Лейтенант Вашингтон

Удержать равновесие

Америка в раздражённых чувствах летел обратно на базу. Разговоры с Англией, конечно, до сих пор оставляли во рту привкус пороха и пепла (метафорически; физически — хотелось отплеваться), но сегодня он его взбесил. Взбесил так же, как и Франция во время своего визита. Даже пришлось прибегать к авторитету — о да, Америка мог бы перекрыть старому хрычу артерии поставок, если бы потом командование не заклевало за самодеятельность. Альфред вздохнул, сжимая штурвал покрепче. Нет, не настолько он злится; злился он первые пятьдесят, ну сто лет с обретения свободы, теперь их союзничество… возможно почти без оглядки. Но — ещё одна загадка. Ещё один знакомый, который лжёт. Который знает Эмили, иначе почему бы ему проявлять интерес с такой… нервозностью? Природный оптимизм и фокус на войне не давал Америке опуститься до жалости к себе, но что-то похожее, липкое и горестное, он сейчас ощущал. Он не отступится от своего выбора верить Эмили, но, похоже, этот выбор будет сопровождаться осколками намёков и смутных указаний, о которые придётся резаться. Небо за пределами кабины сгущалось с каждой милей пути. Ясная погода уходила так же стремительно, как и пришла; ветер переменился, снова повалил снег, снова земля покрывалась туманом. Снова Альфред услышит запрет на полёты. Восторг от славной битвы закручивался в спираль под давлением иных мыслей, и он почувствовал себя психом, которому хочется разбить что-нибудь кулаками. К тому моменту, как внизу блеснули огни приближающейся базы, Америка успел накрутить себя до состояния, близкого к взрыву. Когда же это всё закончится? Время близилось к полуночи, уже протрубили отбой; его самолёт встретили сонные механики, на которых Америка не обратил внимания. Он вышел из ангара уже под снегопад. Обманчиво тихо, будто и нет никакой линии фронта, будто там, в окопах, никто не замерзает до смерти. Холод немного притуплял эмоции, стыдил. Ноги сами понесли его в восточную часть, где располагались палатки офицеров. К палатке Эмили. Раньше он себе такого не позволял… ну, кроме того полу-пьяного раза, когда впервые извёлся загадками и зарождающимися чувствами. Сейчас же он был издевательски трезв, а встревожен не меньше, и даже если его визит будет истолкован однозначно, то что уже терять? Весь этот странный день он и без того много себе позволял. Поцелуй. Заявление на весь воздух. Угрозы Англии (хотя это он позволял себе часто, если быть честным). В палатке Эмили горел желтоватый, тусклый свет, пробивающийся сквозь брезент; внутри бесшумно двигалась её тень. Боже, что он делает, имеет ли теперь право?.. Она, наверное, готовится ко сну. Наверное, он не вовремя. Америка, пока не успел окончательно передумать, прокашлялся, обозначая своё присутствие. — Полковник? — послышался голос Эмили. Небольшая, скорая возня. Она приоткрыла полог — и Америка чуть не икнул: впервые после лазарета он видел её такой несобранной — без пучка, без пилотки, без форменной рубашки; гимнастёрка накинута в спешке, волосы свободно ниспадали на плечи и… были как-то странно обрезаны. Он застал её за стрижкой? — Я не ждала вас… думала, вы сразу отправитесь спать. — Не спится, — просто ответил он. Снег оседал на его макушке и оторочке куртки, но он не намеревался входить в палатку, если Эмили не пригласит. Её внешний вид по-странному приковывал взгляд, без своей привычной выправки она казалась такой… обычной, и вместе с тем неземной. Это сковывало его сердце. — Я помешал? — О, я… — Эмили замялась на пару секунд. Ей было неловко, Альфред и вправду не вовремя, но лишаться его общества она не хотела. — Занята немного, но вы не помешаете. Проходите. Америка шагнул внутрь. Палатка Эмили была… скромной, мягко говоря. Офицеру её звания, будь она мужчиной, выделили бы койку в общей палатке; её же обиталище было рассчитано разве что на сон, не более. Складная койка, сколоченный ящик, заменяющий и сундук, и стол, вещмешок в углу, бельевая верёвка, служащая ещё и вешалкой, керосиновая лампа… Из личных вещей — ничего, кроме зеркальца да расчёски. Крошечно и по-военному аскетично — вот и всё, что могли выделить для женщины; но хотя бы безопасно и с уважением