Лейтенант Вашингтон

На небе затаился чёрный зверь

В разные времена Рождество было разным. В 1790-х в Александрии, в поместье Маунт-Вернон царил спартанский уют даже в праздники — и Марта, и Джордж не любили излишеств. И только в Рождество картина несколько менялась: Марта, как генеральша, командовала приготовлениями с мягкой властностью; Джордж тоже добрел и читал Эмили Священное Писание перед камином. Самой Эмили разрешалось немного вольностей — не обращали внимания, когда она, путаясь под ногами прислуги и в своих собственных, таскала с кухни имбирное печенье. В церковь они ездили в открытом экипаже, кутаясь в меха, и Эмили на всю жизнь запомнила это детское ощущение тепла внутри и мороза снаружи. Стоя между Мартой и Джорджем и держа их за руки, она проникалась верой к человеческому богу — или так думала. Она была слишком юной, чтобы понимать, о каком Свете идёт речь. Он — в этих людях, которые растили её? Он — в глазах существа, что подарил ей жизнь? В любой торжественный момент она убеждалась именно в этом, ведь они были ближе ей, чем кто-то Вездесущий на Небесах. Долгожданный визит господина Америки — редкий, но запланированный; и как же незапланированно у Эмили случился скачок роста и длины волос! Все платья малы, волосы путаются у пят; нельзя, чтобы господин это видел! Но когда он прибежал утешать, сквозь слёзы Эмили увидела свет, о котором с благоговением говорят люди. Только вот она себе бога не придумывала — он перед ней во плоти. В 1800-х Президентский дворец сиял рождественским убранством уже благодаря не только новой первой леди, но и самой Эмили. Снаружи — грязь, строительные леса, незаконченные дома и проспекты, но внутри — тепло и светло. Америка врывался в дом, даже не переобувая дорожных сапог, весь запорошенный снегом, шумный, голодный и полный новостей о битвах с Англией на море. Эмили, уже со статью «почти взрослой» и носящая корсет, притворно-строго вздыхала, прямо как Марта: «Америка, вы сейчас снова всё испачкаете». Альфред в ответ хохотал и щёлкал её по носу, как ребёнка, который ведёт себя слишком серьёзно, и Эмили начинала смеяться следом. Вместе они наряжали ёлку — новомодный обычай, который Америка подхватил у немецких эмигрантов. Он приподнимал Эмили за талию, чтобы она могла дотянуться повыше, и она вздыхала, восторгаясь его жестами. Она держалась под его локоть, когда они шли в недостроенную ещё церковь Святого Иоанна. Он ворчал, что здесь скучнее, чем в Конгрессе, но, получив толчок в бок, смеялся: «Ничего, Эми. Мы построим такую церковь, что Европа лопнет от зависти». К 1900-м Эмили ходила в церковь по привычке и из уважения к памяти о людях, которые её воспитали и верили в высшие силы. Нация верила, значит, верит и он. Сидя на задней скамье, вжимаясь в угол и не встречаясь ни с кем взглядом, Эмили не знала, молится она или просто желает в пустоту. Из года в год всё было так просто: будь здоров, будь силён, найдись, вспомни меня. Стоило того? Она не могла знать будущего, но не сдавалась на природной упрямости, что переняла от своей страны, от своего создателя. — Сегодня мы вспоминаем Свет, который пришёл во тьму. Свет, который тьма не смогла объять. Сегодня вы здесь, вы продолжаете сражаться, ибо это есть надежда, это есть вера в то, что Свет всегда возвращается. И вот Вашингтон здесь. 25 декабря 1944 года, на передовом полевом аэродроме американской армии, на чужой войне, на чужой земле, но он здесь — её свет. Стоит в первом ряду полукруга перед импровизированным алтарём. Лицо его, обычно выразительное и подвижное, было застывшим в спокойствии. Он был собранным и образцовым командиром, который не срамит важность момента и подаёт пример своим людям. Алтарь был сооружён из идей Америки: ящик из-под снарядов прикрыли относительно белым отрезком парашюта, маленький деревянный крест, привезённый капелланом — пожилым, простуженным капитаном — из Штатов, стоял в центре и был залит бледным рассветным золотом. Сердито и непритязательно, но по-своему красиво — если бы не зенитные орудия, расставленные по периметру, да тёмные силуэты, как у спящих зверей, истребителей. Это не церковь, но кто сказал, что отсюда не стоит пытаться поговорить с Богом? С неопределённой улыбкой Эмили подумала, что её слова до её божества теперь точно доходят. — Аминь, — произнёс капеллан, и чары рассеялись. После службы люди расходились медленно, нехотя покидая этот островок спокойствия. Эмили поймала взгляд Альфреда, улыбнулась, затем отправилась в штабную палатку. Он же оставался у алтаря, как негласный защитник, до последнего человека. Майор Ховард возник у стола Эмили, когда она уже принялась за работу. Выглядел он как смущённый родитель, который хочет поздравить ребёнка как положено, но у жизни были свои планы на этот счёт. — Дочка, — отводя глаза, прокряхтел он это прозвище — с недавнего времени стал его использовать. — Это тебе. Чёрте что, но… Рождество всё-таки. Эмили развернула поданный свёрток — внутри была добротная зажигалка, хоть и покоцанная местами. Это её расстрогало. — Ну что вы, майор. Очень полезный подарок, — тихо проговорила она. — Спасибо вам. С Рождеством. — И тебя, дочка, и тебя, — скупо хохотнул Ховард.

