Сага о чёрном мечнике.

ЧЕРНЫЙ МЕЧНИК Полное собрание хроник (Книги 1–2) --- Пролог: Меченый Он не помнил своего лица до того, как в него впились первые клыки. Иногда, в редкие минуты забытья — когда сон всё же брал верх над вечной бдительностью, — перед внутренним взором всплывали обрывки: женские руки, качающие колыбель, солнечный свет, просеянный сквозь листву, чей-то смех, похожий на перезвон колокольчиков. Но стоило проснуться — и видения исчезали, оставляя лишь шрамы да глухую пустоту в груди, которую не могли заполнить ни годы, ни выпитое до дна пиво в придорожных тавернах. Черные латы, вросшие в плоть, давно стали его второй кожей. Он помнил день, когда их вплавляли в него: раскалённый металл, запах собственной горелой плоти, крик, застрявший в горле комком ржавой проволоки. С тех пор латы не снимались. Они были частью его — как кости, как мышцы, как въевшаяся под ногти чёрная копоть сгоревших тварей. Меч, видавший сотни битв, стал продолжением руки. Лезвие поистерлось, но не потеряло убийственной остроты; гарда покрылась зарубками — каждая память о чьей-то смерти, о чьей-то последней секунде, когда сталь встречала плоть. А шрам от укуса твари, рассекающий пол-лица и лишивший его глаза, остался вечным напоминанием о цене, которую он заплатил за право называться Меченым. Рваные края стягивали кожу в жутком узоре, и в пустой глазнице, казалось, таилась тьма глубже любой преисподней. Он шёл по дорогам раздробленной на княжества Германии, нанимаясь к тем, кто мог заплатить. Крестьяне, чьи деревни терзала нежить. Бароны, чьи замки осаждали упыри. Священники, чьи приходы пустели после каждой полной луны. Он убивал. Он поглощал души. Он становился сильнее. И с каждым разом всё меньше чувствовал себя человеком. Внутри него, в тёмных глубинах сознания, поселился хор голосов. Они шептали, спорили, иногда — кричали, перебивая друг друга. Души поглощённых тварей и чернокнижников не замолкали никогда. Гарольд научился с этим жить — как живут с шумом воды за бортом или с посвистом ветра в трубах. До той ночи, когда судьба привела его в захолустную деревушку, где старый трактирщик дрожащим голосом рассказал о чернокнижнике, кормящем тварей людьми. Он не знал тогда, что эта деревня изменит всё. --- КНИГА ПЕРВАЯ: ПРОБУЖДЕНИЕ ТЬМЫ Часть первая: Хромой кабан Ночь опустилась на немецкие земли тяжёлым, промозглым покрывалом. Ветер завывал в печных трубах, гнал по пустынной дороге сухие листья, и в этом вое чудилось что-то нечеловеческое — древний голод, запертый между мирами и рвущийся наружу. В таверне «Хромой кабан» было пусто — только хозяин, старик Иоанн, протирал мутные кружки и с ужасом поглядывал на запертые ставни. Пахло прокисшим пивом, золой и страхом — тем особенным запахом, который появляется, когда люди слишком долго живут в ожидании смерти. Запах этот въедается в стены, в дерево столов, в одежду, и не выветривается годами. Двенадцатая ночь. Третья луна после солнцеворота. Твари должны прийти. Дверь распахнулась, впуская клуб холодного воздуха и фигуру в чёрных латах. Петли жалобно скрипнули — словно даже они, ржавые и тяжёлые, боялись этого гостя. Длинный плащ, изодранный в боях, свисал до самого пола, на поясе покачивался старый меч. Воин снял шлем — стальную маску с двумя прорезями — и положил на стол. Стол жалобно скрипнул под тяжестью металла. Иоанн вздрогнул и выронил кружку. Та с глухим стуком покатилась по доскам, расплёскивая остатки пива. Лицо воина пересекал шрам — след укуса твари, разошедшийся по лицу рваными полосами, стягивающий кожу в жутком узоре. Один из зубов тогда лишил его глаза. Пустая глазница запала глубоко, и в ней, казалось, таилась тьма древнее любой церковной преисподней. — Хозяин! — голос