Лейтенант Вашингтон

Признаю твои заслуги

Один из жарких, душных августовских дней. Эмили вышла на крыльцо президентского особняка, накалённое за день ярким солнцем, прищурилась и улыбнулась. Солнце было здесь. Оно носилось где-то за холмами верхом на лошади, и ветер доносил его звонкие разговоры и смех. Америка был везде: в каждом крике «ура», в каждом ударе кузнечного молота, в каждом листе табака, что грузили на торговые корабли. Эмили купалась в этом чувстве невероятной связи. Декаду с небольшим назад она официально стала столицей. Домом и сердцем нации, вырезанным из болотной грязи и белого камня и вложенным Америке в грудь её «отцом». Папа-Джордж готовил её к управлению страной бок о бок с Америкой, и не дожил, к сожалению, до официальной церемонии. Его потеря была первой сильной душевной болью для бессмертного создания. Но Эмили ещё не знала, каково это «по-настоящему больно» до 24 августа 1814 года. Америка ворвался в её комнату в полном обмундировании и обвешанный оружием. — Эми, уходи, — его взгляд был диким, решительным, его тело вело дрожью от ярости и страха. — Уходи с миссис Мэдисон. Они уже в часе от города. Эмили кричала, что не уйдёт, только с ним. Конечно, Америка бы не ушёл; он останется, чтобы защищать свою столицу. Предупреждения от военных уже за несколько дней заставили людей покинуть свои дома, но доселе Вашингтон не ощущала такой паники и отчаяния. Альфред и без того был разочарован положением вещей — англичане шли полным ходом к городу, а его люди, как он в сердцах тогда сказал, не оказывают сопротивления… Несмотря на мольбы Эмили остаться с ним, он насильно посадил её в экипаж вместе с женой президента. Эмили рыдала, кричала, рвалась наружу, даже когда карета тронулась. Ей удалось вырваться, когда они проезжали самое пекло из убегающих людей. Первая волна боли пришла от липкой, чужой паники, затмевающей разум. Люди бежали мимо, тащили узлы, грохочущие сундуки, детей. Живая река из тел и голосов, чьего языка невозможно было вообразить. — Мисс Вашингтон! — кто-то из солдат схватил её за руку, пытаясь утащить за собой. — Уходите! Они уже в городе! Эмили вырвала руку. Как она может бросить свой город, свой дом? И тут она увидела дым такой чёрный и жирный, что застилал закатное солнце; лёгкие сдавило так, что она не могла ни закричать, ни вдохнуть. — Альфред… где ты… Но Америка уже был там, откуда пришёл дым. Он был в самой гуще, пытаясь заткнуть прорыв своими зубами, руками, сражался за столицу с яростью, граничащей с безумством. Красные мундиры вошли в Вашингтон, как хозяева. Эмили сжалась за углом Капитолия, прижимая к груди небольшой свёрток с тем, что удалось вытащить из горящего здания. Каждый пожар вспышкой плавил ей кожу, от дыма нещадно щипало глаза, в горле стояла гарь её собственной плоти. — Очаровательно, — раздался брезгливый голос, от которого Эмили затрясло от ужаса и гнева. — Деревня, притворяющаяся столицей. Прямо-таки пастораль. Лес, болота… и амбиции. Из-за угла выехал всадник, чей красный мундир сидел по-королевски великолепно, брови его были сведены насмешливо, а зелёные глаза оглядывали полыхающий город так, словно оценивали подгоревший пирог. Англия. Артур Кёркленд. Он, чьё имя её нация вырезала из истории, но шрам остался, снова был здесь и творил, что хотел. Он не заметил Эмили; или сделал вид, что не заметил, из каких-то своих соображений. — Что ж, — сказал он, обращаясь к офицеру рядом, — полагаю, этот урок пойдёт маленькому выскочке на пользу. Мир велик, и там не в деревянных солдатиков играют. Сожгите всё. Особенно этот… Президентский дворец. Он пришпорил коня и поскакал в направлении к особняку. Эмили зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Её дом. Отец строил этот дом, выбирал место, хотел, чтобы каждый обитатель ныне живущий и будущий находился там в тепле и достоинстве. Вашингтон бросилась туда. Когда она добежала, особняк уже кричал от огня, беснующегося внутри и снаружи. Сердце Эмили разрывалось, ноги несли машинально, душа стремилась внутрь, чтобы или попробовать спасти дом, или сгореть, наконец, вместе с ним. Она бежала по коридорам, сталкиваясь со спасающейся прислугой, спотыкаясь о мебель, задыхаясь от дыма. Все бегут, бросают её сгорать заживо… Нет, это правильно, они должны жить. Эмили останавливали, кричали, что всё пропало. Но нет, ещё не всё. Она влетела в гостиную. Стихия уже лизала тяжёлые портьеры, плясала на полированной