к приличиям. Альфред стянул промокшую от снега куртку и повесил на крючок у полога — поздно осёкся, что не спросил разрешения, но Эмили будто не заметила. — Присаживайтесь, если хотите. На койку можно. Стула, увы, не имеется, — предложила Эмили. Он опустился на край койки, упёрся локтями в колени, ссутулившись. Маленькое пространство будто давило на плечи, он привык к просторным помещениям. Минималистичное (до ужаса) убранство и скрипучие жёсткие доски под чахлым одеялом — он видел подобное не раз, и палатка — лучше, чем чулан или землянка, но его кольнула обида и несправедливость, что Эмили живёт в таких условиях. Даже чистота и относительное тепло от буржуйки не добавляли достоинств… — Скромно, — прочла его мысли Эмили, — но мне большего не нужно. Ко мне и так вынуждены по-особенному относиться. Америка кривовато улыбнулся: она всегда говорила о своей исключительности так, будто это нечто стыдное. Он думал иначе. Он бы забрал Эмили жить в свою собственную палатку, если бы мог (а он мог, просто лейтенант явно не согласится), — и лопался бы от восторга. Он перевёл на неё взгляд — она смущалась своего внешнего вида, но храбрилась с достоинством, которое доступно лишь девушке, желающей общества любимого. — Ты стрижёшься сама? — спросил Альфред очевидное. Отрезанные пряди, как россыпь золотой пшеницы, покоились на разложенном на ящике полотенце. — Приходится, — ответила Эмили, стыдливо и бессознательно касаясь кончиков волос. — Почти каждый день. Иначе устав ни к чёрту. Она ожидала, что Альфред усмехнётся и снова выдаст какую-нибудь шутку — в его духе. Но он сейчас был не в духе. В его взгляде была задумчивость и тоска, и Эмили уже хотела спросить, что случилось, как он вдруг сказал: — Давай помогу. — С чем? — не поняла она. — Помогу со стрижкой. У тебя сзади неровно, — он указал пальцем на затылок. — Сам я, конечно, не парикмахер, но с армейскими стрижками наловчился за эту войну… ну, и за предыдущие тоже. Эмили замялась. Предложение было по-странному смелым, почти неприличным — позволить Америке касаться её волос, быть так близко не в пылу секундного объятия… Это другой сорт близости, это… забота. В голове вспыхнуло воспоминание. Вашингтон росла быстро, подпитываемая вниманием нации, и её волосы были отдельной статьёй ужаса перед физиологическими изменениями. Перед визитом господина это как раз и случилось — отрасли до пят, словно по проклятью. Эмили не хотела показываться на глаза, рыдала и в порыве злости обкорнала целый фут самостоятельно — и зарыдала пуще прежнего. Она была эмоциональным ребёнком… Америка явился на плач и попробовал успокоить её, как только мог — по-мальчишески неуклюже и нервно, но в итоге, к её дикому смущению, взялся спасать положение. Вышло не лучше, чем было, Америка не имел понятия о причёсках для дам… Но для Эмили это стало одним из самых лелеемых моментов её жизни. Она была влюблена уже тогда. Америка отвёл взгляд, на его скулах проступил румянец. — Я не пытаюсь… — он замялся. — Я не форсирую… То есть, я просто хочу помочь. — Я знаю, — тихо ответила она. Альфред перевёл дух, сгорбившись сильнее. Слава богу, что Эмили поняла его верно. Он не пользуется положением и не пытается «залезть под юбку», он искренне хотел проявить заботу. — Так ты… позволишь? — поднял он взгляд на Эмили. — Хорошо, — она передала ему ножницы и, чуть помедлив, села на ящик спиной к нему. Америка устроился позади неё и осторожно приподнял одну прядь. Он сглотнул, увидев бледную кожу на её шее; кажется, он добровольно вызвался устроить себе сердечный приступ… Резать было неудобно — грубые, заточенные уже не один раз, интендантские ножницы не предназначены для такого занятия. И вот этим вот приходится орудовать каждый день? — Вы сегодня очень смелый, полковник, — произнесла она в тишину. Интонация — смесь похвалы и подтрунивания. — В бою? — В бою, — подтвердила она, но продолжила: — Поцелуй у всех на глазах, заявление в уши всем союзникам… теперь это. — Кхм… — Альфред замер на секунду, затем продолжил стричь. — Я знаю. Перешёл все границы. Извини. — Вам не нужно передо мной извиняться. — Сказала Эмили, действительно так думая: по своему воспитанию и убеждениям она считала, что