Наказание без преступления

12 апреля, 14:37 Малфой-мэнор, гостиная Роуз устроилась в огромном кресле у камина с учебником по математике. Задача про поезда, выезжающие из разных городов навстречу друг другу, никак не хотела решаться. Она уже трижды перечитала условие, но мысли упорно утекали в сторону. В последние дни в мэноре установилась странная тишина. Мама больше не плакала по ночам — или просто делала это очень тихо. Драко почти не попадался на глаза, но когда появлялся, был неизменно спокоен и мягок. Со Скорпиусом они вечно строили эти дурацкие башни, и брат светился от счастья. С Роуз же Драко вёл себя осторожно — не лез, не пытался заменить отца, не задавал вопросов. Просто иногда предлагал шоколад, интересовался, не нужна ли помощь с уроками, и исчезал, не дожидаясь ответа. Это бесило. Потому что злиться на него было невозможно. Он не делал ничего плохого. Наоборот — был терпелив, предупредителен и, кажется, искренне заботился о маме и Скорпиусе. Роуз видела, как мама расслабляется рядом с ним, как по-другому светятся её глаза. Видела, как брат тянет к нему руки и зовёт «папа». И где-то глубоко внутри, в самой тёмной и запретной части души, она чувствовала укол зависти. У Скорпиуса теперь был папа, который всегда рядом. Который строит башни, варит какао и смотрит на него с такой нежностью, будто тот — центр вселенной. А её папа... где он? Она злилась. Очень. На то, что он позволил маме уйти. На то, что не приходит, не борется, не звонит. На то, что оставил её здесь, с чужими людьми, в этом огромном холодном доме. Но под злостью, глубоко-глубоко, всё ещё теплилась надежда. Что он вспомнит о ней. Что придёт. Что заберёт её домой. Она отложила учебник и уставилась на огонь, позволяя мыслям течь вязко и медленно. В холле было тихо. Мама где-то в своих покоях, Драко в кабинете, Скорпиус наверняка снова рассыпал кубики по всей детской. Идеальный момент, чтобы побыть одной. А потом входная дверь распахнулась так, что ударилась о стену. — РОУЗ! Она вздрогнула, учебник выпал из рук. Обернулась — и сердце пропустило удар. На пороге стоял отец. Рон Уизли — лохматый, небритый, с красными глазами, в мятой мантии. Но это был он. Её папа. Живой, настоящий, здесь. — ПАПА! — Роуз вскочила и кинулась к нему со всех ног, спотыкаясь о ковёр. Учебник по математике грохнулся об пол, поднимая пыль. Рон подхватил дочь на руки и прижал к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. — Девочка моя, — бормотал он, зарываясь лицом в её рыжие волосы. — Девочка моя маленькая. Я так скучал. Я так... —Уизли. Голос, раздавшийся с лестницы, был холоден, как лёд в феврале. Рон поднял голову. На верхней ступеньке стоял Драко Малфой. Безупречно одетый, гладко выбритый, с идеальной осанкой. Живое воплощение всего, что Рон ненавидел в этом мире. — Отпусти мою дочь, — процедил Рон, прижимая Роуз крепче. — Твою? — Драко медленно спустился на несколько ступеней. — Интересная формулировка. По документам, Уизли, Роуз теперь моя дочь. Как и Скорпиус. Как и Гермиона. — Не смей так говорить! — Тинки, — Драко щёлкнул пальцами, даже не глядя в сторону появившегося домовика, — уведи Роуз наверх. Сейчас же. — Нет! — Роуз вцепилась в отца с такой силой, что побелели костяшки. — Я не пойду! — Тише, тише, — Рон гладил её по голове, но краем глаза видел, как домовик уже тянет её за мантию. — Я скоро приду за тобой, обещаю. А пока иди. Нам с... ним нужно поговорить. — Папа... — Иди, Роуз. Я серьёзно. Девочка нехотя разжала руки, бросила на Драко полный ненависти взгляд и позволила увести себя. Дверь за ними закрылась, и в холле воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием камина. Рон стоял, сжимая кулаки. Драко — напротив, перегораживая путь в гостиную, откуда доносилось тиканье старинных часов и чьё-то ровное дыхание. — Чем могу быть полезен, Уизли? — лениво протянул Драко, скрещивая руки на груди. — Опять пришёл делать ставку? Кроме жены у тебя ничего не осталось, а она уже моя. — Заткнись! — рявкнул Рон. — Оставь Гермиону в покое. Я её люблю. У нас будет нормальная семья. Я смогу её обеспечить. Я нашёл работу в магазине мётел! — он выпалил это с такой гордостью, будто объявлял о министерском посте. — Роуз меня ждёт! Она моя дочь! И Скорпиус тоже. Они мои дети. Драко поднял бровь. — Магазин мётел? Поздравляю. Достойная карьера для человека, который проиграл