Лейтенант Вашингтон

Неуместно

Америка появился в лазарете и на следующий день, и на последующий. Предлоги он озвучивал служебные, сам же сказал, что лейтенант пригодится ему и вне кабины самолёта: то карты от разведчиков приносил, то рапорты от партизанов. И кофе, который Эмили назвала паршивым, подтвердив его оценку, и свежий номер армейской газеты, которую Эмили назвала приличным чтивом. Она же, догадываясь об истинных мотивах таких поступков и угадывая его заинтересованность, внутренне сжималась от подавляемого довольства и счастья, но не позволяла себе брать романтический курс. Они на войне, занимают высокие звания, живут в плотном армейском пространстве; она женщина, в конце концов. И вишенкой на торте было то, что она упорно хранила свою тайну, и ненавидела себя за это. — Депеша из Вашингтона, — бормотал себе под нос Альфред, сжимая в пальцах бумагу, когда они проводили вместе уже третий «ритуальный» вечер. — Иногда думаю, что тем, кто сидит в кабинетах, стоит хоть разок посмотреть, как здесь всё на самом деле устроено. — Зачем им что-то видеть? — согласно ответила Эмили; даже не суть, что именно было в приказе. — Их работа — только решать. — Ага, именно так, — уголки губ его едва заметно поднялись, выдавая, что он обрадован общностью в суждении. Прошла неделя. Эмили не давала своего ответа на предложение полковника, ведь когда согласится (а душа её стремилась это сделать), то хрупкий вакуум выстраданного спокойствия схлопнется. Слухи уже, конечно, поползли по базе, и каждая дошедшая до неё фраза вызывала липкую горечь в груди и стыд. — Джонс запал на свою хромую орлицу, — услышала Эмили, когда проходила мимо столовой. Взгляды повернувшихся в её сторону солдат были ей неприятны. Оценивали, на что именно можно запасть? — Видел, как он ей кофе носит, и работу прямо в койку. Кавалер! А вот это было ещё хуже. Эмили привыкла, что люди могут судить о ней в определённых плоскостях, она считалась привлекательной девушкой, но закипала, слыша, как уничижительно сюда приплетают ещё и Америку. Ей хотелось надавать подзатыльников, словно нашкодившим детям с грязными языками, или опрокинуть их для воспитательной порки, как делалось пару веков назад. Как смеют они фантазировать, что их командир, их твердыня… Эмили сжала зубы и приняла нейтральное выражение лица, ковыляя до своей палатки, опираясь на костыль. — О, лейтенант, — рядом с палаткой показался Америка. Виновник торжества собственной персоной… Эмили не хотела, чтобы их теперь видели вместе, а ему будто бы было всё равно. — Док сказал, ещё не время давать нагрузку на ногу. Сказано было для проформы, шифрованно. Человеку и правда нельзя тревожить ранение так рано, доктор инструктировал Эмили, как проходит заживление, чтобы легче было играть роль. Никто на базе, кроме доктора-майора, доподлинно не знал, что именно случилось с её ногой, вот Вашингтон и вылезла расхаживаться — уже просто невозможно было сидеть на месте ровно. И разведка прошла успешно — теперь хоть ясно, какие настроения и мысли пляшут в умах солдат, пока она зализывает раны и притворяется немощной. — А немецкие зенитки, по его мнению, полезны для здоровья? — не оборачиваясь в его сторону, парировала Эмили и продолжила свой медленный, болезненный путь. — И всё же не стоит торопиться, — глухо продолжил Альфред, не совсем понимая, почему Эмили вдруг вновь говорит с ним отстранённо и не смотрит на него. — Док сказал… — Всё принято к сведению, — отчеканила она. — Только вот доктор не пилотирует «Спитфайр», полковник. А я намерена вернуться к полётам при первой же возможности. Перебила его. Эмили перебила его. Перебил бы её кто-нибудь — костылём сквозь горло, например. Она знала, что, если не ранит Америку, то ставит его в неудобное положение. Доселе она принимала его общество вполне гладко, даже приятельственно, надеясь, что он смог поддержать свою репутацию и не допустить слухов. Он их допустил. Ей было обидно, и это нормально для объекта пересуд — ты существуешь, пока о тебе говорят, но если к своей доле она привыкла, живя как обычный человек уже почти столетие, то за Америку срабатывал просто-напросто природный защитный рефлекс. Громоотвод, каким Вашингтон воспитывали, взывал к её поступкам и решениям даже сквозь правила и устав; даже если