не имела права вызывать у него чувство вины, что бы он ни натворил. — Я не это имела в виду. Вы были так воодушевлены… Сейчас вас что-то тревожит? — Я… — начал Альфред и запнулся. Эмили поймёт его ложь с первого же слова. Самому противно говорить, что он в порядке, когда это не так. Перед ней он не хотел лгать и себе в том числе. — Да. Меня вывели из себя. — Англия? — догадалась она. Ей ли не знать, что, несмотря на политические и военные союзы, ладят эти двое до сих пор со скрипом. — Вы, кажется, оставались для переговоров. — Да, — ответил Америка, вздохнув. — Он спрашивал о тебе. На этих словах Эмили перестала дышать. — Сперва он подумал, что ты смертная, и обвинил меня в подобной связи… И я ляпнул, что ты моя… — он на секунду остановился; действительно, кто же Эмили такая. — …что ты с моей территории. Эмили прикрыла глаза. Вот оно что. Англия знает, на какие точки давить, чтобы Америка сболтнул лишнего; хорошо, что сам смолчал — хоть как-то можно похвалить его желание прикрыть свой зад. Тот всколыхнул ему рану, которую Эмили и без того наносит каждый день. Вина и сочувствие чуть не подкосили её; они вдвоём всё ближе к коллапсу, как бы она ни старалась отсрочить его. Однажды Америке просто надоест верить ей и ждать — удивительно, что он вообще пошёл на это, — ведь внешний мир и его обитатели практически толкают к неизбежному. Любые попытки успокоить Альфреда теперь казались такими лицемерными… Но как? Как прикажете даже приступать к рассказу, когда столько всего произошло? И когда неясно, что будет впереди? — И что он? — спросила Эмили, сознательно роя себе яму. Она хотела этой боли, этого наказания — знать, какие ещё ружья взведены против неё. — Перенервничал, когда я сказал ему не лезть, — фыркнул Америка; ему было важно показать, что он защитил её в том разговоре, несмотря на внутренние терзания. — С тобой я разберусь сам. Наказание ещё нужно придумать за непослушание… Не крутись. Эмили хотела повернуться в порыве облегчения, но он вернул её голову на место. Она поджала губы в горестно-счастливой улыбке: Альфреду было трудно, но он всё ещё доверял ей, выбирал защищать её и был верен своему обещанию не давить. Хотелось отблагодарить за его добросердечие, но в уме всплывало только желание броситься к нему в ноги, как в «юности», да только нравы сейчас другие… — Простите… — Цыц. Америка чуть сместился, чтобы подровнять ей волосы с другой стороны. Перебирая пряди пальцами, он невольно сравнил их с вирджинской пшеницей — и прищурился, словно вновь повторялся в своих мыслях. В комплиментах?.. Для территории это хороший комплимент… И в этот момент его взгляд упал на участок кожи у её плеча — гимнастёрка чуть сползла, когда Эмили хотела повернуться, открывая бледный, неровный шрам. Старый, выцветший… ожог. След, который на бессмертном воплощении мог оставить только… — Откуда это? — спросил он, не успев подумать. Эмили вздрогнула, как загнанное животное, и резко поправила гимнастёрку. — Старая история, — сказала она, стараясь дышать ровно. — Очень. Пожалуйста… я не хочу об этом говорить. Внутри у него всё сжалось до саднящей точки где-то у сердца. «Старая история». Для существа, для чьего тела «история» — это только память, а не физические следы, подобную рану мог оставить только воистину трагический пожар. Такой, что мог прервать бессмертие. Америка знал это на собственном примере: Гражданская война наносила такие глубокие раны, что он сомневался, что сможет их пережить. Эмили… была близка к смерти? «Где ты, моё солнце? Спаси меня…» «Я тот, кто не спас?» Америка не вынес волны предположений. Он обнял Эмили со спины, смиренно положил голову в сгиб её шеи, не зная, что делать с этой болью — с её, со своей… Возможно, она права в своём молчании? Но как можно нести это всё в одиночку? Возможно, она не хочет ломать его окончательно? Но как он может искупить вину, если не помнит, что он сделал? Эмили молчала, и лишь лёгкое подрагивание мышц выдавало её напряжение. Она больше не ребёнок, чтобы разрыдаться в его руках, но бог свидетель — она устала. Стрелки на часах бомбы тикали всё громче, всё привлекательней казалась идея просто сдаться… Вместо этого Эмили призвала всю свою