Sympathy is a knife

Утро Макса началось привычно. В растянутой футболке, с туркой на плите и уведомлениями в общем чате. Обычно он ставил уведомления на беззвучный режим, но сегодня... решил почитать. Среди привычных таблиц со сменами, перепалками Шарля и Карлоса просочились сообщения другого рода. «С днём рождения, Макс». Блять. Тридцатое сентября. Каждый год эта дата подкрадывается так незаметно... А тут ещё и тридцать лет. Макс не хотел признаваться себе, но из десятка поздравлений, картинок и голосовых искал одно. И нашёл. По-британски сухое: «Поздравляю». По коже пробежало что-то холодное, отдалённо напоминающее мурашки. Уголок губ чуть дёрнулся. И только после этого сообщения Макс ответил всем: «Спасибо за поздравления. Приятно». В отличие от всех работников, лишь двое написали в личные сообщения. Албон и Феттель. Неожиданная комбинация. Алекс был краток, так как знакомы они были лишь пару недель. Пара пожеланий, общие впечатления о первой встрече... И фраза, которую Макс бессознательно запомнил: «Если захочешь помириться с одним хирургом... Он очень любит стейки. И ещё баклажаны. Но я тебе этого не говорил 👀». Себастьян написал небольшой, но тёплый текст: «Всем много лет, Макс. Но все ведут себя как дети. Ты не исключение. Рад каждый день видеть тебя в больнице. Ты настоящий профессионал, пусть и со сложным характером. Надеюсь, ты уладишь все свои конфликты и научишься стучать в кабинет 😉». Даниэль по-австралийски ярко уместил в голосовом ответе и воспоминания об интернатуре, где Макс упал в обморок, и случай, когда Ферстаппен на день рождения Риккардо запустил ему торт в лицо и они ржали как кони. Макс уже стоял под душем, прокручивая то самое беззаботное прошлое с Даниэлем. Как было спокойно в первые годы. Как конкуренция сожрала их дружбу на несколько лет. Как австралиец перешёл в другое отделение, просто не выдержав напора Макса. В то время главой клиники ещё был Хорнер, и было очевидно, что Макс — словно любимый ребёнок. С приходом Себастьяна такая волна схлынула. Феттель никого не выделял. Он знал, что каждый индивидуален, и старался быть тем, кто раскроет других. «Блять, щиплет», — ругается Макс, когда пена от шампуня попадает в глаза. Воспоминания временно приостанавливаются, пока голландец пытается избавиться от жжения. После душа Макс быстро пьёт кофе, обратив внимание на ссору в чате между Шарлем и Карлосом. Карлос умел говорить красиво. И когда Сайнс ещё и подчеркнул в тексте фразу «ты всегда знаешь, что есть место, где тебя выслушают», тут же вмешался Шарль. Сквозь текст было видно буквальное шипение Леклера. «Его слушаю я на операциях или Ландо, когда Максу надо поорать. Ты в эту картину не вписываешься». Макс фыркнул, делая последний глоток напитка. Шарль правда много его слушал. Макс наконец-то ставит телефон на зарядку на полчаса, переодевается и закрывает дом на ключ. Только в машине он замечает, что смартфон, несмотря на полчаса быстрой зарядки, всё ещё разряжен. Ферстаппен выдыхает сквозь зубы и выезжает со двора.