помехой, которую нужно устранить, была она сама. Эмили не знала, что именно Америка думает о ней, но продолжать подавать положительные сигналы было бы просто губительно. — Это твой ответ? — Эмили не видела его лица, но слышала голос. Ровный, но задетый. Она отказывала ему работать бок о бок на земле. — Так точно. — Почему? — он не сделал ни шага. — Потому что, — понизила голос она, — люди замечают ваше отношение. Говорят, что вы оказываете внимание. — Людям заняться, видимо, нечем, — попробовал Альфред успокоить её, изменить её мнение. Судачить и обсуждать — в порядке вещей для любого живого существа. Он понимал, что Эмили в чём-то права, что он попирает дисциплину, что он вызывает неоднозначные представления о себе своим поведением. Но, чёрт возьми, как же ему нравилось, хоть на час-другой в день, делать то, что хочется. — Видимо. Но они ведь правы? Вы… оказываете внимание? Голос не выдавал эмоций Эмили, но сама суть вопроса выставила напоказ её переживание и отношение к ситуации. Америке даже лица её не нужно было видеть, он и так предполагал, какой у неё может быть взгляд. И, возможно, его вновь хотят отругать — у реки Эмили стояла так же прямо, так же нехотя разговаривала, будто подбирала слова из исчезающего словаря. Но, честно говоря, он хотел ответить. Если получит вдогонку такой же выговор, значит, Эмили не всё равно? — Да, — просто сказал Америка. — Оказываю. Сердце Вашингтон замерло. Она сильно сжала веки, словно это может вернуть способность дышать. Вот всегда он был таким — под масками воина и политика. Условностей и здравого смысла, кажется, для него не существовало, когда он того не хотел. — И чего вы тогда хотите? Мы на войне, полковник, здесь внимание опасно, — её тихие слова резали уверенность Альфреда, что ещё можно вывернуть этот разговор в его пользу, пополам. Нет, на куски. — Я ваша подчинённая. Я женщина. Альфред даже растерялся на миг, сжал кулаки, но Эмили продолжила: — Вам лучше сосредоточиться на своей миссии и долге. Эти мысли… выкиньте их из головы. Вот как она заговорила. О миссии и долге. Буквально по учебнику, что Америка слышит со дня подписания Декларации Независимости. При всём понимании, это ранило. За эти несколько дней он проникся Вашингтон, кем бы они ни была; ему казалось, что она понимает его, что, возможно, стремится быть рядом с таким же существом, ведь это естественно — находить подобных себе и держаться за них. К убеждённости в этом его подводило и то, что Эмили знала его в прошлом, он даже закрывал глаза на свою тревогу и почему она не рассказывает правду — настолько просто хотел её общества, словно просто факта, что она воплощала какие-то земли в его стране, было достаточно для всепрощения и доверия. Но она отталкивала, прикрываясь этими дежурными речами. Альфред не хотел, но почувствовал разочарование. — Миссия и долг, говоришь… — он зазвучал практически как и раньше, когда они только встретились. И что Вашингтон только об этом знает? Как много? И как долго? Америка подбирал вопросы, чтобы не сорваться на эмоциональную сцену, хотя хотел бы припомнить её россказни под морфием и сколько боли и тревоги приносили собственные догадки. — С чего бы тебе указывать, о чём мне думать? Америка подошёл к Эмили сзади и придержал костыль в кулаке, чтобы она не могла легко уйти. Больше он ничего не посмел сделать, больше никак не давил, только смотрел, как учащённо она задышала, как опустилась её голова. Она молчала. — Знаешь, я перестал копать под тебя, когда увидел человека со сложной судьбой. Перестал задавать вопросы, когда ты явила суть у реки. Чем я заслужил, что ты топчешь моё внимание? Только ли из-за слухов? Или тем, как мы начали? Или тем, что было до этого? Живот Эмили поджался от испуга, но она не задрожала и не вырвалась. Она не умаляла никогда проницательных способностей Америки, просто наивно надеялась, что хотя бы до мирного времени дотянет без выяснения отношений. — Откуда ты меня знаешь, Эмили? — наконец, и этот вопрос тоже был задан. — Что я тебе сделал и почему я не помню? Эмили не знала, почему Америка её забыл; вряд ли по естественным причинам, всё же людей он любит и не забывает о них, просто потому что прошли столетия. Возможно, на него повлияла Гражданская война, а может, просто горе. На остальные