Снять маску

В Балтиморе есть такие улицы, где даже навигатор иногда сдаётся и перестаёт предлагать маршруты. На одной из них, в доме 1969 года постройки, на самом верхнем этаже, живёт человек, которого местные называют Сумасшедшим. На самом деле его зовут Нил Джостен — уже лет пятнадцать как. До этого были другие имена, другие лица, другие города. Каждые 70–80 лет он меняет всё: акцент, гардероб, привычки, даже походку. Это не паранойя. Это рутина. Квартира у него большая, с высокими потолками, лепниной, которую никто не реставрировал, и окнами от пола до потолка. Мебель — смесь антиквариата и масс маркета, потому что Нилу лень тратиться на статус. На полу валяются книги, на подоконниках — засохшие травы, в углу стоит кофемашина за три тысячи долларов, которую он купил в приступе фанатизма и теперь ненавидит, ведь кофе в ней получался отвратным. Он ходит по городу в потрёпанном чёрном пальто, бормочет себе под нос, иногда резко оборачивается и уходит в пустое место. Люди шарахаются. Нилу это нравится. Когда тебя считают чокнутым, никто не лезет с вопросами «а сколько вам лет на самом деле?».

***

Мэтт Бойд появился в его жизни в дождливый третий вторник октября. Дверь квартиры открылась после третьего стука. Нил стоял в проёме в старой футболке с выцветшим логотипом какой-то группы 90-х и смотрел на парня снизу вверх с таким выражением, будто тот принёс ему повестку в налоговую. «Кто такой?» — голос Нила был низким, с лёгкой хрипотцой и явным раздражением. «Мэтт. Мэтт Бойд. Я прочитал про вас в книге моей бабушки. Там ваша фотография… ну, или очень похожего человека. Сто восемьдесят третий год. Вы тогда звались Стефаном Роуз.» Нил прищурился. Мгновение молчал. Потом медленно, почти театрально, улыбнулся — тонкой, ядовитой улыбкой. «Малыш, если ты пришёл просить автограф, то зря тащился через полстраны. А если пришёл просить научить магии — то ещё глупее. Брысь. Уходи.» Дверь начала закрываться. Мэтт успел поставить кроссовок в щель. «Я не уйду, пока вы хотя бы не выслушаете. У меня есть искра. Я это знаю. Я вижу то, что будет через время. Бабушка говорила, что это семейное. Но она умерла, оставив только книгу. Вы — единственный, кого я нашёл.» Нил смотрел на него долго. Потом вздохнул так, будто это ему только что прищемили ногу. «Ладно. Заходи. Но если начнёшь ныть или молиться, особенно молиться, — выгоню сразу на Север.» Мэтт вошёл. Квартира пахла кофе, старыми книгами и чем-то терпко-травяным.

***

Первые недели были адом. Нил учил через издёвки. «Ты держишь заклинание, как будто это грязный член бомжа. Сожми нормально, идиот.» «Опять? Серьёзно? Даже моя кошка, которой нет, сделала бы лучше.» «Если ты сейчас скажешь “я стараюсь”, я тебя телепортирую в реку. Без одежды.» Мэтт терпел. Он приходил каждый вечер после смены в автомастерской, уставший, но глаза горели. И это бесило Нила больше всего. Потому что он видел: парень не играет. Он действительно хочет понять. Однажды Мэтт сумел удержать ведение целых двадцать семь секунд. Нил молчал. Потом буркнул: «Ну хоть не позорище полное. Уже прогресс.» Это было первое, что можно было хотя бы условно назвать похвалой. Мэтт улыбнулся — широко, искренне. Нил отвернулся к окну. «Не скалься. От твоей улыбки у меня зубы сводит.» Но уголки его губ всё-таки дрогнули.

***

Прошло три месяца. Они уже не только учились. Иногда просто сидели на кухне. Нил варил кофе по-турецки в медной джезве, Мэтт рассказывал про дурацкие случаи на работе, про то, как один клиент пытался доказать, что его машина «проклята», потому что «сама глохнет на красный». Нил фыркал. «Люди удивительно тупые. Это даже не магия, это карбюратор.» Но слушал внимательно. Однажды ночью, когда шёл ливень и окна дрожали от ветра, Мэтт спросил тихо: «Почему ты всё время один?» Нил долго молчал. Потом ответил, глядя в чашку, словно она показала все его прошлое: «Потому что люди умирают. А я — нет. Удобнее, когда никто не успевает привыкнуть.» Мэтт придвинулся ближе. Положил ладонь поверх его руки — осторожно, будто боялся, что Нил сейчас растворится в прошлом, в том далеком. «Я не прошу обещаний на вечность. Просто… позвольте мне быть рядом, пока я жив.» Нил смотрел на их сцепленные пальцы. Что-то внутри, давно замёрзшее, треснуло. Он не ответил. Нет. Просто не убрал руку.

***

Ещё через месяц они целовались на той же кухне. Сначала неловко — Мэтт слишком торопился, Нил слишком долго сопротивлялся инстинкту оттолкнуть. Потом стало правильно. Медленно. Как будто оба боялись спугнуть. Нил отстранился первым. Голос хриплый: «Если ты сейчас скажешь что-то слащавое, я тебя придушу.» Мэтт засмеялся, уткнувшись лбом в его плечо. «Не скажу. Обещаю.» Но глаза у него были такие тёплые, что Нил почувствовал, как внутри что-то окончательно сдалось.

***

Они не стали говорить о любви вслух. Не сразу. Но Нил начал меняться — незаметно даже для себя. Перестал язвить каждые пять минут. Иногда сам предлагал Мэтту остаться ночевать. Научил его варить тот самый кофе. Подарил старый серебряный перстень с крошечным черным камнем — «не для красоты, для защиты, не спорь». А когда Мэтт однажды заснул у него на диване, Нил накрыл его пледом и долго стоял рядом, глядя. Впервые за пятьсот двадцать два года ему не хотелось менять город через семьдесят лет. Впервые ему захотелось остаться, пока его будут ждать тут.