Падшие ангелы

В худший период своей жизни Энджи встретила вампира. Череда её несчастий началась со сбежавшей собаки. Старенький пёс Чаплин вырвал поводок у зазевавшейся матери и бросился с громким лаем за машинами, чего раньше никогда не делал. Его искали, но безрезультатно и, как подозревала Энджи, без энтузиазма. Чаплин был нужен только ей, в то время как остальные домочадцы были к нему абсолютно равнодушны. Она писала в соцсетях объявления, обзванивала знакомых, оставшихся в Мичигане, просила незнакомцев поискать собаку, но ничего не добилась. Чаплин исчез, оставив бросившую его ради учёбы хозяйку глотать слёзы. Три года назад она поступила на экономический факультет в Сиэттлский университет, и здесь тоже было не всё гладко. Она училась, но предметы её мало интересовали, и девушка держалась на плаву только благодаря спортивным достижениям. С четырёх лет она занималась балетом, и это было одновременно лучшим и худшим увлечением из возможных. Несмотря на успехи в спорте, преподаватели требовали от девушки большей отдачи, которой она не могла из себя выжать. Она хотела бы больше учиться, но её последние силы отнимала работа на полставки в баре. В обязанности Энджи входило хлопать глазками, держать прямо спину, подавать коктейли и улыбаться, даже если клиент ведёт себя омерзительно. А они вели себя особенно омерзительно, когда у неё было паршиво на душе. Апогеем стал сегодняшний вечер. Когда Энджи разминалась перед важным выступлением, ей позвонила мать и сообщила, что отца увезли на скорой с сердечным приступом. Он всегда перерабатывал, и, когда его нашли, он уже какое-то время пролежал без сознания. После звонка Энджи сорвалась. Слёзы стёрли её макияж, она вцепилась в волосы с такой силой, что едва не вырвала клок, провела ногтями по щекам, оставив на них алые полосы. Она не плакала, но кричала от ужаса и бессилия, срывалась на людей, задыхаясь от горького кома в горле. Несмотря на истерику, её заставили выйти на сцену, заставили показать конкурсный номер. До состояния балерин никому и никогда не было дела. Главное в этой работе — быть красивой, улыбчивой и, желательно, с запущенной степенью анорексии — и даже тогда балерина не будет достаточно стройной для судей. Энджи вышла на сцену, не видя жюри, не чувствуя пола под ногами. Наверное, она танцевала, вот только не помнила этого. Наверное, кто-то включил для неё музыку, потому что в какой-то момент песня оглушила её. Девушка пришла в себя только от невыносимой боли в подвёрнутом колене. Нога на полу согнулась под неправильным углом, Энджи поначалу её даже не чувствовала — просто конечность парализовало без видимой причины. А потом боль заполнила её сознание, вонзилась в него кроваво-красным лучом и вытеснила все прочие чувства. Энджи затрясло, она взглянула на судей, ожидая выговора или надменной критики, но не дождалась. Они просто повскакивали с мест, подбежали к ней, кто-то даже вызвал скорую помощь. Тяжело дыша, Энджи вновь взглянула на свою травму. Неужели это всё? Ни балета, ни чирлидинга, ни спортивной стипендии. Назад домой, с позором и обманутыми ожиданиями. И эта перспектива испугала Энджи куда больше, чем текущая из ссадины голубая кровь. В карете скорой помощи Энджи не слышала ни рёва двигателя, не вопросов фельдшера, ни сирены. Вся существующая реальность слилась в один монотонный гул, который заползал в уши и изнутри обволакивал сознание. Всё кончено. Её жизнь кончена. Это казалось таким неправильным и непостижимым, что вызывало больше злобы, чем отчаяния. Она же никогда ничего не ломала. Никогда