волю, как всегда и приходилось, и накрыла ладони Америки своими. — Альфред… ты не только смелый, — её голос было еле слышно. — Ты… очень терпеливый. Я знаю, как тебе трудно, что тебе осточертели загадки… И то, что ты ещё здесь… Она сжала его руки крепче, не найдя слов, чтобы обличить в них свои чувства. Но, кажется, Америка понял. Когда она опускает формальности, невозможно не прислушаться, невозможно не верить. Он приподнял голову и проговорил ей в ухо: — Я здесь, потому что хочу быть здесь. Теперь был черёд Эмили не выдерживать. Она повернулась и чуть сместилась назад, чтобы её губы смогли найти его щеку. Альфред замер. Его щека была тёплой и с лёгкой щетиной; её губы были мягкими и почти невесомыми. Она инициировала поцелуй. Она благодарна. Но недостаточно смелая, чтобы поцеловать в губы. — Спасибо. Альфред закрыл глаза на это трепетное мгновение. Её жест и слова не перечёркивали его сложных чувств, но теперь он узнал, что они в одной лодке посреди океана из горя и трагедий. Она подарила ему ощущение, что он не один; он отплатит ей тем же. В конце концов, она имела право на свою тайну… и когда-нибудь, в подходящее время, они разберутся с этим вместе. — Посмотришь, как я справился? — он приподнялся. — Я старался. Эмили встала с ящика, взяла зеркальце с койки и принялась разглядывать себя. Альфред наблюдал за ней, сцепив руки в замок за спиной, чтобы не выдать дрожи. Она была милой в этом секундном девичьем жесте. Подстриг он её… ну, смотря с какой точки зрения оценивать. — Вы хорошо справились, — улыбнулась Эмили. — Спасибо. — Неправда, вышло хуже, чем было, — предпочёл он смотреть в потолок. — Под шапкой или шлемом будет не видно, — мягко подшутила она. — К тому же, это всего на пару дней. Она повернулась и чуть не ткнулась носом Альфреду в грудь — тесно, особо не разойдёшься. Он зарделся, поймав её взгляд исподлобья, но быстро сообразил, что пора заканчивать эту встречу, если не хочет сгорать от притяжения. Заметавшись глазами по её лицу, он не придумал ничего лучше, чем быстро чмокнуть её в лоб. — Мне пора, — потянулся Америка к своей мокрой куртке. — Уже отбой, не положено, знаешь ли. А то люди ещё подумают что-нибудь не то. — Людям заняться, видимо, нечем, — припомнила она его когда-то сказанные слова. Но Америка был прав — их могут отправить под трибунал, если что-то заметят. — Ха-ха, верно… — он тоже вспомнил и улыбнулся на прощание. — Доброй ночи, Эмили. — Доброй ночи.

***

К утру Сочельника базу укутали сугробы, скрывая грязь и уродство военного быта. Затишье, передышка, выпавшая на Рождество. А к полудню — прислали разрешение от командования: повышайте моральный дух бойцов. Это Америка любил и умел делать. Он распорядился, чтобы повара расчехлили всё, что было на чёрный день, и к вечеру сотворили кулинарное чудо; рядовым дал задание заняться украшениями из подручных материалов; ну а сам уже собирался покинуть штабную палатку и отправиться к интендантам на склады, когда к нему подбежал запыхавшийся посыльный: — Полковник, сэр! Интендантская служба запрашивает разрешение на вскрытие склада номер четыре. Говорят, там рождественские грузы с октября. Вы приказывали не трогать до праздника, вот они и... — Как раз туда и иду, — Америка заулыбался во ведь ряд зубов. — Не консервными банками да молитвами же развлекаться? Бегом за мной. Альфред поспешил лично помогать разгружать ящики и мешки из склада. Боже, кусочек мирной жизни с родины, которая почти забылась в этом нескончаемом аде. Письма и газеты из дома шли вперемешку с коробками из Красного Креста: вязаные носки и шарфы, самодельные открытки, сигареты (нормальные!), плитки шоколада — задубевшие от мороза, но настоящие! Америка деятельно отвлекался, кружась в центре этого хаоса из гомона и смеха. Некоторые пилоты ушли греться в столовую палатку, чтобы спокойно прочесть строки от родных, некоторые умилялись прямо на месте детским рисункам и поделкам, похожим на ёлочные игрушки. Полковник как раз вскрывал ящик с «подарками» от командования, когда на шум явилась Эмили. И в штабе, и в оперотделе было не так много работы из-за нелётной погоды, её помощь сегодня особо не требовалась. — Кому нужно поднять боевой