вопросы Эмили бы ответила, если бы могла предсказать реакцию и последствия. Но как она выдала себя, во время их разговоров? Или раньше? — Снова ничего не ответишь? — обида прозвучала в его словах. Альфред не понимал, почему она упорно замалчивает свой секрет. Она добилась его доверия и вызвала в нём чувства, но неужели не чувствует того же? Он ошибся? Америка мало, ничтожно знал о любви и как её выражать, какие формы есть, кроме любви к своему народу, и когда это коснулось лично его, он попросту не знал, как поступать. — Ты вправду не даёшь мне покоя, — почти неслышно проговорил он, словно хватался за последний шанс, — и мне всё равно на репутацию, всё равно на слухи… — Вам не должно быть всё равно, полковник, — вот и все слова, какие только нашла Эмили. Они ранили их обоих, но ей казалось, что сейчас это единственный верный вариант — обрубить притяжение на корню. — Ваши чувства неуместны. Америка отступил от неё неровным шагом, не издал ни звука, но от такого жёсткого отказа хотелось разбить что-нибудь кулаком. — Неуместно, — повторил он это дурацкое, жестокое слово. — Я тебя понял. Он уходил, и Эмили отчаянно боролась, чтобы не развернуться и не сжать его в объятиях, чтобы не крикнуть, что она лжёт. Его внимание, его чувства — единственное, чего она желала все эти одинокие долгие годы, но сейчас это было ядом, который может погубить их. В особенности — самого Америку. Иногда любовь принимает и такую форму, жертвенную; когда нужно отпустить, даже если получишь разбитое сердце и окажешься в надвигающейся тьме.

***

Изменения грянули уже на следующий день. Сперва об этом узнали приближённые офицеры, потом и остальные солдаты, с которыми Америка пересекался. Он вернулся в режим старого-доброго полковника Джонса, которого не волнует никакая личная блажь. Он был собран, резок, безжалостно эффективен; в голос вернулась жестокая театральность, приказы отдавались направо и налево. Один такой приказ касался лейтенанта Вашингтон. Лично сообщать он ничего не собирался, он уяснил, что для Эмили его общество «неуместно». — Лейтенант, — доносил до неё приказ один из офицеров Америки. — Так как ваше состояние не позволяет выполнять лётную службу, с сегодняшнего дня вы приписаны к оперативному отделу. Будете заниматься расшифровкой аэрофотоснимков и составлением разведкарт. Докладывать будете майору Ховарду. Вопросы? Эмили поняла. Как она и намекала — никакой совместной службы на земле. Америка дал ей работу подальше от своего поля зрения. Это было уместно и правильно. Так и должно быть. — Никаких, — ответила она ровно. Так и началась её новая жизнь на базе. Тесный угол в оперативной палатке с развешанными повсюду картами, стол, заваленный стереоскопами и папками с отснятой плёнкой, майор Ховард вечно под боком, немолодой и на удивление нетребовательный — либо, как думала Эмили, она просто хорошо и без вопросов справлялась с задачами. Другие служащие оперотдела сторонились её, по причине, кажется, того, что слухи о ней и полковнике ещё не изжили себя. Неприятно, но было столько работы, что у Эмили получалось абстрагироваться. Неделя шла за неделей. С Америкой они практически перестали видеться. Иногда он появлялся, чтобы забрать готовые карты или оставить новый заказ, но чаще этим занимались его посыльные. Эмили не искала его взгляда, не стремилась поговорить; Альфред копировал её поведение, и лишь иногда до неё доходили официальные обезличенные похвалы о «высокой оценке проделанной работы». Сама база жила слухами о том, что операция «Маркет Гарден» в Нидерландах провалилась и что теперь вся надежда на прорыв южнее, через Лотарингию. Лётчики роптали из-за того, что новых самолётов взамен потерянных всё не присылали, а механики творили чудеса, поддерживая старые машины на ходу. Однажды, в перерыв, редкий и тихий, Эмили засмотрелась на карту США. Лик возлюбленного, изображённый в географии; хотя бы так она позволяла себе минутку слабости. — По дому скучаете, лейтенант? — голос майора, к которому она уже привыкла, нисколько не отвлёк её от созерцания любимых широт. — Не только, — машинально и тихо ответила она. — Добрый вечер, полковник, — закряхтел Ховард куда-то в сторону входа в палатку, и Эмили вздрогнула. — Снимки немецких позиций к югу от Меца расшифрованы, рейд