даже не царапалась. К тому же, она тренированная балерина. Травма могла произойти с кем угодно, но только не с ней! В больнице было холодно, тихо и практически безлюдно. Боль пронизывала всё существо Энджи, поднимаясь вместе с холодом по венам от обледеневшей ноги. Её опустили на койку в пустой палате, спросили о самочувствии, но Энджи не знала, что ответить. В этот момент, в холодной и полупустой больнице она и встретила его. Вампира. Точнее, на тот момент Энджи не знала, на кого — или на что — смотрела. Она просто ощутила на краю сознания эмоцию, по сравнению с которой все её несчастья, каждая трагедия показались чем-то незначительным, маленьким и жалким. Предчувствие гибели. Ужас. Холод смерти. Страх перед чем-то, что сознание было не в силах осмыслить. Естественные эмоции, которые испытывала жертва, глядя в глаза хищника. И, судя по всему, глядя на неё, доктор Каллен испытывал прямо противоположные чувства. Лишь на мгновение, всего на краткий миг она заметила удивление, понимание, хитрый блеск в его тёмных глазах, а на губах — почти незаметную улыбку. Или оскал голодного зверя? — Добрый вечер, мисс Раннике, — он опустил взгляд на её ногу, — в этот раз даже не кашель? Энджи напряглась и застыла в ужасе, когда доктор прошёл в пустую палату и закрыл за собой дверь. Он осторожно коснулся ладонью её ноги, и девушка рефлекторно дёрнулась. Его руки всегда были ледяными, но сегодня этот холод обжигал. Чего она боялась? Мистер Каллен лечил её последние три года. По какой-то причине у него и только у него Энджи обследовалась всё это время, получала лекарства, делала прививки и выписывала справки. Он видел её без одежды, слышал шумы в сердце, рассматривал снимки её органов, касался девушки и даже проводил гинекологические осмотры. Последнее смущало, а ощущения от его пальцев долго не оставляли Энджи в покое. Так чего она испугалась именно его сейчас? Энджи не знала. Как и прежде она не знала, что у неё голубая кровь. — Как это произошло? Девушка попыталась что-то произнести, но язык её совершенно не слушался. Действительно. Как? Стиснув простынь, Энджи приказала себе собраться с духом. Чего она разнервничалась? Это же просто доктор Каллен. Обыкновенный врач с чёрным юмором и слишком заботливыми руками. А страх перед врачами и прикосновениями она преодолела ещё в детстве. — Я.., — прохрипела девушка, — видимо неудачно приземлилась во время па де ша. — Балет ещё ни к чему хорошему не приводил. Сколько мне ещё раз повторять это, мисс Раннике? Энджи встретилась взглядом с Карлайлом и вновь задрожала. Он всегда подшучивал над ней, а она огрызалась. Но в этот раз от иррационального страха его замечание тут же вылетело у неё из головы. Энджи серьёзно пострадала, у неё огромные проблемы, у неё беда... а теперь ещё и этот дурацкий перелом. Придётся проваляться дома по меньшей мере три недели. Кто будет о ней заботиться? Митч? Никогда в жизни. — Слушайте, это можно как-нибудь по-быстрому вправить? Я же просто подвернула ногу. Ничего серьёзного. Ведь так? Мистер Каллен закрыл глаза и покачал головой, мягко ощупывая повреждённое колено. Боль пронзала всё существо Энджи, но она молчала. Лишь иногда вздрагивала и шипела. — Перелом со смещением — это я вижу и без рентгена. Вероятно, трещины в костях и суставах. Скажите, давно ваши кости стали такими хрупкими, мисс Раннике? — Я никогда ничего не ломала. — Даже себе жизнь? Энджи зыркнула на него. Карлайл ответил на её злобу нахальной улыбкой. Она набрала в лёгкие воздуха, чтобы как следует выругаться. Но мужчина оборвал её жестом. — У