***

На следующий день на всю базу прогремели новости — в прямом и переносном смысле. Танковая дивизия генерала Паттона прорвала окружение Бастони. Осада, длившаяся семь дней, была снята; город выстоял. Америка, прочтя донесение, вскочил так резко, что опрокинул стул. — Прорвались! — заорал он. — Слышите, вы, сукины дети?! Прорвались! Офицеры закричали, захлопали друг друга по спинам, зашвыряли свои пилотки под потолок; даже майор Ховард лающе рассмеялся и потряс Эмили, стоящую рядом, за плечо. И Эмили тоже на этот миг потерялась в радости видеть, как победно и счастливо сияет Америка. — Я же говорил! — не унимался он, перекрикивая шум. — Я говорил, что эти ублюдки ещё подавятся нашими снегами! Это ещё не конец; нет, сэр. Это — начало. Теперь мы погоним их обратно до самого Берлина. Офицеры разразились новым гвалтом одобрения. Америка поднял руку, призывая к тишине, и заговорил уже серьёзнее: — Они попытаются удержать позиции, для контратак у них ещё есть силы. Но инициатива теперь наша. С сегодняшнего дня мы работаем по их коммуникациям, тыловым колоннам, по всему, что ещё шевелится к востоку от Бастони. Вопросы? Вопросов, ожидаемо, не было. Когда офицеры разошлись, Альфред подошёл к Эмили, оттеснив её к краю стола, и в самоуверенной позе облокотился ладонью о поверхность. — Ну что, Вашингтон? — заискивающе приподнял он одну бровь. — Я же говорил, что генерал придёт. Чутьё, знаешь ли. — Я не сомневалась, — согласилась она, опустив глаза с довольной улыбкой. Альфред был похож на вспыхнувший огонёк. — Верные слова, не сомневайся, — он гордо скривил губы и наклонился к ней чуть ближе. — Чутьё у меня не даёт сбоев. Всё в силе: Потомак, вишни, весна. Америка свои обещания выполняет. Закреплено Конституцией, между прочим. Остаток дня они просидели за работой, сверяя карты и разбирая свежие сводки, которые Эмили подсовывал деятельный Америка. Они сидели рядом за одним столом. — Разведка у англичан докладывает, что немецкая пехота перегруппировывается, — потянулся Америка, хрустнув суставами. — Но это уже похоже на последнее издыхание. — Вы тоже выглядите выдохшимся, — заметила Эмили. — Я пылаю энергией. — Охотно верю… — не поверила она и придвинула разобранные шифровки ближе к нему. — Ладно, — вздохнул он, скрестив руки на груди и глядя в сторону со странным выражением на лице. — Может, я и устал. Мне нужна подзаправка. Эмили посмотрела на него, не поняв сперва, что Америка имеет в виду. Он хочет есть? Раньше он много ел, армейское питание его явно не удовлетворяет. Или он хочет отвлечься? Театральное раздражение и хитрость в прищуре его глаз навели её на мысль… — Полковник, вы же не хотите сказать, что… здесь… — Я ничего и не предлагал, — Америка сверкнул по ней взглядом, убеждаясь, что всё она поняла, и наигранно насупился снова. — А ты о чём это подумала, Эмили? Она фыркнула, поразившись. Он играет с ней — за неумением флиртовать. Рождественский поцелуй переписал его настройки поведения? Его не волнует осторожность? На его месте Эмили бы не смелела так, даже увидев отклик. Помедлив, она приподнялась со стула и коснулась губами его щеки. — Неплохо, — проговорил Альфред, но играть не перестал. Он ждал другого. Эмили колебалась. В штабную палатку могли зайти в любой момент. Стоит осадить его? Или стоит быстрее сделать, что он хочет? Смущённо нахмурившись, Эмили выбрала второй вариант — целомудренно прижалась к уголку его рта. Америка перехватил инициативу и поцеловал её крепче, придержав за затылок. — Чудесно! — воскликнул он, когда Вашингтон, краснея, вырвалась из хватки. — Теперь можно работать дальше.