дух? — горланил Альфред в окружении толпы. — Налетай, для всех выписал ещё осенью! Он раздавал солдатам небольшие коробки с праздничным набором: консервированная ветчина, пудинг, порошковое молоко, какао… Эмили улыбнулась краешком губ: Америка был похож на Санту, только по-молодому грубоват, без бороды и красного колпака. — Эй, Вашингтон! — заметил он её. — Иди сюда! Эмили пробралась к нему, и Америка протянул ей такую же коробчонку, что и всем остальным. Строго говоря, еда ей не так уж и нужна; почти век впроголодь вывел привычку довольствоваться малым. И, хоть она получила точно такой же подарок, что и все, она испытала чувство исключительности — просто потому что он достался ей из его рук. — Спасибо, полковник. Мне казалось, мне не положено? — уточнила Эмили. В армии ею довольно во многом пренебрегали, что уж говорить о «подарках». — Неправильно казалось, — лучезарно улыбнулся Альфред. — Я выписал паёк и для тебя. С Рождеством, — произнёс он официально, но блеск глаз выдавал его с головой. Значит, включил её в списки ещё осенью… — С Рождеством, — вторила она тихим тоном, от которого у Альфреда заплясало сердце. Разбор посылок продолжался ещё с полчаса. Он, Эмили и ещё несколько подчинённых переместились из-за мешающего снегопада в штабную палатку, чтобы извлечь остальное содержимое в сухости. — О, смотри, — достал Америка из мешка отсыревшую газету и показал Эмили. — Пишут о рождественских распродажах. Об автомобилях новых. Совсем другая жизнь, — неопределённо усмехнулся он. — Да, так и есть, — взглянула она сперва в газету, а потом на Альфреда. — Но скоро и мы будем втянуты в эти распродажи. Когда вернёмся домой. В одном из последних ящиков оказались пластинки — в потрёпанных конвертах, явно собранные с миру по нитке. Блюз, свинг, марши, гимны, судя по наклейкам… Америка засиял. — Ого, у нас сегодня будет музыка! — Полковник… — нашёлся смельчак, сгорая от вины осаждать его. — На базе нет проигрывателя. — …Это же шутка, да? — обманчиво-весёлым тоном спросил он. — Никак нет, сэр. На базе ни одного вшивого граммофона. В накладных тоже не значится, не присылали. — Они там что, думают, мы на зубах их будем проигрывать? — Америка провёл рукой по затылку. Вот уж действительно: прислать музыку без возможности её услышать — это в духе армейской бюрократии. — Ладно, — решил он, окинув всех быстрым взглядом. — Что тут думать, поеду добывать нам «инструмент». Вы готовьтесь, парни. К вечеру желаю увидеть нашу столовку и не узнать! Бесшабашно улыбаясь и чувствуя азарт, Америка зашагал из палатки в сторону гаражей. Для него это не было мелочью, ведь его «орлята» заслужили благодарность за хорошую службу. Эмили вскинулась и побежала за ним — зная, конечно, что не сможет остановить. — Полковник, что вы задумали? — догнала она его. — Бои на земле не прекращались. Если что-то безрассудное… — Что? — обернулся Америка, картинно прикладывая руку к груди. — Лейтенант, я весь из себя рассудительный. Но я добуду граммофон. Пока ещё не знаю, как, но добуду. — Ох, бога ради… — смиренно зажмурилась Эмили под его горделивой решительной улыбкой. Не переубедить, тогда хотя бы нужно предложить безопасные варианты. — Только не едьте в поселения без плана. Свяжитесь с тыловыми базами, с Верденом или Реймсом… Вдруг есть трофейные инструменты в складах. Альфред моргнул. Эмили закусила язык, думая, что забылась и перешла черту — указывать Америке, как поступать, даже из лучших побуждений. В его же голове завертелась иная мысль: она заботится и советует. С этим своим лейтенантским налётом, но прямо как… «Как моя девушка». Он читал о похожем в какой-то книжке и видел женщин, наставляющих своих мужей. Ему всегда казалось, что такие отношения только между людьми и возможны, а для него существуют правительство и командиры. Было донельзя приятно ощутить, что Эмили, даже если не разделяет его порывов, вновь выражает поддержку. — Так и поступлю, лейтенант, — подбоченился Америка, улыбаясь ещё шире. Вскоре в палатке связистов Америка применял весь свой шарм и дружелюбие, чтобы выискать у «соседей» граммофон. И когда удача улыбнулась, он пообещал откликнувшемуся офицеру-снабженцу ящик французского коньяка после войны.