воина звучал низко, с хрипотцой, словно пробивался сквозь вековую пыль. — Мне бы выпивки и закусить чего. Иоанн засуетился, но руки дрожали так сильно, что кружка с пивом звякнула о столешницу, расплескав половину. Рядом с грохотом приземлилась тарелка с чёрствым хлебом и варёной репой. Воин отхлебнул. Его единственный глаз — холодный, стальной, цвета штормового моря — внимательно изучал трактирщика. — Не местный, верно? — прошептал Иоанн, наклоняясь ближе. — Уезжай, господин. Сейчас же. Пока луна не взошла. — Это почему? Старик перекрестился дрожащей рукой, истово, размашисто, словно отгонял самого дьявола. И выложил всё: о нападениях каждую двенадцатую ночь, о мёртвом телёнке с человечьей мордой, о пастухе с перегрызенным горлом, о старосте Гансе Толстом, который после смерти жены стал сам не свой — ходит по ночам, разговаривает с кем-то невидимым, а от его амбара несет тухлятиной за версту. — Двенадцатая ночь сегодня, — выдохнул старик, и в голосе его звенел неподдельный ужас. — Они придут. Всегда приходят. Я уже и свечи святил, и порог святой водой кропил — не помогает. Где-то наверху, на чердаке, жалобно скрипнула половица — словно кто-то невидимый сделал шаг. Иоанн вздрогнул и побледнел ещё сильнее, вцепившись в край стойки побелевшими пальцами. Воин допил пиво. Поставил кружку. Посмотрел на старика. — Твари ночи — моя специализация, хозяин. — Он оскалился, и Иоанн отшатнулся, увидев ряды заточенных, словно у акулы, зубов. — Вопрос лишь в цене договора. — Деньги у нас есть, но гроши... Медь да пара стёртых серебряных... — Хе! — Воин хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть тарелку. — Чернокнижник ваш староста. Если убить чернокнижника в ночь двенадцатой луны, твари вернутся туда, откуда пришли. Я готов избавить вас от страданий, но взамен заберу столько ценного, сколько посчитаю нужным. Идёт? Рука в латной перчатке протянулась к старику. Иоанн, помедлив мгновение, пожал её. Холод металла обжёг его потную ладонь, и старику показалось, что он пожимает руку самой смерти — но выбора не было. — Пошли своё дитя, пусть предупредит всех, чтобы покинули деревню на эту ночь. — Воин поднялся, забирая шлем. — Ваша деревня — алтарь для жертвоприношений. За пределами твари без причины не нападут. Веди меня к старосте. — А вы... вы не боитесь? — спросил Иоанн, накидывая драный плащ. Воин усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только сталь, только пустота. — Я уже давно ничего не боюсь, старик. --- Часть вторая: Усадьба чернокнижника Ночь встретила их промозглой сыростью и запахом прелой листвы. Луна ещё не взошла, но небо на востоке уже начало светлеть мутной, болезненной белизной — словно наливался гноем огромный глаз, готовый вот-вот открыться. Деревня замерла в зловещей тишине — ни собачьего лая, ни мычания коров, ни даже сверчков. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Старик петлял между покосившимися плетнями, то и дело оглядываясь на своего спутника. Его дыхание сбивалось от быстрой ходьбы и страха, седые космы выбились из-под шапки и липли ко лбу. — Скоро уже, господин, — прошептал он, указывая дрожащей рукой в темноту. — Вон за теми кустами луг, а за ним — пригорок. Усадьба Ганса. Я дальше не пойду, простите Христа ради. Ноги не понесут. — Сиди здесь. — Воин остановился, вглядываясь в темноту. Красный глаз, оставшийся от давно поглощённой твари, начал разгораться, выхватывая из мрака детали, недоступные обычному зрению. — И молись, если хочешь. Только тихо. Луна показалась из-за туч. Кроваво-красная, огромная, она повисла над горизонтом, заливая пригорок зловещим багрянцем. В этом свете даже трава казалась политой кровью, а деревья — искалеченными руками