***

До конца декабря дни сливались в сплошную череду вылетов, брифингов, планирований и сна полу-сидя. Погода для авиации установилась идеальная, и союзное командование использовало этот факт на полную катушку. Как и Америка — на полную катушку отдавал приказы: — …Третья эскадрилья — штурмовка отступающих колонн на дороге Сен-Вит — Мальмеди. Четвёртая — разведка северного фланга, мы должны знать, куда фрицы перебрасывают резервы. Пятая — прикрытие бомбардировщиков… Эмили получала задания точечные и лишь относительно опасные. Альфред не хотел отправлять её на штурмы, когда немцы огрызались, как звери, но и оставить не при делах не мог: даже после всего, что между ними было и что они стали значить друг для друга, он понимал, что она будет оспаривать его «заботу» и возмущаться поблажкам. Потому он поручал ей то, что у неё выходило великолепней всего (и безопасней для неё же), — фоторазведку. Но даже в этом она не могла обойтись без приключений. Тридцатого декабря она вернулась с вылета с пробоинами в крыле и с трещинами на фонаре кабины. Её задание длилось три часа. Америка вышел встречать её прямо на посадочную полосу, выглядя так, будто проглотил осиное гнездо. — Три часа, — процедил он злым голосом, когда Эмили выбралась из кабины. — Ты была в эфире три часа. Я уже готовился к новогоднему сюрпризу. И начал писать некролог. — Всё в рамках моей репутации, полковник, — она стянула с себя лётные очки. — Но некролог — это обидно. — Эмили, это не шутки. Что там случилось? — Пролетала над мостом, который предстоит бомбить, а обнаружила скрытую артиллерию. Но не только это важно, — она нахмурилась. — Люфтваффе… Я их вообще не видела. Америка молчал секунду-две, прикидывая этому факту мрачные объяснения. По всем разведданным до этого, вражеская авиация была разбита и деморализована, все последние стычки в небе доказывали это. Немецкие самолёты действительно попадались всё реже, но чтобы вообще никого… — Ни разведчиков, ни патрулей? Ты уверена? — переспросил Альфред. Эмили кивнула, и игнорировать её тревогу у него не было причин — не после всего пережитого и её ценной помощи. Он даже не помнит, ошибалась ли она хоть когда-то — слишком дотошно и ревностно относится к своей службе. Он выудил сигарету из портсигара и закурил, размышляя вслух: — Погода прекрасная, летай и не парься. Даже если они сдулись, даже если их почти не осталось… полное исчезновение выглядит так, будто они намеренно прячутся. — Одно из двух, полковник, — проследила ход его мыслей Эмили. — Либо отступают, либо группируют силы для лебединой песни. Америка без юмора усмехнулся на это определение. Загнанный зверь, коим он сейчас считал Германию, нередко так и поступает. — Хорошо, — почти докурив сигарету, произнёс Альфред. — Свяжусь с Англией, сверим данные. Если будет совпадение, усилю ПВО по периметру, прикажу рассредоточить самолёты. Даже если ты не права, лучше действовать на опережение. Эмили выдохнула, удовлетворённая, что он не отмахнулся от её подозрений. Америку часто упоминают как бахвального и рубящего с плеча, но забывают или предпочитают не видеть, что самопальные действия — лишь вынужденные реакции на обстоятельства. Как опытный государственник и военный он, конечно, предпочитает быть готовым ко всему. Даже если в глазах базы он будет выглядеть паникёром, лучше перестраховаться, чем перестраивать аэродром в кладбище.