жену в карты. — Не смей... — Я не собираюсь мешать её счастью, — перебил Драко, и голос его стал жёстче. — Если она захочет уйти — я не держу. Никогда не держал женщин силой, в отличие от некоторых. И знаешь, Уизли, я слышу, как твоя дочь плачет по ночам. Ей восемь лет, и ей снятся кошмары. Из-за того, что её мир перевернулся. О том, что папа исчез. О том, что она осталась одна в чужом доме. И я не собираюсь отдавать Гермиону в семью, где глава семьи — лудоман, который даже не замечает, в каком состоянии его собственная дочь. Рон дёрнулся, будто от пощёчины. — Ты не знаешь, о чём говоришь! — закричал он. — Я люблю её! Я всё исправлю! Я уже закодировался, я перестал играть, я... — Да? — Драко усмехнулся. — Тогда объясни это ей. — Я пытался! — Рон шагнул вперёд, но Драко даже не пошевелился. — Она отказала мне! Сказала, что любит тебя! Думает, что любит тебя! Ты её приворожил, Малфой! Это единственное объяснение! Драко рассмеялся — холодно, презрительно, но в глазах мелькнула настоящая ярость. — Это смешно, Уизли. Ты правда думаешь, что Гермиону Грейнджер можно опоить приворотным зельем? Ту самую девушку, которая на пятом курсе зачаровала список Отряда Дамблдора так, что лицо Мариэтты Эджком обезобразили фурункулы навсегда? Он склонил голову, глядя на Рона с презрительным любопытством. — Которая поймала Риту Скитер в банку и держала её там несколько месяцев? Которая, не задумываясь, влепила мне пощёчину, когда мы учились в Хогвартсе? Которая оседлала дракона, чтобы сбежать из Гринготтса? Драко сделал паузу, давая словам пропитаться ядом. — И ты всерьёз считаешь, Уизли, что эту женщину можно опоить приворотным зельем, а она ничего не заметит? Да она скорее отравила бы того, кто попытался бы это сделать, а потом нашла бы способ превратить его страдания в научную статью для «Трансфигурации сегодня». Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Если она считает себя правой, она действует с безжалостностью мстительного ангела и не чувствует за собой вины, потому что искренне верит в свою правоту. И потом, Уизли, приворотное зелье не длится четыре года. Оно не заставляет женщину рожать детей. Оно не заставляет её смотреть на мужчину так, как она смотрит на меня. — Заткнись... — Она любит меня, Уизли. — Драко произнёс это просто, без издевки, как факт. — Смирись. — НЕТ! Рон рванул вперёд, готовый броситься на Малфоя с кулаками, но замер, потому что из тени, из-за колонны у лестницы, вышла Она. Гермиона. Она стояла в дверях гостиной, и Рон едва узнал её. Не потому, что она изменилась — потому что она смотрела на него так, как не смотрела никогда. Спокойно. Твёрдо. Без тени прежней любви. За руку она держала Скорпиуса. Мальчик жался к матери, испуганно глядя на Рона. А её живот... Рон уставился на живот Гермионы и не мог отвести взгляд. Округлившийся, явный, спрятать невозможно. Четвёртый месяц, не меньше. — Гермиона... — выдохнул он. — Да, — сказала она, и голос её прозвучал в тишине холла как удар колокола. — Да, я люблю тебя, Драко. — Она смотрела только на Малфоя, игнорируя Рона. —Я люблю тебя, и наш сын любит тебя. Она опустила руку на голову Скорпиуса. Рон моргнул. — Наш сын?! — переспросил он. Голос сел, превратился в хрип. — Что за чушь ты несёшь?! Это же Скорпиус! Это мой сын!.. Гермиона молчала. — А это... — Рон шагнул к ней, показывая на живот дрожащей рукой. — Ты беременна? От кого?! Гермиона взглянула на сына, потом на Драко. Тот едва заметно кивнул. Она присела на корточки, оказавшись на одном уровне с мальчиком. — Скорпиус, милый, — мягко сказала она. — Иди к Роуз. Тинки тебя проводит. Мы скоро придём. Скорпиус перевёл взгляд с мамы на Рона, который сейчас так странно на них смотрел, и обратно. — А какао? — спросил он. — Будет тебе какао, — пообещала Гермиона. — Чуть позже. Она щёлкнула пальцами, и тут же рядом материализовался домовик. — Тинки отведёт юного мистера Скорпиуса к мисс Роуз, — пропищал эльф и, взяв мальчика за руку, исчез вместе с ним с тихим хлопком. Тишина, повисшая в холле, стала ещё тяжелее. Теперь никто не мешал. Драко медленно, с расстановкой, достал из кармана мантии сложенный пергамент. Старый, пожелтевший, с гербом Малфоев и пятнами крови на уголках. — Да, Уизли, — произнёс он, разворачивая свиток. — Она беременна. Третий ребёнок Гермионы. И, как неопровержимо доказал древний ритуал крови, который мы