мебели и на хрустальной посуде. Портрет Джорджа Вашингтона висел над камином, чудом не тронутый ещё огнём. Успела. — Папа… Эмили сорвала портрет и побежала прочь, не чувствуя за волной общей боли, как искры прожигают рукава её платья. Толпа слуг и солдат уже вытаскивала вещи из особняка. Америки рядом не было. Сражение шло полным ходом. — С ума сошли! — крикнул на Эмили солдат, заметив в дверях. — Живо наружу! Оставьте, мы вынесем сами, что сможем! Эмили повалилась на лужайку, жадно хватая ртом горячий, пепельный воздух. Боль всепоглощающе била поддых, чуть не вышибая из сознания. Горело всё больше зданий, всё больше улиц. Вашингтон горела изнутри. Она впервые в жизни подумала, что бессмертие можно оборвать. Ей нужна лошадь. Она не добежит до Альфреда, чтобы умереть в его руках. Конюшня тоже занималась пожаром, бедные животные испуганно ржали и метались в стойлах. Эмили вышибла трещащие от жара двери плечом, даже в своём состоянии сильная от отчаяния. Кто-то подбежал, возможно, конюх. — Выводи! Всех выводи, спасай! — кричала она не своим голосом, хватая за гривы обезумевших от страха лошадей. Не помня, как всех вывела, Эмили забралась на случайную кобылку и поскакала, не разбирая дороги. Она даже заплакать не могла, чтобы хоть как-то справляться со смертельным ужасом, — жар выпил все слёзы. Она молилась, чтобы Америка нашёлся, всматривалась в каждый синий мундир, в каждого коня в надежде узнать. Его нигде не было; либо он был там, куда она уже не сможет добраться. Эмили больше не могла держаться: горящие здания, улицы, мостовые — всё изъедало её плоть и кости до безумства. До такого безумства, что уже перехотелось сражаться, перехотелось быть спасённой, лишь бы это прекратилось, даже если цена этому — её жизнь. Она свалилась с лошади и поползла подальше от пламенного марева, туда, где сможет найти покой, — к Потомаку. К своей колыбели. Город горел в отражении реки. — Господи… — без голоса сказала Эмили. — Если Ты есть… Потуши пожар. Забери боль. Пожалуйста. Америка… Альфред… Спаси нас, умоляю. Я больше не могу. Моё солнце, я умираю… где ты? Она молилась без разбору, кому, даже самой природе, что равнодушно взирала на безумный театр её казни. Эмили рухнула в реку, даже не успев вздохнуть напоследок. Вскоре ветер переменился, доселе звёздное небо затянуло тучами; капля за каплей — и развернулся мощный, тяжёлый ливень. Земля зашипела, застонала, выпуская клубы пара; ветер взвыл, закручивая воду и пепел в дикую пляску. Пришёл настоящий шторм. Совпадение или жертва юной столицы? Спрашивать было уже некого.

***

Ночью Эмили забило в огненной лихорадке. Она стенала тихо, но без умолку. Америка поднял в лазарете всех на уши, и сам при этом вызывался ухаживать, игнорируя недоумение санитаров. Альфред не покидал палатку, меняя ей холодные компрессы и следя за её состоянием; он даже переодеться и поесть так и не сходил. Пару раз Эмили открывала глаза, но было неясно, понимает ли она, что происходит. Каждый такой раз, когда их взгляды встречались, его грудь пронзал разряд грома. Эмили была прекрасна даже в борьбе с беспамятством. К утру, наконец, жар отступил, страдание на лице Эмили сменилось просто усталостью. Морфий пробрался сквозь её борьбу, и иногда она бормотала обрывки фраз. Обрывки жизни, как понял Альфред. «Папа… сколько мне лет?..» «Все платья малы… нельзя, чтобы господин… видел меня…» «Клянусь тебе… быть твоим… домом…» Слегка архаичные выражения, от которых сам Америка отвык. Слова Эмили отбивались в сознании смутными воспоминаниями о старых поместьях, первых президентах, порядках тех лет… Америка не дышал, ловя эти обрывки. Последние её слова впились в сердце, как ножи. «Где ты, моё солнце?.. Спаси меня…» Моё солнце. Эмили вздохнула и больше ничего не сказала. Альфред зажмурил глаза. О ком она бормотала, кого вспоминала? Кто её «папа», ведь у воплощений нет родителей? Когда она появилась на свет, если лепетала выражения, которые давным-давно не используют? Как долго она уже одна? Предположения били по усталому разуму, и Америка, склонив голову, коснулся лбом её плеча. — Это был я? — прошептал он в одеяло, чтобы самому не услышать свой голос. Тяжесть догадки были невыносимой. — Я тот, кто… не спас? Альфред даже мысленно боялся спросить, он ли был этим «солнцем», тем, кого называют так ласково и возвышающе. Загадка оказалась не в Эмили — она как раз была живым, болезненным ключом; загадка крылась в нём самом.