***

Стараниями суровых «орлов» столовая палатка стала выглядеть относительно празднично. На столах были расставлены керосиновые лампы, гирлянды соорудили из обрывков маскировочных сетей и припорошили их известью из буржуек, заместо рождественской ели соорудили грубый треугольник из небольших ящиков и обложили срубленными еловыми и сосновыми ветками. Украшениями на них служили несуразные самодельные звёздочки, вырезанные из консервных банок, да детские игрушки из посылок. — Шикарно, — протянул майор Ховард, оглядывая убранство. — Дворец, не меньше. — Не хватает только омелы, — хохотнул кто-то из молодых пилотов. — Вон ту сетку поцелуй, — тут же откликнулся другой, — раз уж девушек тут не водится. — Как же это не водится, а лейтенант… — Захлопнись, любовничек, Вашингтон по зубам только полковнику, — беззлобно пробурчал кто-то ещё. Эмили с лёгким раздражением вздохнула на эти подначивания. Смех прокатился по палатке. Чины и звания смешались на этот вечер, старшие офицеры не чурались вести себя расслабленнее, рядовые да молодые — общались громче и веселее. Повара расстарались: помимо обычного пайка, на столах появились консервированная индейка, тёплый хлеб, печенье из сухпайковой муки. Эмили сидела рядом с Ховардом — он всучил ей кружку горячего какао и втянул в разговор о довоенных праздниках. Какао был сладким, как невероятная, детская роскошь. Но где же Америка? Этим вопросом занималась не только Эмили, старшим уже не терпелось распить присланного кофе (с капелькой запрещённо-разрешённого бренди). — Полковник музыку нам обещал, куда запропастился? — А может, Вашингтон нам споёт? Голос-то звонкий и сильный! Эмили отвлеклась от консервированного персика, всучённого майором. Болтал развеселившийся молодой пилот из её подконтрольного звена. — Сержант Томпсон, — отозвалась она, — с каких пор я певица, а не пилот? — Скажешь тоже, Томпсон! Где топлива успел налакаться? — хохотали рядом сидевшие. — А что? — не унимался сержант. — У меня есть губная гармошка, не скучать же тут сидеть. Ну же, лейтенант, соглашайтесь! Будет нам подарок на Рождество! Эмили не знала, как реагировать. Это странное внимание и нарушение субординации не обижало, но хотелось защититься. Она понимала толк в музыке и пении — у неё были лучшие учителя в Вирджинии, спасибо отцу-Джорджу, — но не хотелось идти на поводу всеобщего настроения. Споёт она — и как завтра на неё будут смотреть сослуживцы? — Сто долларов, сержант, — секунду погодя выдала Эмили с беззлобной иронией, — крупными купюрами. Или ящик настоящего бурбона. Без торга. — Сто долларов?! Бурбон?! Это дорого! — засмеялись солдаты, пытаясь, но понимая, что шансов нет. В этот момент раздался глухой, тяжёлый удар за главным офицерским столом. Америка вернулся, водрузив — надо полагать — граммофон, скрытый тканью, и сверкнул глазами по сборищу вокруг Эмили. Затем разулыбался, словно не ревновал секунду назад, а притащил настоящее чудо, и под радостный гомон взмахнул тканью с аппарата. Граммофон был старым, пыльным, каким-то «уставшим» — раструб походил на увядший цветок, но рабочим. — Музыке быть, орлы! Право первой песни — за мной! Америка выбрал популярную «White Christmas», раскрутил ручку, подул на иглу и приставил её к пластинке. Пилоты отвлеклись от Эмили, к её облегчению, и пересели поближе к граммофону — или к полковнику, их герою ещё и в приземлённых, житейских делах. Альфред поймал её взгляд и подмигнул, вызвав маленькую улыбку. Весь вечер, под шум грубых шуток и воспоминаний о доме, Эмили ловила его внимание; время от времени он оказывался рядом, словно кружился вокруг неё по незамысловатой орбите. После его заявлений, после его действий состояние Америки не вызывало сомнений — он хотел что-то сказать или сделать, но не решался. Было до смешного трогательно и волнительно замечать, как великий и ужасный полковник Джонс… стесняется, хоть и скрывает это за громкими рассказами и широкими жестами. — Дочка, помоги бедняге, — прокряхтел Ховард, согревшийся от горячей еды и кофе с капелькой алкоголя. — Не может он посадить самолёт без приборов и сигнальных огней. Молодняк одинаков во все времена… Эмили повело на секунду от трепета из-за комментария постороннего. Майор проницательный, и в меру тактичный; другие же могут заметить без такой же тактичности, и тогда Альфреду станет неловко. Ну как она могла подобное допустить? «Светские вечера» в сути своей похожи на политику и войну. Решившись, Эмили прошла к столу с общими напитками, ожидая, что Америка уже через несколько секунд окажется рядом. Так и случилось, к её ласковому злорадству. — Лейтенант, — подошёл к ней Альфред с вполне уверенной позой: рука в кармане брюк, во второй — кружка с кофе; улыбка его была довольной, волосы слегка взлохмачены. Да только глаза выдавали его. — Как отдыхается? Неплохая вечеринка вышла, а? — Вашими стараниями, — похвалила его Эмили. Америка завязал разговор, передавая байки, которые успел собрать от пилотов за вечер; Эмили стояла лицом к напиткам, чтобы никто не видел её понимающую улыбку. Смех, музыка, тепло, это всё было по-странному приятно… И долго Альфред будет ходить вокруг да около? — Полковник, — она поставила свою кружку, опустив глаза. — Вы можете пригласить меня на танец. Вы ведь… снова не хотите ждать свидания? Он замер, словно рядом с ухом у него прозвучал выстрел. Взгляд сменился на удивлённо-смущённый — она так легко его прочла… Он не хотел бы признаваться, что ведёт себя довольно очевидно, но его с треском обличили. Тем не менее, с раскрытием тайны его решимость поползла вверх — Эмили явно хочет того же. Альфред вновь напустил развязности, словно никакого сговора здесь не происходит, и оглядел столовую. Никто на них не смотрел. Он увёл её под локоть, воспользовавшись моментом, когда парни спорили о следующей песне. Эмили даже не спрашивала, куда — порой внезапности от Америки вышибали все мысли из головы. Караульным, возможно, было всё равно на две фигуры, выскользнувших с праздника в направлении к командирской палатке. Хотя бы на этот вечер. Внутри было темно, пока Америка не зажёг керосинку, затем он подбросил растопку в буржуйку. Интерьер был таким же аскетично-армейским, разве что площадь палатки была больше; украшением служил американский флаг, приколотый над изголовьем его койки. Эмили слегка сжалась, какой опрометчивый порыв — прийти в обитель полковника. Альфред, судя по чуть дрожащему дыханию, разделял её эмоции, но отступать не хотел. Он стянул свои перчатки, бросил их на стол и повернулся к Эмили. — Итак, мисс Вашингтон, — кашлянул он в кулак. — Позвольте пригласить вас на танец? Клянусь, я умею — научился, когда ещё был Колониями. Правда, не уверен, что Бинг Кросби подходит для менуэта… — скрывал он волнение за юмором. Эмили кратко и нежно рассмеялась, успокоенная его шутками. Этот «джентльмен» даже руку ей сейчас не предложил, что навевало воспоминания об их малочисленных совместных балах в прошлом. И руку не предлагал, приглашая, и ноги давил, путая шаги, и подол один раз порвал — и даже не извинился, сойдя с ума от смущения. — Ты задумалась… — подозрительно склонил голову Америка. — О чём? — Что мы не на балу, — ответила она, подходя ближе сама. — Не обязательно танцевать менуэт. Эмили положила руку ему на плечо; он, не успев сообразить, приобнял её за талию. Рука оказалась в руке, медленно и осторожно. Первые мгновения было странно — танцевать в топорщащихся куртках, в военной форме, в массивных сапогах; пытаться удержать равновесие в ограниченном пространстве и с потерянной привычкой держаться друг за друга в таком действии. Какая же ирония, горькая и сладкая одновременно — найти друг друга посреди самой страшной войны, какую знала история, и будто заново учиться наслаждаться чем-то приземлённым. — О чём ты мечтаешь, Эмили? — спросил Америка. Когда ещё это спрашивать, как не в Рождество. — Я мечтаю… — приоткрыла глаза Эмили, выплывая из момента. Вопрос почти застал врасплох. Как признаться, что её мечта, въевшаяся в фундамент её существования, была донельзя проста и сложна одновременно? Вместо обугленной, смущающей правды, она ответила: — Я мечтаю вернуться домой. Прогуляться вдоль Потомака весной, когда цветут вишни. — О, там красиво, особенно во время Фестиваля, — оценил Альфред. Затем притих — её мечта показалась привлекательной и желанной ему самому. — Тогда я должен закончить войну к весне, чтобы мы… могли погулять там вместе. Эмили вздрогнула от его слов, в груди разлился сладкий, тоскливый ток. Америка не мог знать, получится ли у него это, но он давал обещание. И обещания он выполнял, когда этого хотел… или хотя бы мог дождаться. Эмили впечаталась лицом в его грудь, чувственно и сильно обнимая подмышками. — Уф!.. — Америка не ожидал, что ему станет больно от её объятий, на миг даже почва под ногами пошатнулась. Для него было практически в новинку, что рёбра могут сжиматься под чьей-то хваткой — даже самые тяжеловесные боксёры, по ощущениям, едва касались; и разве что Пруссия да Франция могли навредить, когда тренировали его перед Революцией. У него сердце зашалило от этой нежной опасности, от этой привлекательной силы. Он сдавленно посмеялся. — Полегче, лейтенант!.. Эмили на волне эмоций не дала передышки. Она поднялась на цыпочки и прижалась к его губам своими. Альфред удивлённо