***

В больнице Макс кивает на поздравления Алекса с днём рождения вживую. Аккуратно проходит по только что вымытому полу, заходит по привычке в ординаторскую. Хватает халат и бейдж. Видя, как Ландо уже набрал воздуха, чтобы что-то выдать, Макс выставляет руку вперёд: — После обеда, Норрис. Пожалуйста. Когда Макс выходит, Ландо разводит руками перед Оскаром, мол: «Ты тоже это видел?» Оскар кивает со спокойной улыбкой и отвечает: — Пойдём работать, пока я не сбежал в хирургию. Ландо приподнимает бровь и скрещивает руки на груди. — Если ты уйдёшь, я за тобой, — неожиданно серьёзно выдаёт британец. — Поговорим об этом дома, хорошо? — говорит Оскар, глядя в карие глаза чуть мягче, чем обычно. Ландо кивает и первым вылетает из комнаты. Оскар замечает, что его плечи опущены чуть сильнее, чем обычно. В это же время Джордж был в лифте. В третий раз за минуту он нервно проводил по складке голубой рубашки, которая всё утро не хотела нормально погладиться. Расселл считал себя абсолютным дураком. Впервые за пару месяцев он надел свою любимую рубашку, дорогую. На которую он потратил всю премию, когда работал в Лондоне. Он искренне не мог понять себя. Почему именно сегодня такая одежда? Когда дверь открывается на нужном этаже, Джордж не спеша направляется в тот самый зловещий кабинет. «Быстрее сделаю, быстрее выдохну», — думает Расселл и даже предпринимает попытку выдавить хоть каплю искренности из тонкой улыбки, но от этого лишь сильнее сводит живот. Когда в закрытую дверь три раза стучат, Макс отрывается от бумаг и бросает сухое: — Войдите. Когда Ферстаппен видит Джорджа, первая яркая мысль — что ему хочется курить, хотя бросил он уже несколько лет назад. Пальцами он нервно и неловко приглаживает короткую прядь на голове. Если бы это увидел Даниэль или Ландо, то в кабинете уже бы стоял смех. Но Джордж настолько взволнован, что этот жест даже не запоминается. Макс взглядом показывает на стул и говорит: — Может, присядешь? Джордж так резко вдыхает через рот, что чуть не захлёбывается. Руки, кажется, живут отдельной жизнью, продолжая безжизненно висеть вдоль туловища. Разум буквально кричит: «Он пытается унизить тебя с первого дня. Он слил видео. Он тебя ненавидит. Не робей. Он чувствует страх и управляет тобой». Однако, слушая сердце, как идиот, он отвечает: — Не нужно. Я быстро. Не отвлеку. Джордж делает несколько шагов к столу и останавливается. — Патологоанатомы обычно пьют виски, психологи — вино или шампанское… Но я без понятия, что пьют травматологи, — чуть тише, усмехаясь саркастично, добавляет: — кроме моей крови, конечно. Макс слышит эту скупую шутку и чуть откидывается на стуле, кладя руки на стол. Пальцы лениво водят по бумаге, пока голландец ждёт продолжения фразы. Из своей сумки Джордж достаёт небольшую банку, запечатанную в чёрную обёртку. — Это кофе, — объясняет Расселл, ставя подарок на стол и сразу отходя на два шага. — Все любят кофе. Даже Оскар. Макс кивает с умным видом, будто они обсуждают что-то очень важное. — Оскар — хороший показатель. Джордж переводит взгляд на рукав, видя, что тот расстёгнут. Тяжело вздохнув, он пытается успокоиться, исправив эту долбаную ошибку с расхлябанным рукавом. Но пальцы упрямо не слушаются. Ладони вспотели, и пуговица так и норовит выскользнуть. Макс не осознаёт, насколько внимательно он следит за этим действием. Когда он слышит недовольный рык хирурга — что случается впервые в таком формате, — Ферстаппен обходит стол и становится рядом. Впервые они видят друг друга не в гневе, не в ссоре или оправданиях, а в простой неловкости, неясности, которая ощущается им обоим так сильно. Макс берёт его за плечи, чтобы Джордж облокотился на стол. Британец чуть чаще хлопает глазами, и совсем чуть-чуть его брови хмурятся в непонимании. Макс берёт его за локоть и, пока возится с двумя пуговицами, говорит: — После работы, в ресторанчике на набережной. Все с работы будут. Приходи. Там лучшее мясо в городе. Когда дело сделано, Макс отходит, чуть постукивая ногой, явно ожидая ответа. — У меня столько вопросов к тебе, Макс Эмилиан… — отвечает Джордж, глядя на застёгнутый рукав, и наконец поднимает глаза, где вновь плавает слой льда. — Я подумаю над предложением. Спасибо. Уже у дверей, стоя спиной к Максу, он всё-таки язвит: — Надеюсь, ты знаешь, что такое турка для кофе. Когда Джордж выходит, Макс вертит подарок в руках и выдаёт сам себе: — Поверь, я знаю.