***

1 января 1945, утро, девятый час. База просыпалась в своём обычном ритме: повара гремели посудой, механики подтягивались к ангару и технике, караульные сменяли друг друга, ёжась от мороза. Некоторые же солдаты этот ритм нарушали, зевая и держась за гудящие головы, — сказывался разбавленный спирт, бутылку которого тайком распили в новогоднюю ночь. Молодой часовой на наблюдательной вышке только заступил на караул, кутаясь в шинель плотнее. Он взглянул через бинокль на ясное небо за периметром — и заорал во всю глотку быстрее, чем мозг успел сообразить, что же он увидел. — ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! МНОГОЦЕЛЕВОЙ КОНТАКТ!.. Крик караульного перекрылся сиреной. Все, кто надеялся на спокойный день нового года мигом повскакивали со своих мест — и оказались в аду. По солнечному небу от самого горизонта на аэродром надвигалась чёрная волна, полчище зверей с крестами на крыльях и фюзеляжах. Десятки, сотни вражеских самолётов приближались к базе, принося с собой злой, низкий, смертоносный гул моторов. На разведку это не было похоже даже близко — это был массированный налёт. Эмили выскочила из своей палатки при первых же звуках тревоги, не одеваясь и не обуваясь — в чём спала. Она замерла на секунду, поразившись количеству машин в небе, но второй мыслью, бившей в голове колоколом, было: «Америка. Где он?». Вокруг уже ошалело матерились солдаты, орали не своими голосами, бежали в укрытия, к самолётам, к зенитным расчётам… А Эмили ринулась к штабной палатке, не ощущая мороза на голых плечах и снега под босыми ступнями. Она и десятка метров не пробежала, как в воздухе захлестали снаряды и бомбы. Первая волна налёта была отнюдь не пробной: небо, чёрное от немецкой саранчи, словно по библейскому проклятью изрыгало самолёт за самолётом. Сперва под раздачу попали вышки — сирене будто перерезало горло, но тише от этого не стало, а затем шквал огня обрушился на всё подряд. Эмили упала лицом в грязный снег и накрыла голову руками, на мгновение, чисто по-животному, растерявшись. Пули вокруг решетили и вспарывали мёрзлую землю, взметая всполохи снега. Она хотела уже встать, опомнившись, как заметила «Мессершмитт», пролетающий настолько близко над землёй, что для самого пилота это было опасно. Вдруг кто-то накрыл её собой, припечатывая обратно вниз; «мессер» с грохотом пролетел дальше, всадив в тело сверху целый град шрапнели. Защитник дёрнулся, вскрикнул знакомым голосом и быстро затих. По спине Эмили разлилось тепло. Она перевернулась, спихивая с себя тело, и задохнулась в шокированном крике. Это был майор Ховард, ещё тёплый и пахнущий табаком; человек, который верил в неё и помогал в службе, один из немногих, кто не считал её выскочкой и ратовал, чтобы её способности и знания использовались чаще для спасения жизней. Человек, который называл её «дочкой» и действительно в чём-то походил на её первого «отца», которого она рано лишилась. И майор тоже… слишком рано ушёл из её жизни. Это выбило Эмили из колеи. Она не хотела оставлять его тело прямо здесь, где его продолжат решетить и топтать, но от горя не могла пошевелиться сама. Её руки и спина пропитались его тёплой кровью, словно даже своей кончиной он пытался согреть её от мороза, как и сладким горячим какао, как и своим подарком… Эмили надрывно зарыдала, впечатываясь лицом в его израненную спину; плевать на кровь, на слёзы, на слюни, плевать на пули, ведь они не убьют её, как убили одного из немногих, кто был ей дорог. — Рассредоточиться! — услышала она громкий командирский голос, прорывающийся сквозь грохот, свист и крики, и этот голос вывел её из оцепенения, как из воды. — Зенитные расчёты — к бою! Живо, живо, просыпаемся, мать вашу! — Америка… — подняла голову Эмили. И повсюду увидела дым и пожары. База на глазах превращалась в пепелище. Она не видела подобного сто тридцать лет, но запомнила каждой клеткой своего тела, каждой частичкой своей души. Она заметалась взглядом, почти не соображая, что этот огонь не навредит ей так, как тогда. Ноги от ужаса её не держали, её колотило, она силилась разглядеть сквозь дым знакомую лётную куртку. — Америка! Альфред! Где ты?! Альфред услышал, ему не показалось. Он отбросил мегафон, в который трубил приказы, и бросился на звуки её голоса. Почти ничего не видно из-за копоти и дыма; почти ничего не слышно из-за взрывов. Он перебежал взлётную полосу, где