мертвецов, тянущимися к небу. Из усадьбы донёсся звук — низкий, гортанный, похожий одновременно на человеческий стон и звериный рык. А затем начался другой — мерный, ритмичный стук, словно кто-то тяжёлым молотом бил по сырой земле. Гарольд двинулся вперёд, бесшумно ступая по мокрой траве. Ворота усадьбы были распахнуты. Во дворе — ни души, только запах псины, сырого мяса и ещё чего-то сладковато-гнилостного, от чего к горлу подкатывала тошнота. Из амбара доносился стук, и в проёме двери мелькала чья-то сгорбленная тень — она двигалась неестественно, рывками, словно марионетка в руках нетрезвого кукловода. — Выходи, староста! — крикнул Гарольд, и его голос разорвал тишину, как удар клинка. — Выходи, либо я зайду! Стук оборвался. Повисла тишина — звенящая, тяжёлая, какая бывает только перед смертью. Из дома вышел Ганс Толстый. Он изменился. Грузный, с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых плескалась нечеловеческая чернота — густая, как дёготь, и такая же липкая. Кожа его приобрела землистый оттенок, изо рта при каждом выдохе вырывался пар, хотя ночь не была холодной. — Я слышал о тебе, — произнёс он, кривя толстые губы. Голос его булькал, словно в горле скопилась жидкость. — Чёрный Мечник. Пёс, кусающий руку, что его кормит. Из-за его спины выступили сыновья. Первый — широкий, приземистый, с топором в руках и пустыми, словно у рыбины, глазами. Когда-то он был просто деревенским увальнем, любившим выпить и подраться. Теперь же от него разило тлением. Второй — повыше, держал вилы неуверенно, словно до последнего надеялся, что отец его остановит. В его взгляде, в отличие от брата, ещё теплился страх. Настоящий, человеческий страх. — А я смотрю, ты ещё не полностью обратился, — голос Гарольда звучал спокойно, почти лениво. — Так даже приятнее. Сыновья бросились на него. Первый оказался рядом быстрее, чем можно было подумать. Топор уже занёсся для удара — но когти латной перчатки вонзились в его глотку раньше. Рывок — и дыхательные пути покинули тело вместе с куском плоти. Брызнула чёрная, густая кровь, пахнущая падалью. Взмах меча — и голова отлетела в сторону, покатившись по траве, оставляя за собой тёмный след. Второй замер на миг, увидев смерть брата. В его глазах мелькнуло что-то человеческое — ужас, сожаление? — но инерция уже несла его вперёд. Вилы ткнулись в латы, не причинив вреда, и Гарольд, перехватив древко, рванул парня на себя. Меч описал дугу снизу вверх — и тело развалилось на две половины, словно полено под ударом колуна. Кровь хлынула на землю, обильно поливая траву. — И это всё, на что способна твоя тьма? — Гарольд смахнул чёрную кровь с клинка. Внутри него, в тёмных глубинах сознания, две новые души закричали, забились, пытаясь найти выход. Он привычным усилием затолкал их поглубже, в общий хор. Ганс попятился. Его тело начало ломаться, обращаясь. Хрустнули кости — сухо, как ветки под ногами. Кожа на спине лопнула с мокрым треском, выпуская пучки чёрной, маслянисто блестящей щетины. Руки вывернулись в суставах, удлиняясь, пальцы скрючились в когтистые лапы, разрывающие рубаху в клочья. Из амбара донесся оглушительный рёв, и тяжёлая дверь слетела с петель. Оттуда, сгорбившись, вылезла тварь — помесь человека и волка, с длинной мордой, горящими красным глазами и тремя рядами зубов, из которых капала слюна, прожигающая землю. Его «невеста». — Тварь среднего звена? — Гарольд уклонился от прыжка, проскользнув по траве под брюхом чудовища. — Любопытно. Тварь развернулась с неожиданной скоростью. Когтистая лапа метнулась к его торсу — и встретилась с мечом. Дзынь! Искры брызнули в стороны. Когти раскрошились, осыпавшись чёрной крошкой. Тварь взвыла и отпрянула, прижимая покалеченную лапу к груди. — Отправляйся