вас кровь, мисс Раннике. И, наконец-то, она стала голубой. Энджи моментально подавила в себе всё недовольство и рвавшиеся наружу страх и раздражение. — Это же... не нормально. Кровь должна быть красной. Верно? — Отнюдь. Кровь вольна быть какой ей угодно, — Карлайл вновь одарил её ухмылкой. — Красной, голубой, белой или даже... чёрной. Он поднялся с койки, прошёл к столу и встал спиной к Энджи. Она откинулась на подушку, утирая проступивший пот. Когда мистер Каллен не смотрел на неё, ей было легче дышать. Доктор набирал что-то в шприц. Энджи подумала об обезболивающем или наркозе. Сейчас боль уйдёт, она уснёт, и ей поставят ногу на место. Лишь бы не было других, более серьёзных повреждений. Ноги ей ещё пригодятся, они ещё не принесли ей миллионы долларов и толпы поклонников. Карлайл выдавил капельку из шприца вместе с остатками воздуха, повернулся к девушке. Его лекарство было ярко-красным, точно нормальная, живая и тёплая кровь. И, подумав об этом, Энджи почему-то ощутила голод. — Мисс Раннике, — он окинул её взглядом и вновь едва заметно улыбнулся. — Будет не больно. Она по привычке закатила глаза. — Это обезболивающее? — Нечто более эффективное, мисс Раннике. То, без чего кости у людей с голубой кровью становятся невыносимо хрупкими, а тело — слабым. — Так это болезнь? Клянусь, ещё месяц назад всё было нормально! По крайней мере, она на это надеялась. Карлайл сдержанно рассмеялся, подойдя. Он сжал запястье девушки и растёр спиртом место у сгиба локтя. Потом направил шприц в вену. — Я умираю? Он вновь одарил её улыбкой. — Скоро вы сама всё поймёте, мисс Раннике. Он ввёл лекарство, прижал ватку к капельке проступившей крови. Венозная кровь, кстати, была насыщенного лазурного цвета. Господи... Карлайл вновь встретился с ней взглядом. Энджи каждый раз волновалась, когда он оказывался так близко. В конце концов, он был красив. Подтянутый, с тонкими чертами лица и зачёсанными назад светлыми волосами, всегда опрятный и с приятным парфюмом. Он нравился и медсёстрам, и коллегам, и пациенткам. А для Энджи казалось странным испытывать к нему симпатию. Она не хотела, чтобы на каком-нибудь осмотре её выдало бешено колотящееся сердце или влажное бельё. Она провела рукой по волосам, пальцами зачесала их назад, веля себе не думать об этом. Но когда он оказывался так близко, здравые мысли улетучивались, толкая тело во власть инстинктов. Такого она не испытывала даже с Митчем. Энджи отвела взгляд, закусив губу. — И теперь... — Вам не потребуются ни гипс, ни перевязки, мисс Раннике. К утру с ногой всё будет в порядке. — Вы снова шутите? — Рядом с вами мне обычно тяжело сдержаться, — он вновь мягко улыбнулся. — Будьте уверены, в этот раз я абсолютно серьёзен. Энджи провела ладонью по бедру. Укол побаливал, но от него по телу разливалось приятное, расслабляющее тепло. Девушка откинулась на подушку, чувствуя, что голова слегка кружится. Как бы ни называлось это лекарство, оно действовало потрясающе. — Это... средство вам потребуется снова спустя время, — произнёс Карлайл. — Лучше не затягивать с визитом, иначе возникнет риск новых травм. Энджи кивнула, глядя на сломанную ногу. Должно быть, ей показалось, но ссадина медленно затянулась, а на коже осталась только лазурная корка запёкшейся крови. — Я проведаю вас утром. Если, конечно, вы не решите проведать меня, мисс Раннике. — А..? — У лекарства есть определённые побочные эффекты, — он говорил медленно, задумчиво вглядываясь в Энджи. — Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где мой кабинет. Энджи вновь кивнула и закрыла