часть его самолётов благодаря приказу о расстановке сохранилась, но остальные… полыхали, как стоги сена. Мысль об Эмили, что она ранена, била по сердцу так, что сдавливало рёбра и мешало дышать. Она никогда так не кричала, даже в бою она не казалась такой загнанной в угол, даже со сломанной ногой она не срывалась… Найдись, найдись! — Эмили! — крикнул Америка в дым и пепел, и она откликнулась, стараясь быть громче разрывов. Он заметался, уворачиваясь от пуль и перепрыгивая обломки и мёртвые тела. И наконец увидел её — она бежала к нему на полу-согнутых ногах, падая, и первым впечатлением было, что она не дойдёт, рухнет в его руки: лицо её было бледное и безумное, тело и руки — всё в крови и грязи. Господи, только бы кровь была не её. — Рехнулась?! — взревел Америка, подхватывая её подмышками. — Почему не ушла?! — Ты пришёл… ты спас меня… — неразборчиво бредила Эмили, цепляясь за его куртку и не замечая происходящего. Альфред пришёл за ней, не бросил, он спасёт её из этого огня… — Жить хочешь?! — он встряхнул её, ставя твёрже на ноги, рывком стянул свою куртку и повесил ей на плечи. — Тогда уходи! Сейчас же! — он нервозно огляделся, прикидывая, где они находятся и не летит ли очередной палач над ними. — Укрытия разбомблены! Возьми мотоцикл, или что там ещё цело, и уезжай в лес! Я приказываю! Эмили встрепенулась и застыла, словно перед самым носом звонко хлопнули в ладоши. Америка отсылал её, как и сто тридцать лет назад. Это заставило её прийти в себя, хотя она отказывалась верить в услышанное. — Я не оставлю тебя! — закричала она, не позволяя ему решать за неё. — Я найду, чем помочь! Вашингтон понимала, разумной и рациональной частью своей души, что Альфред и не подумал бы иначе. Он — Америка, он не решает проблемы точечно; он бросается защищать всё и сразу, ведь общее охватывает и все частности. Она не имела права требовать от него иного, но… Америка уже поволок её с открытого места, не слушая её панику. Он сам был в панике, если ещё и поддаваться Эмили… Он считал, что прав, приказывая ей уходить. Как спасать всех, как оставаться хладнокровным и здравомыслящим, когда самое важное и дорогое существо лезет за ним в пекло? Они не в небе, где Эмили смогла бы с лихвой отстреляться и победить. Он не вынесет, если она снова… — Альфред! — упиралась она с отчаянием в каждом движении. Молилась. — Альфред, не отсылай меня! На земле и на небе, помнишь?.. Почему… — Дура! — резко обернулся Америка. — А ты как думаешь? Не очевидно?! Очередной разрыв где-то у ангара заставил обоих пригнуться. Америка встряхнул головой, возвращая себе способность мыслить как командир, хотя глаза оставались бешеными. Ни желания, ни времени на споры не было. — Чёрт с тобой, — прорычал он, сгребая Эмили в последнем отчаянном и болезненном объятии. — Только попробуй умереть, лейтенант. Отошлю в тыл к чёртовой матери. Ищи, чем помогать! Эмили чуть не задохнулась от радости — едва ли сейчас уместной, что Америка передумал, и не успела опомниться, как он уже бросился бежать, скрываясь в дыму. Он доверился ей снова, и она должна, обязана помочь ему победить, и не сгинуть при этом самой. Он приказал. Продев руки в рукава его огромной куртки, Эмили первым делом подумала о самолёте. Взлететь, отвлечь, дать время и пространство артиллерии и зениткам разработаться. Силуэт самолёта проглядывался всего в нескольких метрах, и она рванулась туда. Вашингтон не добежала; и слава богу, как в секунду успелось ей подумать: немецкий штурмовик сбросил бомбу аккурат на машину и с воем ушёл вверх. Взрывная волна обдала Эмили жаром и отшвырнула на землю, а её надежда взлететь превратилась в огненный, жалобно скрежещущий, шар. Она вскочила, не позволяя себе жалеть об упущенном шансе, и заметалась взглядом по лётному полю. Ну же, Вашингтон, думай! Не на небе, значит, на земле! И в этот миг, совсем рядом, послышалось до боли знакомое рычание мотора и лопастей — кто-то из своих взлетал. Кто-то безумный и отчаянный, раз решился кинуться в чёрную стаю. Пару минут назад Эмили думала о том же, и есть лишь один человек в этом дрянном мире, который разделяет её мышление… — Кто взлетел?! — поймала она первого попавшегося солдата, бежавшего мимо. Вопрос почти риторический, но выкрикнула она его на автопилоте. — Полковник! Он один! Один, чёрт его дери! Ноги Эмили подкосило и спёрло дыхание на миг, сдавило горло и помутнело в