во тьму. Лезвие описало дугу. Голова твари отделилась от тела, и чудовище рухнуло, рассыпаясь на лету чёрным прахом. Сотни невидимых душ — тех, кого оно сожрало за годы, — вырвались на свободу с тихим, облегчённым вздохом, и ветер унёс их прочь. Ганс, наполовину обратившийся, вжался в стену амбара. Человеческое лицо на зверином теле — жуткое зрелище. В глазах его плескался страх. — Постой! — залепетал он, вытягивая когтистые лапы в умоляющем жесте. — У меня есть золото! Много золота! Я копил годы! И знания! Тайные имена демонов, ритуалы, заклинания! Я отдам всё! Только не убивай! Гарольд приближался. Медленно, неумолимо, как сама смерть. — Я заберу всё. Золото, знания и твою душу вместе с силой. — Не будет твоей душе ни рая, ни ада. Отныне она моя. Клинок сверкнул в лунном свете. Голова Ганса упала на землю, и тело рухнуло замертво, обмякнув бесформенной кучей. Из груди чернокнижника вырвался тёмный сгусток — нечто среднее между дымом и жидкой смолой. Он дёрнулся в сторону леса, пытаясь ускользнуть, но рука Гарольда сжалась в кулак быстрее. — Куда? Невидимая сила сдавила сгусток, и тот с визгом, похожим на вой тысячи голодных псов, втянулся в грудь мечника. Гарольд пошатнулся. На миг его захлестнула чужая ярость, чужая жадность, чужие страхи — Ганс боролся, пытался найти лазейку, чтобы вырваться, кричал что-то о несметных сокровищах, спрятанных в подвале, о демонах, которые отомстят. Но длилось это не дольше удара сердца. Годы тренировок и проклятие, сделавшее его тем, кто он есть, держали крепко. Душа стихла, улеглась где-то в глубине, став частью общего хора, пополнив его новым, визгливым голосом. Тишина. Только ветер шелестел травой, разнося запах смерти. Из-за кустов донёсся дрожащий голос Иоанна: — Г-господин? Вы живы? Гарольд выдохнул, прогоняя остатки чужой боли. — Всё хорошо, старик. Твари более не позарятся на эти земли. Дом сожгите — в нём память тьмы. — А золото? — Иоанн вышел из укрытия, с ужасом косясь на тела сыновей и искалеченный труп старосты. Перекрестился. — Золото принесите до полного восхода и более до заката не тревожьте. Он направился обратно в деревню, чувствуя, как внутри ворочается новая душа, привыкая к своему заточению, ища своё место в нестройном хоре голосов. --- Часть третья: Весть о новой беде Гарольд проспал до полудня. Сон был тяжёлым, наполненным обрывками чужих воспоминаний. Ганс показывал ему свои сокровища — сундуки с золотом, которые на самом деле были пусты. Ганс приносил жертвы — и в жертвенном огне корчились не животные, а люди. Ганс корчился от страха перед теми, кому служил, — смутными, размытыми фигурами, от одного присутствия которых в душе поселялся ледяной ужас. Гарольд видел лица Апостолов. Он проснулся с тяжёлой головой и металлическим привкусом во рту, словно жевал медные монеты. В ушах ещё стоял шепот Ганса, обещавшего несметные богатства. В таверне уже собрался народ. Мужики сидели за столами, пили пиво и шумно обсуждали ночные события. При виде спускающегося по лестнице воина разговоры стихли. Все взгляды устремились на него — кто-то крестился, кто-то отводил глаза, не в силах выдержать взгляда единственного глаза. Иоанн отделился от стойки, подошёл с поклоном: — Господин, вот золото. Мы всё собрали, как вы велели. И припасы в дорогу. Он поставил на стол увесистый кожаный мешок и узелок с провизией. Мешок звякнул монетами — приятный, успокаивающий звук. — Тут один человек приходил, — добавил старик, понижая голос и оглядываясь на мужиков. — Из соседней деревни. Говорит, у них тоже неспокойно. Скот пропадает, дети в лесу видали огоньки — блуждающие, зелёные, манящие. Спрашивал, не тот ли это воин, что Ганса успокоил. — В какой стороне деревня? — К