удивленно косился. Это же урок английского, черт возьми. Зачем на этом уроке транспортир? Джордж рухнул на диван, чувствуя, как подкрадывается усталость. За день он еще даже не подошел к хирургическому столу, а складывалось ощущение, что отработал двойную смену, как во времена ковида. Дикая обстановка тогда была, но Расселл об этом старается не вспоминать. Телефонный звонок ночью заставил Джорджа сесть чуть прямее. — Привет, папа. Да, слушай, всё хорошо. Да, я помню, что если у меня плохое настроение, то и в семье плохое настроение. Да, я больше не разочарую. Что, прости? Папа, в Лондоне была не моя ошибка, я тысячу раз… Что? Да, я понимаю. Ты не зря вложил в моё обучение деньги. Больше не подведу. Маме привет передавай. Спокойной… Джордж не успел договорить, так как трубку уже повесили. Джордж смотрит в потускневший экран телефона, чуть наклоняет голову в такт своему отражению, будто пытаясь понять: настоящий ли… Губы вытянуты в тонкую полоску, а глаза не отражают совершенно ничего. Укладываясь спать на диван, в окружении коробок, ему кажется, что эта стеклянная витрина, стоящая напротив, просто издевается над ним. Просто длинное тело в горизонтальном положении. Эту схватку Джордж проигрывает, отворачиваясь к стенке.

***

Себастьян Феттель был известен своему вниманию к деталям, будь то настроение сотрудников или их внешний вид на работе. Встав у небольшого зеркала в его кабинете, органично встроенного в шкаф, он пытался завязать галстук. Нервы сегодня были не к черту: подготовка к аккредитации, новый сотрудник, недовольные спонсоры, грядущая проверка из министерства… Но пока из проблем — только галстук. И Макс… Макс ворвался как ураган, игнорируя, что в дверь нужно стучать. Галстук остался висеть всё так же нелепо, когда Себ наконец-то взглянул на Макса. — Доброе утро, Макс. Чем-то могу помочь? — Ты уверен, что он адекватный? – как всегда без приветствий начал Макс, переходя к сути проблемы. Себастьян устало потёр переносицу и спросил, глядя в окно: — Удиви меня, Макс. Я надеюсь, слово «неадекватный» ты употребил в отношении моего галстука, а не Джорджа. — Именно Расселла, да, — Макс встал перед окном, закрывая Себу вид на задний двор больницы и мусорные баки. Наконец-то Себ возвращает зрительный контакт, потом смотрит на часы, потом опять на Макса: — Если не изменяет память, у тебя запись в полдевятого. Сейчас 8:24. Тебе еще ехать на третий этаж. Уверен, что успеешь? Макс удивлённо открывает рот, закрывает. Спустя пару секунд спрашивает: — Ты наизусть знаешь мой график? — Я главврач, Ферстаппен. Я знаю все графики. Так что, пожалуйста, как когда-то говорил мой друг Кими — оставь меня в покое. Хотя бы до обеда. Макс окончательно замолчал. Он знал лимит душевности Себастьяна, и когда тот переходил на фамилии, это означало, что чаша терпения переполнена. Макс исчез из кабинета так же быстро, как и пришёл.

***

Первая операция волнительна и в двадцать три года, когда ты интерн, которому впервые доверяют удалять аппендицит при твоём наставнике и ещё пятерых взрослых людях. И в тридцать лет, когда ты сам уже взрослый человек, имеешь квалификацию хирурга и сам руководишь процессом. Плановая операция по калькулёзному холециститу (или, как Ландо бы сказал, будучи на последнем курсе интернатуры, «ну типа камни в пузыре») велась спокойно. Джордж, при всей своей осторожности, полностью доверял Шарлю за спиной. К середине операции Джордж, глядя на монитор, спросил: — Что там с сатурацией? (Или если бы здесь был Ландо, то прозвучало бы: «Док, она нормально дышит?») — Сто процентов. Всё идеально. Так же, как швы Макса. — Сбиваешь с толку, — буркнул Джордж, начиная зашивать проколы. — Я не спрашиваю, почему ты здесь. Я сам из Монако, жизнь сложная. Просто помни, что нехорошо иметь конфликт с травматологом. Будут случаи, когда вам придется вместе думать над одним случаем на консилиуме и даже советоваться. — Пусть он просто не суёт свой нос в мои дела. — Это задача на уровне «пусть он перестанет пить энергетики». То есть абсолютно невыполнимая.

***

Ближе к полудню Оскар и Ландо отправлялись в столовую. И если бы Себастьян увидел мятый халат Ландо, то он бы его уже придушил, возможно тем самым галстуком, который завязался с раза десятого. Оскар — благородный слушатель. Норрис понял это со второго курса медицинского, когда полчаса выпускал пар из-за незачета, а Пиастри подытожил его негодование одной фразой: «Ммм, ага». — И вот я опоздал на три часа! Всего три! А Макс так на меня посмотрел… Боже, будто кто-то другой не может свозить бабку в коляске на рентген. Параллельно с рассказом Ландо уже взбалтывал в руке бутылку колы от нервов. Оскар тревожно на нее косился, предвещая беду. — Может, хватит? – аккуратно спросил Оскар, глядя, как бутылка сильнее пенится. — Ты про опоздания? Конечно, хватит. Я же просто проспал, со мной редко такое. — Я про бутылку… — А, да, кстати, я забыл. Резким движением руки крышка была повёрнута, и этот дикий фонтан облил белоснежный халат и кроссовки интерна. Пиастри, слава богу, инстинктам, успел отпрыгнуть. Джордж бежал по коридору срочно в операционную, потому что поступил пациент с ранением бедра. Он не смог понять из-за скорости, что случилось с Ландо, но крикнул, не оборачиваясь: — Креативно, Норрис.

***

После долгой операции на бедре (нервы не задеты и крупные сосуды тоже — что было большим подарком) Джордж планировал наконец-то спуститься на лифте в столовую. Когда он нажал на кнопку и двери на шестом этаже раскрылись, Джордж увидел заполненный лифт. У стенок теснился персонал, медсестра под руку держала парня с капельницей, Оскар прижал к груди снимки, которые, видимо, должен был передать Максу… Джордж вздохнул, сделал шаг внутрь. И вдруг красная кнопка и характерный сигнал: перегруз. Лифт стоял на месте. Взгляды сбегались к Джорджу. Расселл сильно зажмурил глаза и через секунду открыл их. Кашлянув чисто для приличия, он вышел, и лифт понёс всех вниз. А Джордж просто стоял и смотрел, как дверки лениво схлопываются перед ним. Глянув в отражение лифта, он увидел на лице проскользнувшую злость и скорее обиду. Хотя слово «обида» давно вышло из его лексикона. Скорее, это было неудовлетворение ситуацией. Коротко выругавшись, Джордж прислонился головой к закрытой стенке лифта, невыразительно дёрнув рукой.