голове. На секунду мир сузился до размеров игольного ушка, но, переступив со ступни на ступню, она с рыком взяла себя в руки. Что она может без возможности взлететь следом? С отчаянной решимостью она побежала к ближайшей зенитной установке; чёрт возьми, вид у неё был искорёженный, дым шёл столбом по морозному воздуху, но пушка выглядела целой. Эмили схватилась за рукоятку, вдавила гашетку… Снарядов не было. — Да где же… — она огляделась в поисках боезапаса, но ящики рядом были или пусты, или разбиты; всюду кровь и воронки от пуль. Бесполезно звать подносчиков, кому жить хочется — не полезут сюда, каждый сражался за свою жизнь, не слыша ничего вокруг. Что ещё? Что ещё она может? Искать запасы и рабочую зенитку? С ревущим свистом сверху летел очередной залп прямо в её сторону, и Эмили кинулась назад, чтобы не попасть под взрыв. Оказавшись на спине и приложившись головой об какие-то обломки, Эмили зло и горестно вскрикнула. Она не всесильна, не может закрыть небо руками, как бы ни хотела; но эти руки созданы, чтобы прикрывать сердце её государства. Она лучше умрёт снова, чем позволит Америке и дальше рисковать в одиночку. Вашингтон встала, подняла взгляд — и заметила приземистую пристройку, о которой и не вспомнила бы никогда, если бы не мгновенно сложившийся паззл в мозгу. Её рука потянулась к карману штанов — зажигалка от майора на месте. В пристройке хранились сигнальные ракеты. Идиотская идея. Безумная и совершенно в духе того, чему учил её Америка в «прошлой» (да и текущей) жизни: иногда самые дурацкие идеи — единственное, что может сработать. Если и прогонять налётчиков, то с американским размахом. Эмили бросилась к пристройке, не теряя ни мгновения больше на раздумья. Навесной замок она легко сбила кулаком, шагнула в темноту и на ощупь нашла ящики; она лихорадочно стала срывать крышки, не обращая внимания, как гвозди и зазубрины раздирают её пальцы в кровь. Чудесно: внутри сигнальные ракеты, связки петард и осветительные патроны. Чёрт возьми, даже мелкие самодельные фейерверки. Сгодится всё. По ящику под каждой подмышкой — и в несколько заходов Эмили вытащила большую часть на открытое пространство. Наплевать, что она лакомая мишень; в голове горела лишь эта яростная попытка переиграть противника и сбить с толку. Утреннее солнце слепило; немудрено, что зенитчики отстреливались в молоко и в итоге почти все полегли. Эмили сама практически ничего не видела, сражаться на земле не то, к чему она привыкла, но другого выбора нет, когда счёт идёт на секунды. Дрожа от решимости, а не от страха, она всадила ракету в пистолет, найденный рядом с теми же ящиками, и выстрелила в зенит, прямо над собой. Не дожидаясь, когда сигнальный огонь прочертит небо и погаснет, она выпустила следом ещё несколько, затем под руку попался осветительный патрон, затем — связка петард. Чем чёрт и его сподвижники не шутят, даже фейерверки пошли в дело: Эмили чиркнула своей зажигалкой по фитилям — и небо окрасилось аляпистым разноцветом. Один из самолётов резко вильнул в сторону, приняв вспышки за зенитные залпы, и врезался в соседа по строю. Эмили вскинула голову: вот оно — эффект внезапности сработал. Не теряя ни секунды, она зарядила новую ракету. Перебегая от одной позиции к другой и создавая иллюзию, что здесь сражается целый зенитный расчёт, Эмили была похожа на ведьму, словно сошла с полотна художника, пишущего о войне в живых, окровавленных лицах. Строй саранчи заметно сбился, и это подарило крохотную, несуразную надежду, что скоро всё закончится. В небесах Америка был подобен карающему божеству: отсутствие какой-либо тактики из-за подавляющего количества противника делало его похожим на мстящего агнца. О себе он не видел смысла думать: если его аэродром, его дом, сравняют с землёй, если погибнут все его соратники, то как он сможет взглянуть в глаза командованию, родным погибших? Как сможет взглянуть в глаза Эмили, которая в него бесконечно верит? Вдруг пространство под «Тандерболтом» расцвело снопами искр, а немцы, висевшие на его хвосте, шарахнулись в стороны, как стая ворон от выстрела. Америка сам на мгновение опешил, упустив цель с прицела. Он узнал почерк — нелогичный и дерзкий, безумный и смекалистый. Вашингтон снова нашла, как ему помочь. «О, очухалась. Моя девушка», — мелькнула дикая, гордая мысль, и Альфред, хищно оскалившись, бросил свой истребитель в последнюю атаку.