западу, господин. Версты три-четыре. Грюнвальд называется. Место глухое, кругом бурелом да овраги. Там и днём-то солнце редко бывает, а уж ночью... Старик не договорил, но Гарольд понял. Такие места Тьма любит особенно. Он взял мешок с золотом, взвесил на руке. Достаточно, чтобы несколько месяцев не искать заказов. Можно двигать на юг, как собирался. К теплу, к морю, к спокойной жизни, о которой он иногда мечтал в редкие минуты просветления. Но внутренний хор голосов зашевелился. Один из них — Ганс, кажется, — заскрипел: «Золото Ганса было сладким. А в Грюнвальде, говорят, врата. Значит, будет и сила». Другие подхватили: «Сила, сила, сила...» Гарольд посмотрел на запад, туда, где за лесом таилась неизвестность. Потом на узелок с припасами. — Припасы оставьте себе, — сказал он Иоанну. — Они вам больше пригодятся. А я, пожалуй, прогуляюсь до Грюнвальда. Мужики загудели. Кто-то попытался возразить, мол, отдохнули бы, господин, но под взглядом Гарольда осекся. Он вышел в закат, оставив за спиной деревню, которая ещё долго будет помнить Чёрного Мечника. Солнце садилось в багровые облака. Впереди ждал Грюнвальд. --- КНИГА ВТОРАЯ: ГРЮНВАЛЬД Часть четвёртая: Врата Грюнвальд встретил его тишиной. Не той тишиной, что бывает в спящей деревне глубокой ночью, когда даже собаки дремлют, а петухи ещё не завели свою перекличку. Здесь была тишина мёртвая, кладбищенская — такая, от которой закладывает уши и начинает казаться, что мир оглох навсегда. Гарольд шёл по главной улице, и его шаги гулко отдавались от стен пустых домов. Ставни были наглухо заколочены, двери заперты, но кое-где они оказались распахнуты — и в тёмных проёмах угадывались следы поспешного бегства: опрокинутая утварь, рассыпанная мука, детская игрушка, валяющаяся на пороге. Ни собачьего лая. Ни мычания коров. Ни даже птиц. Только ветер гонял по пыльной дороге сухие листья да где-то далеко, на краю деревни, скрипел колодезный журавль — монотонно, обречённо, словно отсчитывал последние минуты чьей-то жизни. Гарольд остановился посреди улицы, прислушиваясь к себе. Внутренний хор голосов притих — даже они, вечно орущие души, боялись нарушить эту тишину. Только Первый демон, самый древний и наглый, шевельнулся где-то в глубине и недовольно проворчал: «Пахнет смертью, Гарольд. Старой и новой. И вратами. Глубокими вратами». — Знаю, — одними губами ответил Меченый. Взгляд его упал на пригорок в конце деревни, где возвышалась часовня. Единственное здание, которое, казалось, ещё жило — из узких окон струился тусклый свет, а над крышей вился тонкий столбик дыма. Гарольд направился туда. Дверь часовни была приоткрыта. Он толкнул её — петли жалобно скрипнули, и этот звук показался оглушительным после мёртвой тишины улицы. Внутри пахло ладаном, воском и страхом. На скамьях, прижавшись друг к другу, сидели люди — десятка два, не больше. Женщины кутались в платки, дети жались к матерям, мужчины сжимали в руках кто топор, кто вилы, кто просто увесистую дубину. Все они вздрогнули, когда массивная фигура в чёрных латах шагнула внутрь, и по рядам пробежал испуганный шёпот. У алтаря стоял священник в выцветшей рясе — тощий, с впалыми щеками и лихорадочно блестящими глазами. В руках он сжимал распятие так крепко, словно оно могло защитить от всего мира. Рядом с ним, на скамье, сидел коренастый мужик с топором, зажатым между колен. Топор был наточен до бритвенной остроты — мужик явно готовился к худшему. — Есть кто живой? — голос Гарольда гулко разнёсся под сводами, заглушая шёпот. — Я Петра ищу. Говорят, у вас тьма шалит. Мужик с топором вскочил, едва не выронив оружие. Его лицо, обветренное и грубое, исказилось смесью ужаса и надежды — такой отчаянной, что на неё было больно смотреть. — Тот