***

Сознание возвращалась медленно, словно пробираясь сквозь взбитое масло. Первое, что Эмили ощутила, — тупая, ноющая боль в месте перелома. Второе — её безбожно тошнило и колотило. Отлично, её «любимый» морфий. Лучше бы просто ударили по голове, эффект был бы тот же. Со стоном, чувствуя рвотные спазмы, она поспешила повернуться набок, чтобы не захлебнуться. Кто-то помог ей. Подтащил к краю койки, подставил медный таз, держал волосы, пока её нутро показывало нелестные последствия от накачки обезболивающим. Горло и глотку раздирало от кашля и потуг, глаза заволокли слёзы. Было холодно, плохо и больно. — Господи, какого хрена… — натуженно выругалась Эмили, когда перестало тошнить. Из-под неё убрали таз. Перед глазами мелькнули знакомые сапоги. Эмили вернулась в положение лёжа и неверяще уставилась на Америку, снующего по палатке, чтобы убрать беспорядок и налить ей воды. От его присутствия палатка казалась тесной, настолько по-хозяйски он заполнял пространство. Его форма была грязной — даже не переодевался. Волосы в завихрах и слипшиеся у висков — даже не умывался. В утреннем солнце блеснула трещинка на очках — даже не заметил. Он был здесь всю ночь. Рядом. Эмили не знала, куда себя деть. Она находилась в беззащитном, отвратительном состоянии, и выглядела соответственно. Нельзя, чтобы Америка это видел. Пусть у него, предположительно, была вся ночь, чтобы разглядывать, сейчас Вашингтон хотела исчезнуть, статься пеплом и показаться как-нибудь потом, когда вернёт себе презентабельный вид. Альфред обернулся с кружкой воды в руке. Он выглядел обеспокоенным, но не отвращённым. И очень усталым. Кажется, он не спал. — Полковник… — Лейтенант, — перебил он её. Голос осип. — Как ты? — Это… глупый вопрос. — Согласен, — он передал ей воду. — Но приветствую в мире живых. — Спасибо. Только скажите им, в следующий раз — без морфия. — Следующего раза не будет. Эмили не нашлась сразу, как ответить; уткнулась губами в кружку, делая маленькие глотки воды. Его тон… можно спутать с командирским, но сказал он эту фразу как человек, который не подпустит её к опасности на расстоянии пушечного выстрела. Пауза чуть подзатянулась, и Эмили вспомнила, что творила и что ему говорила. Боже, если бы её уже не покорёжило, она наказала бы себя сама, доведя до такого же состояния. Например, врезалась бы с размаху в стену. Она назвала Америку идиотом. Но это ладно! Она… под водой… поцело… Эмили закашлялась, и Альфред протянул ей платок. — Мы не будем обсуждать это, если не хочешь, — проговорил он осторожно. — Я… прошу прощения за свои слова, — Эмили вытерла рот, тоже говоря осторожно, словно на пороховой бочке. Она снова не знала, куда деть глаза. — Я не про это, — Америка прочистил горло. — Э-э… я… тебе нужно позвать доктора? Или принести что-нибудь? Эмили мельком подняла взгляд на него. Боже, он сгорал от растерянности. Она и не помнила, когда в последний раз видела его таким. Возможно, ещё в «юности», когда он не так тесно якшался с Европой. От неловкости их спас доктор, пришедший на звуки разговоров. Эмили напряглась, стараясь дышать ровно. — Доброе утро, док, — приосанился Америка. — Как и со мной — не под запись. На лице Эмили и так не было ни кровинки, но она побелела пуще мертвеца. Америка всё понял? Иначе зачем просить врача о конфеденциальности? Сердце бешено заколотилось, разнося помутнение от горла до головы и живота. Альфред смотрел на неё успокаивающе, мол, нет нужды для паники, и молчал. Он не вспомнил её, но половина беды уже случилась. Доктор начал осмотр, задавал вопросы, выставив Джонса предварительно за полог. Эмили отвечала автоматически и односложно. — Полковник тоже не любит осмотры, — увещевал её доктор. — Но меня он не боится. Нейтральная уверенность и вежливость несколько успокаивали, Эмили стала отвечать охотней. Итак, кость выглядит хорошо, срастается почти с той же нечеловеческой скоростью, что и у Америки. Вот только где тот скакал уже