глаза. Ей следовало позвонить матери, узнать об отце, сообщить о переломе... Но ей было так хорошо, что вся её жизнь больше не имела смысла. Энджи медленно погружалась в глубокий сон. *** Она видела себя. Тесная камера, серая тюремная роба, из мебели только жёсткая койка. Голые бетонные стены без намёка на декор. Энджи проснулась, потому что слышала стук сапог своего тюремщика, и поморщилась от рези в глазах. За что она сидела? Где она? Она в Германии. В сороковых годах. И это не просто сон. Шаги остановились у её клетки. За решёткой стоял он — в чёрной военной форме, с красной повязкой на плече и той же снисходительной улыбкой, что и в реальном мире. Карлайл Каллен. Он крутил в пальцах ключи, пока Энджи едва могла дышать от гнева. — Ну? Сегодня ты будешь послушной или мне снова... вытеснить из тебя упрямство? Энджи стиснула пальцами жёсткий матрац. Она поняла, что он имел в виду. Каждую смену он приходил только к ней, поил красной жидкостью, от которой она исцелялась и млела, в то время как других узников морили голодом и жестоко избивали. Эта жидкость насыщала Энджи, утоляла голод так хорошо, что от обычной еды девушку воротило. Но в доброте эсэсовца был один недостаток. Сначала он поил её просто так. Потом требовал прикосновений, объятий, поцелуев — требовал грубо и жестоко, и каждый раз получал желаемое против её воли. Неделю назад он приказал ей раздеться. И когда Энджи подчинилась, он укусил её. Вонзил клыки так глубоко, что у неё едва не затрещали кости. Но это было потрясающе. Его укус был лучшим, что когда-либо происходило с ней в жизни. Настолько хорошо, что от потрясения Энджи испытала жгучий экстаз в его объятиях. И с тех пор каждый вечер он приходил к ней не только за поцелуями. — Всё ли ты вспомнила, Лилит? Энджи плюнула в его сторону, но не попала. Карлайл сдержанно рассмеялся, открывая решётчатую дверь. Звон ключей оглушал девушку, а желудок скручивался узлом от голода. Точнее... от жажды. Мужчина приблизился и с улыбкой взглянул в лицо девушки настоящими глазами. Чёрными, как бездна — без белков и радужки. Просто чернота, от которой у Карлайла трескалась кожа в уголках глаз. — Не надо быть такой грубой. Я ведь беспокоился. Мне потребовалось целых двадцать восемь лет, чтобы найти тебя в этой итерации. Карлайл гладил её волосы. Чёрные и волнистые вместо прямых, русых. Он накручивал их на пальцы, костяшками будто бы случайно задевая скулы девушки. — Готова к трапезе? — Лучше убей меня. Мужчина тяжело вздохнул. — Вижу, память к тебе возвращается медленнее, чем мне бы того хотелось. Сколько бы я ни причинял тебе боль, тебе оказывается этого мало. Он достал из нагрудного кармана сверкающую флягу. Серебряная, искрящаяся в свете ламп, сейчас она была для Энджи прекраснее всего на свете. Девушка со стоном потянулась к сосуду, но Карлайл отвёл руку в сторону. — Это, — он легонько взболтал флягу и коснулся губами горлышка, пригубил напиток. Энджи до боли сжала челюсти, — не так просто добыть, Лилит. Она смотрела на него, с трудом дыша. Что-то мерцало в её воспоминаниях, смутный образ на границе сознания, но ничего определённого Энджи не видела. Словно прежде, когда-то давно, когда этот мир был молод, Карлайл стоял так же перед ней. Но в руке он держал направленный на неё меч. — Иди к решётке, — прошептал он. — ...