выдохнул, а затем забыл, как дышать дальше. Вашингтон, оказывается, может быть решительной ещё и в поцелуях, а ведь вчера ещё дрожала… Альфред поплыл от приятного тепла и пляски по нервам, глаза закрывались сами собой. Не вполне понимая, что делает, но инстинктивно желая оставаться ведущим, он попробовал отвечать — всё-таки этот поцелуй в корне отличался от его недавней порывистой дерзости, он хотел взаимно участвовать. Эмили вздохнула на его отклик — и, боже, он понял, почему люди вообще этим занимаются. Живёт четвёртое столетие, знает, казалось бы, всё о мире, но никогда не пробовал делать это. Или погодите — точно ли никогда?.. Америка недолго был почтительным и сдался той же волне чувств. Обеими руками он придержал Эмили за шею у затылка, словно когда-то знал, что так правильней — чтобы она не устала и не отстранилась. Понимая, что у него получается, он стал пробовать целовать её напористей — по такому принципу он всегда и учился чему-то новому. Эмили принимала поцелуй и отвечала, и от ошеломления у него закружилась голова. У неё, кажется, тоже, потому что она вцепилась в ворот его куртки, словно пыталась с собой совладать. Это стало почти по-мазохистски невозможным уже через несколько минут. Америка не знал, взорвётся он или закричит, или сожмёт Эмили так, что она сломается. Её мягкие, влажные губы, звуки её прерывистого дыхания, её запах… Сравнимо с победой или новым открытием, только физически гораздо лучше. Альфреда повело, опоры в виде её фигуры стало недостаточно; она же прижималась к нему, словно он нерушимая скала. Нерушимым он себя в этот момент совершенно не ощущал. Позади него был стол, куда он и вжался бёдрами. Но легче не стало, потому что Эмили тоже повело — едва ли меньше, чем его самого. На миг столкновения она машинально остановилась, затем припала к его губам снова. Значит, хочет продолжать, значит… Любовь, влечение забурлили в крови и ударили так сильно, что Америка свободной рукой инстинктивно сжал край стола, лишь бы не навредить. Раздался громкий, сухой треск ломающегося дерева. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, и Альфред уставился на Эмили, пугающе быстро понимая, что наделал — и из-за чего. — Вот чёрт… — он медленно перевёл взгляд на кусок столешницы в своей руке. — Сломал свой единственный стол. Эмили отстранилась на полшага, осмотрела поломку. Смущение затопило её, вгоняя в краску до корней волос, она не знала, что сказать. Но в глубине души заклубилось благоговейное удовлетворение — Америка был здоров и силён, и даже несколько благоразумен, раз остатками воли предпочёл сломать стол, а не её запястье… из-за поцелуя. В свой настоящий первый поцелуй Америка сломал ей оба. Тогда он был убит стыдом, а сейчас выглядел, как нашкодивший мальчишка, который не рассчитал возможностей. — Со столами такое случается, да? — попытался он вернуть самообладание шутливыми бормотаниями, и Эмили, наконец, улыбнулась. — Завтра… завтра починю. Или после войны. Никто не заметит. — …Вы в порядке? — прервала она его поток слов. — Да, в полном, — слишком скоро ответил он и отшатнулся от причинённого разгрома. — Чёрт, нет. Эмили, я мог сломать тебя… — Не смогли бы, — заверила она. — Сейчас я не такая слабая, как в детстве. Я появилась на больных землях. Сейчас всё хорошо. Эмили шла на риск, рассказывая это, открываясь ему фрагмент за фрагментом. Старый план поведения уже давно изменился из-за его доверия и ответных чувств. Марево остаточного влечения слегка развязало язык, как алкоголь. Осколок, намёк сработал — Америка немного отвлёкся от самобичевания и посмотрел на Эмили. В голове полыхало эхо их вечера, но в копилку его размышлений прибыла новая деталь. Больная земля, чуть не сгинувшая в пожаре… И сейчас всё хорошо… Круг догадок сужался. — А я… сразу появился таким. Сильным, — поделился он тоже. — Как и предначертано, — Эмили успокаивающе коснулась его горячей щеки пальцами. — Мне, наверное, пора… ещё стричься перед утренней службой. Позволите уйти? — Да, — Альфред перехватил её руку и сжал на прощание. — Увидимся завтра. — Увидимся завтра. Морозный воздух снаружи ослепляюще отрезвлял, колени Эмили чуть не подкосились от пережитого, щёки пылали… Это Рождество она встретила гораздо счастливее, чем сотню предыдущих, даже будучи в нескольких милях от фронта и в океане от дома. Альфред же завалился на койку прямо в сапогах и куртке и закрыл лицо ладонями. Как прикажете успокаиваться? Он получил самый будоражащий подарок в своей жизни, но когда виновница торжества скрылась из поля зрения, он вернулся к своему мысленному детективу. «Кто же ты такая? — надрывно вздохнул Америка. — Ах да. Моя девушка».