провели, отец этого ребёнка — я. Рон замер. — Так же, — продолжил Драко, и голос его звенел сталью, — как отцом Скорпиуса являюсь я. Ты растил моего сына, Уизли. Четыре года ты считал его своим. Купал его. Кормил. Учил говорить. А он — мой. Рон покачнулся. Мир плыл перед глазами. — Ты спал с моей женщиной, — Драко сделал шаг вперёд, приближаясь к нему, — думая, что спишь со своей собственной женой. Ирония, не правда ли? Ты проиграл её не тогда в клубе. Ты проигрывал её каждый день на протяжении четырёх лет. Ты проиграл её в тот момент, когда перестал замечать, что она носит под сердцем моего ребёнка. Он протянул пергамент Рону. — Причём дважды. Рон смотрел на бумагу. На кровь. На слова, выведенные старинным шрифтом: Pater est Draco Lucius Malfoy. — Этого не может быть, — выдохнул он. — Не может... Четыре года? Ты хочешь сказать... я... — Он перевёл безумный взгляд на Гермиону. — Ты всё это время... со мной... в одной постели... а сама... — И да, Уизли, — Драко вдруг улыбнулся той самой ленивой, самодовольной улыбкой, от которой у Рона всегда закипала кровь. — Помнишь, в день консумации я сказал тебе, что она меня хорошо знает? Что её поцелуй был таким же, как в прежние времена? Рон замер. — Я не врал. — Драко чуть наклонил голову, наслаждаясь моментом. — И тогда, и сейчас. И все четыре года между ними. Так что... спасибо тебе. Правда. Ты своими руками разрушил свою семью и подарил мне мою. Очень щедрый подарок. Рон переводил взгляд с неё на Драко, с Драко на её живот и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Он не сразу понял, что это смех — горький, рваный, похожий на рыдания. — Четыре года! — заорал он вдруг, выпрямляясь. Лицо его исказилось, налилось кровью. — Четыре года ты, тварь, спала с этим грёбаным пожирателем смерти у меня за спиной! А я растил его выродка, думал, что он мой! И второго нагуляла, сука! Два ублюдка от этого... Он не договорил. Драко шагнул вперёд, загораживая собой Гермиону. Палочка, которую он незаметно выхватил из кармана мантии, уже была направлена в сторону приближающейся фигуры. Между пальцами его правой руки, сжимающей палочку, вилась тонкая струйка серебристого дыма — боевое заклинание было готово сорваться в любую секунду. Воздух вокруг него загустел, зарядился магией так, что у Рона перехватило дыхание. — Ещё одно слово, Уизли, — произнёс Драко тихо, почти ласково, но от этого тихого голоса кровь стыла в жилах. — Всего одно. И я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще появился на свет. — Драко, — Гермиона положила руку ему на плечо. Её лицо было бледным, но голос звучал твёрдо. — Не надо. Он того не стоит. — Ты права, — не оборачиваясь, ответил Драко. — Не стоит. Но если он посмеет ещё раз оскорбить тебя, я забуду о том, что он отец Роуз. Рон смотрел на них. На то, как Гермиона стоит рядом с Малфоем, как её рука естественно ложится ему на плечо, как он мгновенно реагирует на её прикосновение. На то, как они — вместе. Одно целое. А он — чужой, лишний, выброшенный за ненадобностью. — Ты... — начал он, но голос сорвался. Слова застревали в горле, комом сворачивались где-то в груди. — Вы... вы... Он хотел закричать, броситься, разорвать их — но магия особняка уже взвилась вокруг них серебристым куполом, отрезая его от Драко и Гермионы. Невидимая стена ударила в грудь упругой силой, заставив отшатнуться. — Убирайся, Уизли, — ледяным тоном произнёс Драко. — Пока я не передумал и не выкинул тебя сам. Рон сжимал и разжимал кулаки, глядя на них сквозь мерцающую преграду. В голове билась только одна мысль: четыре года, четыре года, четыре года... Он перевёл взгляд на Гермиону. В её глазах не было торжества. Не было злости. Только страшная, выматывающая усталость. — Рон, — тихо сказала она. — Уходи. Пожалуйста. Не заставляй меня вызывать авроров. Он открыл рот, чтобы ответить, чтобы проклясть её, чтобы... Но тут сверху, с лестницы, раздался тоненький голосок: — Папа? Все трое замерли. На верхней ступеньке, вцепившись маленькими пальцами в перила, стояла Роуз. Босиком, в ночной рубашке, с белым как мел лицом и глазами, полными ужаса. — Роуз... — выдохнул Рон. Но она уже не слушала. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней стоял чужой, страшный человек. И в этом взгляде было всё: боль, разочарование, крушение мира. — Ты... — прошептала она. — Ты правда проиграл маму в карты?