нет. — Ангел мой, — протянул мужчина, — ты же не хочешь, чтобы содержимое фляги вылилось на пол? Она содрогнулась от одной мысли об этом. — Иди к решётке. Будь хорошей девочкой. Энджи велела себе не подчиняться, велела сопротивляться голоду и зову пустого желудка. Но жажда оказалась сильнее её. Это была не просто физическая потребность, это был древний, сводящий с ума и бесконечный голод. Энджи медленно подошла к решётке, сжала прутья, тяжело вздохнув, толкнула дверь. Заперто. Конечно же. Так просто от него не сбежать. Он заставил её протянуть запястья через прутья и защёлкнул на них наручники. Втянуть руки обратно и отбиваться мешал металлический штырь, в который упиралась цепь стальных браслетов. Только когда её приковали к решетке, Энджи осознала уязвимость своего положения. Не пошевелиться, не отбиться. — Хорошая псинка, — Карлайл с улыбкой провёл кончиками пальцев по её подбородку. — Хочешь угощение? Энджи нахмурилась и отстранилась. Тогда мужчина скользнул ладонью по её спине, к ягодицам, задрал робу, обнажив грудь. Ледяными пальцами он сдавил соски девушки, прижимаясь к ней со спины. — Я закричу, — процедила она. — Здесь всегда кто-нибудь кричит, — он улыбнулся, ладонями скользя к её безразмерным штанам, сбрасывая их на пол. — Валяй. Тебя всё равно не услышат. Энджи застыла. Его руки — ледяные и такие привычные, знакомые, скользили вдоль её тела, задевая особенно чувствительные места. Он трогал её беззастенчиво, не церемонясь, надавливал, тянул, причиняя ощутимую боль, после чего ласкал, успокаивал. Энджи хотела бы закричать, позвать на помощь, попытаться спастись, но от стыда и страха из её горла вырывались только едва слышные хрипы, всхлипывания, стоны. Он стискивал соски, щекотал её, сжимал и оттягивал клитор. Это было так нагло, так омерзительно пошло, но при этом по какой-то причине страшно знакомо. Энджи прежде не нравилось, когда муж вольно обращался с её телом, а сейчас... Сейчас она становилась всё чувствительнее, всё уязвимее. Всё больше распалялась. Карлайл рывком развернул её лицом к себе, зарылся пальцами в волосы и дёрнул их назад, запрокинув голову. Энджи ахнула. Хмыкнув, он поднёс к своим губам флягу и набрал в рот красную жидкость. Энджи едва не расплакалась от такой несправедливости. Но мужчина склонился, крепко прижался к губам девушки и с силой влил напиток ей в рот. Задыхаясь от восторга, она жадно припала к его губам, впилась в него по-настоящему голодным поцелуем. Энджи пила, тонкая алая струйка стекла по губе, упала на обнажённую грудь, задержалась на соске, прежде чем разбиться об пол. По её телу разлилось приятное тепло, насыщение, исцеление. Она чувствовала себя невероятно сильной, но даже этого было недостаточно, чтобы сломать наручники и сбежать. С трудом хватая ртом воздух, она извивалась в тесных объятиях Карлайла. — Ещё, — в мольбе простонала она. — Ещё. Любимый... дай мне ещё крови! Крови? КРОВИ?! — Рано, Лилит, — он с улыбкой провёл острыми клыками вдоль её шеи, и девушка задрожала от экстаза. — Для начала ты полюбишь меня. Станешь одержимой. Покорной. Послушной. А потом мы с тобой вновь расправим крылья. Он слизал струйку крови с её груди, обхватил губами отвердевший сосок, легонько прикусил его. Жмурясь, Энджи натянула цепи, пытаясь выбраться из объятий, но лишь сильнее прижалась спиной к холодным прутьям решётки. Когда Карлайл скользнул губами к животу, Энджи держалась. Но когда с силой раздвинул её ноги и опустился ещё ниже... — Не строй из себя недотрогу, — он провёл большим пальцем по клитору, сдавил самую чувствительную точку тела. Девушка задохнулась то ли от ужаса, то ли от незнакомого доселе тягостного вожделения. — Ты моя. Ты в каждой своей и моей жизни была моей. И твоё новое тело это прекрасно понимает. Энджи не успела обдумать его слова. Карлайл