обещает быть удачным… Эмили, используя уже трость, а не костыль, обернулась от стены с картой. Америка переговаривался с майором, не глядя в её сторону. И хорошо — ей было неловко: боже, разглядывала карту территории, словно это его портрет… В её «юности» это действительно так и воспринималось, но вдруг до сих пор?.. Она поспешила за свой стол. — …Хорошая работа, — услышала она сухую оценку, когда Америка уходил. Он был немногословен; она не поворачивала головы. Почему-то ей показалось, что похвала была адресована ей. Или, несмотря на всё, она просто этого очень хотела? Через пару дней, поздним вечером, почти ночью, когда Эмили осталась в палатке оперотдела одна, тишину разорвал резкий звонок полевого телефона. На первом позыве она вздрогнула; на втором — сообразила, что никто не отвечает, она в палатке одна. Забыв о трости, Эмили, чуть не падая, поспешила поднять трубку. Звонок сюда — редкость. Тревога разворошила её пульс. — Лейтенант Вашингтон. Слушаю. Несколько секунд в трубке стояла тишина. Эмили не должна была отвечать по уставу, это не её обязанность. Но не отвечать тоже было нельзя, майор бы с ума сошёл, когда вернулся бы со своей отлучки. «Вашингтон, — раздался голос Америки, — срочный запрос на консультацию. Группа «Скайхок» попала в засаду. Отбомбились по целям в Сааре, но вышли прямо в зону сплошной облачности над холмистой местностью. Немцы наводят истребители. У них нет визуальных ориентиров, топливо на исходе». Эмили закрыла глаза. Приграничье, район Саара, который она изучала пару дней назад, подготавливая расшифровки. Карта мгновенно возникла в голове, но не лишним будет взять и физическую. — Запрос принят, полковник, держите линию… — Эмили, хромая, потянулась за картой и карандашом; через пару секунд вернулась. — Координаты? Америка назвал приблизительные цифры. Голос его был ровным, но натянутым напряжением — он нёс ответственность за этих парней, а с земли он переживал накладки ещё острее. Мозг Эмили мгновенно переключился на поиск решения, она не позволит его людям пропасть. Она забегала карандашом по изогнутым линиям высот, руслам рек, редким домишкам. — Они не могут быть там, где вы думаете, — сомневалась она в координатах. — Ветер на высоте сменился три часа назад, северо-западный, сильный. Их снесло. Они… здесь, — она ткнула карандашом в предполагаемую точку и озвучила ориентиры. — Запросите у пилотов подтверждение. В линии с оперотделом повисло молчание, Америка переговаривался с пилотами. «Подтверждаю. У нас есть упоминание про «две вершины»… Да, это оно. Есть ориентир». — Теперь слушайте внимательно, — Эмили даже не заметила, как перешла на хозяйский, «вашингтонский» тон. — Не смейте вести их на север, там гряда. Юг — зенитки. Ведите их на восток, есть узкий коридор между холмами вот здесь, — она продиктовала курс, углы, высоту. — Пролетят пять миль — увидят железнодорожную ветку. Дальше на восток до реки — и выйдут к нашим. «Передаю. Жди». Эмили услышала, как Америка повторяет её указания своему связисту, тон его был твёрдый и быстрый. И с невероятной надеждой, что всё получится. Ожидание казалось вечностью. Майор Ховард вернулся, пропахший сигаретным дымом, и молчаливо застыл, глядя на напряжённую и не дышащую Вашингтон. Он закурил за своим столом снова, выслушав её краткий доклад о ситуации. Сквозь щелчки и помехи прорезался приглушённый восклик с другой линии — пилот «Скайхока», обрадованный спасению: «…вижу ветку! Повторяю, вижу железную дорогу! Боже, ребята, мы выходим!» «Принято, — более чёткий голос Америки, говорящий не ей в трубку, а на линии с пилотом. Затем он обратился уже к ней: — Они выходят. Спасибо, Вашингтон». — …Исполняю свой долг, полковник, — ответила Эмили, когда отмерла от напряжения. Она медленно, дрожащей рукой опустила аппарат на рычаг. Майор тяжёлой ладонью дотронулся до её плеча. Карта, испещрённая карандашными пометками, была свидетелем спасения, которое организовала Эмили. Действительно, она может быть полезна и вне кабины самолёта. Облегчение затопило её: даже несмотря на личные дрязги, она всегда бросится помогать Америке, в чём бы помощь ни заключалась, каких усилий бы это ни стоило. Пускай так, с пропастью в отношениях, с самоустранением как помеха, она была счастлива служить и приносить пользу.