бы через неделю, Вашингтон встанет на ноги, с погрешностью, через месяц. — Месяц на восстановление означает запрет на полёты. — Но… — присела Эмили, в шоке от заключения. Взгляд доктора завернул всё её желание возражать. — …Есть, майор. Месяц на земле. Она не хочет быть на земле. Её место в небе, где она может быть полезна. И там, где сохраняется хотя бы иллюзия, что она сможет держать свою тайну под контролем. План Эмили сыпался, как песок сквозь пальцы. — Тебя не увезут в тыл, — Америка вернулся в палатку. — Останешься на базе. — …Спасибо. Я слышала… вчера. Америка слегка зарумянился на скулах. Он ляпнул это тогда от эмоций… Чёрт бы побрал его привычку сперва делать, потом думать, как это выглядит со стороны. Но Эмили благодарит; кажется, даже испытывает облегчение, что её не отошлют снова, когда она стала «неудобной». — Я позабочусь, чтобы тебе создали условия. Ты ведь не только хороший пилот, — Альфред сел на табурет перед койкой, где до этого пробыл всю ночь, и опёрся локтями о колени. — Читал твоё досье. Картография на высоте. Ты пригодишься и вне кабины. Эмили помолчала, переваривая предложение. Хотя предложение ли — он ведь всё уже решил? С одной стороны, это помощь — лейтенант не останется не у дел; с другой — это блажь, о которой будут судачить все до паршивого рядового. Подумать только: полковник сперва бросился спасать девчонку, которую завуалированно гнобил всё это время, а теперь ещё и обеспечивает работой с ранением, с которым обычно увольняют с передовой. Его репутация и так на волоске из-за неё; высший офицерский состав, возможно, не будет роптать на Америку, но рядовые-то не знают, что он их страна. Эмили прикрыла глаза, отвернувшись. Тягота выбора сдавливала разум. — …Почему? — вырвался вопрос тихо. Она уже не могла не задать его, потому что любопытство обволокло сильнее, чем страх узнать ответ. Несмотря на обстоятельства и контекст, она хочет знать, что у Альфреда на душе. Или в сердце. — Ну, — пожал Америка плечами, не меняя позы, — скажем так, я не всегда идиот. Ты доказывала свою ценность… То есть, нет, я не называю тебя снова «активом», я имею в виду… твои заслуги. Я их признаю. Америка смотрел прямо, больше не смущаясь. Похвала слетала с его губ теперь так же искренне, как и для остальных его «орлят». «Признаю». Это слово от нации для забытой столицы было горькой усладой. Даже не помня, кто Эмили такая, он, наконец, замечал. Чем это обернётся, добром ли — самой бы ей знать. — Поняла вас, полковник. Могу я дать ответ позднее? — Да, — Альфред выпрямился и сел чуть поудобней, не готовый ещё уходить. Эмили хотела свернуться калачиком, но оставалось только лежать бревном и смотреть в потолок палатки. Они обсудили насущное, житейское, но не главное. Половина её тайны буквально выплыла наружу в этой чёртовой реке, но Вашингтон хотя бы больше ни в чём не подозревают. И, как бы сердце Эмили ни стремилось вернуться в его руки, она надеялась, что за возникшей благосклонностью Америки пока не таится ничего больше «признания». — Как Париж? Успешно? — Да, Париж освобождён. А вот наши самолёты... — эмоции Америки касаемо этого факта были сложными, но он не жалел, что пожертвовал машинами. — Выпишу из Вашингтона новые. — Нам даже кофе нормального не присылают, роскошь, а вы про две боевые единицы... — беззлобно фыркнула Эмили, но сомневалась, что у Америки это не получится. — А вы... в порядке? Ваша репутация... — Репутация на высоте, как и всегда. Альфред успокаивал её, хотя нотка бравады, приглушённая сейчас серьёзностью вопроса, скользила в его тоне. Он понимал, какие переживания могли гулять у Эмили в голове. Но та не верила, что всё однозначно в порядке: в их жизнях редкий день и событие не имели последствий, а тут такое пиршество для слухов... Альфреду лучше уйти. — Вам нужен отдых, полковник, — сказала она. — Да, — согласился Америка со всеми её завуалированными посланиями. — И ты отдыхай, лейтенант. Ты это заслужила.