***

Чёрная волна поредела так же быстро, как и появилась. Казалось, что налёт длился целое утро, а на деле прошло около получаса. Немцы сделали своё дело, получили в ответ какое-никакое сопротивление и двинули свою авиацию дальше. Возможно, их база не последняя в списке. Америка посадил «Тандерболт» на изрытое воронками пространство, относительно чистое от обломков и остов техники, едва не скапотировав от усталости и полу-заглохшего мотора, и, не ориентируясь в оседающем дыму, побежал искать живых. В первую очередь — Эмили. Она нашлась быстро — окровавленная, в копоти, с пустым взглядом, но живая, дышащая и твёрдо стоящая на ногах. Америка, он мог бы поклясться, выглядел не лучше. Он замер, когда их глаза встретились, а Эмили, наоборот, отмерла. — Америка, — произнесла она, словно забыв, где и когда она находится, и обращение цепануло его внимание, — ты цел? Она шагнула к нему первая, всё-таки неровно, словно находила силы на функционирование только из-за своей упрямой души, но на улыбку их уже не хватало. Альфред и сам бы не смог улыбнуться после всего пережитого, только кивнул на её вопрос: цел каким-то чудом, или её молитвами и оригинальной, самоубийственной помощью. — Это самое важное, — удовлетворённо и тихо прошептала Эмили, прикоснувшись пальцами к его щеке. Альфред оживился от её прикосновения. Он бегло ощупал её руки, плечи, отодвинул полы своей же куртки — количество крови и грязи на её некогда белой майке заставило ужаснуться, но ранена Эмили не была. По крайней мере, не настолько, чтобы переживать за её благополучие. — Я в порядке. Кровь… не моя, — сказала Эмили надломленным голосом. — Майор Ховард… он накрыл меня собой. Он погиб. Америка застыл в той же позе, в какой её и осматривал, опустив голову. Он зажмурился: Ховард был хорошим мужиком и отличным офицером, засветился ещё в Первой мировой; хоть они с ним были не сильно близки, для Эмили старик был добрым товарищем — одним из первых, кто принял его «орлицу» без косых взглядов и шушуканий. Терять так мало живущих людей тяжело; терять их так скоропостижно — подобно прострелу пули в самое сердце. Альфред смолчал на эту новость, но Эмили понимала, что скорбь тоже пробрала его; нет нужды в словах. Тут его взгляд скользнул вниз, к её босым ступням. Это добивало его не меньше: здесь, на земле, никто не пожалел себя, включая и Эмили. Её выборочное неподчинение бесило лишь в самом начале их знакомства, теперь же Америка ещё больше убедился, что злиться просто бесполезно — она жертвует собой не потому, что сумасшедшая (но не без этого), а ради всеобщего блага. Или, как он догадывался самыми эгоистичными, горделивыми и тёмными уголками своего сознания, исключительно ради него. Вместо утешительных — едва ли сейчас имеющих такое качество — слов, Америка подхватил Эмили под бёдра одной рукой, отрывая от земли. Второй рукой он поправил куртку на ней, затем двинулся выше, чтобы смахнуть окровавленные пряди с её лица. Вся чумазая, блеклая от ужаса, но какая же прекрасная. Альфред стёр большим пальцем копоть с её губ, чуть вытянул шею ближе к ней. Эмили приняла его усталый, израненный поцелуй.