приблизился, провёл языком вдоль промежности, раздвигая малые половые губы. Девушка взвилась. Стыд и страх душили её, резали глаза, но при этом само тело действительно накалилось до предела. На губах Карлайла предательски осталась влага, когда он ненадолго отстранился от неё, чтобы оценить реакцию. Девушка боялась пошевелиться. Про себя она молилась, чтобы эта пытка закончилась побыстрее. Но мужчина только начал. Он целовал её — там — страстно, с пылом рисуя сложные узоры языком. Его губы присасывались к ней, томили, терзали, мучили. И Энджи, как бы ни крепилась и ни отстранялась, теряла голову. Что с ней происходило? Всё её существо пульсировало от тяжёлого ощущения напряжения, похоти, обжигающего жара. Она висела на наручниках, выгибалась, вздрагивала, до боли сжимая челюсти. Это было потрясающе. Потрясающе отвратительно, неправильно, мерзко, гадко и низко. Это было великолепно. Великолепно до тошноты, до омерзения, до осквернения. Эйфория от грубой ласки была до того сильной, что ей становилось больно, и впервые на памяти девушки бурный оргазм сопровождался душераздирающей истерикой. Она пала. Снова. По его вине. Но откуда эти мысли? Карлайл поднялся и, не в силах больше медлить, взял её. Он вошёл глубоко, грубо, вторгаясь в неё с животным нетерпением, с жестокостью убийцы. Он не встретил сопротивления — девушка была слишком мокрой, слишком разгорячённой, чтобы оказывать его. — Вот так, — глухо, томно прорычал он, вжимая её в прутья. — Умная псинка. Он знал её слабости, знал её тело. Потому с каждым толчком Энджи действительно вскрикивала, но далеко не от боли. И это было отвратительнее всего. Карлайл презирал её, ненавидел, хотел причинить боль таким жестоким, бесчеловечным способом. У него получалось. Он вновь портил её, осквернял, заражал грехом. Чтобы вновь пасть вместе. Чтобы он не покидал Райский сад один. Энджи стискивала зубы, крепко обнимая его бёдрами. Как же противно. Он делал это против её воли, а она так легко сдалась, так легко бросилась навстречу порочному удовольствию. Лучше бы он убил её. Лучше бы пристрелил, чем подверг такому унижению. Он укусил её, вновь пролил голубую кровь. И, когда это произошло, настоящая Энджи Раннике проснулась. *** Она открыла глаза в холодном поту. Надсадно дыша, девушка приподнялась на кровати, попыталась встать и рухнула на пол, не удержав равновесия. Она опустила взгляд на сломанную ногу и ахнула. Колено цело, нога на месте, от боли не осталось и следа. Травмы как не бывало, она вновь могла выступать на сцене. Но удивление быстро прошло. Энджи прикусила губу, с удивлением для себя ощутив насколько острыми стали клыки. Впрочем, она не заострила на этом внимания. Сейчас её волновало другое. Девушку едва ли не скручивало от вожделения. Энджи и прежде ощущала желание, но настолько сильного — никогда. Ей казалось, будто она сейчас умрёт, если срочно не оседлает первого попавшегося мужчину. Боже... да о чём она?! Она же берегла себя! Тряхнув волосами и зажмурившись, девушка поднялась. Так вот о какой побочке говорил Карлайл. Поэтому он велел ей зайти к нему в кабинет. Он знал о ней всё. Изначально знал, что она такое, но говорить не спешил. Господи... Нужно бежать от него, скрываться. Правдив этот странный сон или нет — не так важно. Тот страх перед врачом, что Энджи испытала сегодня, не был случайным. Она тихонько открыла дверь палаты и вышла в холодный, наполовину освещённый коридор. Нужно вести себя тихо. Ведь, если он найдёт её, она падёт. Снова. И по какой-то причине именно это казалось Энджи даже страшнее смерти.