***

Несколько часов спустя картина стала яснее. База была разгромлена, взлётная полоса больше непригодна, ангары выжжены, два из трёх складов уничтожены. Из строя вышло больше половины боевых единиц, о наземной технике было страшно озвучивать вслух. Потери личного состава… раненых было меньше, чем убитых. Никто из связистов не выжил, потому Америка лично рыл носом землю, чтобы найти хоть какой работающий передатчик. Когда таковой нашёлся, Альфред, злобно повозившись с наладкой, вышел на командование и доложил обстановку. Ответ, пришедший через пару часов, был удручающим: налёты на аэродромы продолжаются. За это время успели развернуть полевой госпиталь; Эмили, нашедшая сапоги наиболее подходящего размера на одном из погибших, помогала оказывать первую медицинскую помощь раненым. Медиков было мало: наземный персонал практически весь был истреблён. Не отменяя этого ужаса, хоть каким-то облегчением было знать, что с десяток ценных и опытных пилотов выжили. Эмили предпочла думать о живых. Её горе и страх тяжёлой чернотой оседали в душе, однако апатия и практические задачи делали своё дело — и с этим состоянием, к сожалению, учишься жить. К вечеру Америка и Вашингтон сидели в одном из скромных блиндажей (чудом выстоявшую штабную палатку отдали под размещение раненых). Альфред, сидя на перевёрнутом ящике перед ящиком крупнее, выстукивал запрос за запросом в эфир, и пытаясь узнать, как там другие союзные аэродромы, и надеясь выбить у кого-нибудь помощь — нужен транспорт для эвакуации людей и техники и новый приют. Базы молчали, но вдруг откликнулись французы. Альфред прижал наушник к уху и неопределённо усмехнулся, вслушиваясь в азбуку: судя по характерным «интонациям», отвечать вызвался сам Франция. — Франция ответил, — озвучил Америка, не сомневаясь из-за сквозных лебезящих нот, что это именно он. — Пришлёт всё, что есть поблизости, чтобы вывезти нас отсюда. К завтрашнему утру. О, и Англия тут как тут… Хочет дать приют… — он бросил быстрый взгляд на Эмили, смутно предполагая, что этот вариант она воспримет в штыки, но она никак не отреагировала. Альфред вздохнул и переключился на переговоры. Перестукивания по передатчику продолжались до сумерек. Эмили всё это время сидела почти неподвижно, думая обо всём и ни о чём одновременно, но реальность, в конце концов, оформилась в её голове. Она подняла взгляд на Америку — он хмурился, нехотя признавая, что помощь Англии им всё-таки нужна, и устало реагируя на дотошные инструкции того. Вашингтон боялась Англию, но если быть точнее — боялась того карательного образа в красном мундире, что жёг её дом. Но сейчас… чего ей бояться сейчас? Тихо и нервно улыбнувшись, Эмили поняла, что сейчас может заставить себя не бояться. Раз Англия хочет помочь, то это определённо им на руку — Эмили использует каждый ресурс, который он предложит, и глазом не моргнёт. Без прикрас, Америка сделал для него больше, чем этот старый лис заслуживает. Решение было холодным, тёмным — столичным, а не личным, и принесло почти физическое облегчение. Альфред закончил и отложил наушники, затем закурил сигарету. Англия в своём репертуаре — сам волонтёрствует и сам же, похоже, не доволен своим предложением; его бубнёж угадывался даже через Морзе и выматывал разворошенные нервы не хуже насущных проблем. Он провёл рукой по лицу, словно это могло помочь стереть осадочные эмоции. Рядом с ним появилась Эмили и опёрлась бёдрами о ящик. Он заметил след недоброй улыбки на её лице. — Утром на британский аэродром? — спросила она. — Да, старик уже готовит для нас роскошные казармы, — Америка скрывал досаду от этого решения за шуткой. — Кажется, он жалеет, но ничего страшного, с него не убудет. — Верно, — удовлетворилась Эмили фактом, что Альфред тоже пытается воспринимать помощь как должное. — Он переживёт. Вы сделали для него несоизмеримо больше. Америка перевёл на неё взгляд. Недобрая, задумчивая улыбка её означала, кажется, куда больше, чем согласие на чужой гостевой барак. Шестерёнки в мозгу сделали ещё один оборот: Англия, как уже известно, знал Эмили, а Эмили, как интуитивно ощущалось, не жаловала Англию. Но эта улыбка Альфреду понравилась. Испуганная, бредящая девочка посреди огня и дыма навсегда отпечатается в его памяти, но это был разовый, выкорчеванный из её старых травм эпизод; теперь же лейтенант, одна из лучших его офицеров, снова была в строю и во всей своей красе. Америка медленно, с проблеском своего фирменного азарта улыбнулся ей в ответ.