самый? Из «Хромого кабана»? — голос его сорвался на фальцет. — Иоанн сказал, ты идёшь... Господи, я уж не верил, думал, старик привирает от страха... — Пётр? — Я. — Мужик шагнул навстречу, но на полпути замер, заметив, как блеснул единственный глаз воина в полумраке часовни. — У нас беда, господин. Беда хуже некуда. Он говорил сбивчиво, захлёбываясь словами, словно боялся, что его прервут. Про огоньки в лесу — зелёные, пляшущие, манящие, которые каждую ночь появляются на опушке. Про бабу Марфу, которая пошла корову искать и сгинула — нашли только платок да косточки обглоданные, словно зверь какой поработал, только звери так не грызут, не по-звериному. Про детей, которые видели в сумерках высокие худые фигуры — они стояли на краю поля и манили к себе длинными, неестественно вытянутыми руками. Священник за его спиной перекрестился и добавил глухо: — Это не просто нечисть, сын мой. Это упыри? Или те, кто сам себя проклял? Я отслужил три молебна, святой водой всё окропил — не помогает. Даже святую воду они не боятся. Гарольд подошёл к узкому окну, выходящему на лес. Там, на опушке, уже сгущались сумерки, и в их глубине действительно мелькали бледно-зелёные огоньки. Они плясали, то взлетая, то припадая к земле, словно кто-то невидимый водил с ними хоровод. Ветра не было, но сухие листья на погосте, что виднелся за окном, шелестели, будто их перебирали чьи-то пальцы. — У вас тут врата приоткрылись, — сказал Гарольд, не оборачиваясь. — Врата? — переспросил Пётр, и в голосе его послышался суеверный ужас. — Какие ещё врата? — В Тьму. — Гарольд повернулся к ним. Красный глаз горел в полумраке, и люди на скамьях вжались в спинки, крестясь и отводя взгляды. — Сорок дней они открываются, и когда откроются полностью — быть вам пищей. Ходячие силуэты, что вы видели — это души погибших. Они ещё не обратились, но со временем станут тварями. Огоньки — феи. Они пытаются сдерживать врата, но силы неравны. — А тварь, что жрёт скот и людей? — спросил священник, и голос его дрогнул. — Тоже душа? — Оборотень. — Гарольд помолчал, всматриваясь в лица людей. — Скорее всего, ведьма совершила обряд и по ошибке запустила открытие врат. Сама того не желая. Пётр побледнел так, что стал похож на мел. Топор в его руках задрожал. — Грета... — выдохнул он. — Грета-вдова. Овдовела недавно, муж у неё помер, царствие ему небесное... В лес зачастила, травы собирает, говорит — от хвори. А старая Хильда на неё косится, мол, нечисто там, мол, видела я, как она по ночам из дома выходит... Священник перекрестился: — Господи, спаси и сохрани. Грета всегда богобоязненной была, в церковь ходила, свечи ставила... — На святую землю оборотень в истинном обличии не сунется, — оборвал его Гарольд. Он вынул меч из ножен, и в тусклом свете свечей лезвие блеснуло холодным блеском. Из-за пояса достал небольшой глиняный горшок, открыл крышку. По часовне пополз резкий, тошнотворный запах. — Что это? — поморщился Пётр. — Серебро, соль и дерьмо. — Гарольд принялся покрывать лезвие густой, вонючей смесью, тщательно втирая её в металл. — Серебро ослабляет, соль разъедает, дерьмо заражает. Для оборотней это верная смерть. Он закончил, вытер руки о плащ и поднял меч, разглядывая лезвие. Смесь легла неровно, но этого было достаточно. — Я отрублю ей голову и закину в брешь. Тогда врата закроются. А вы готовьте вознаграждение. Всё серебро, что есть — монеты, украшения, посуду. И держитесь в часовне до рассвета. Не выходите, что бы ни случилось. — А ты... — начал Пётр, но Гарольд уже вышел, не дожидаясь ответа. Дверь с грохотом захлопнулась, и в часовне повисла тяжёлая тишина. --- Часть пятая: Грета Ночь встретила его плотной стеной холода. Луна уже поднялась высоко, но её свет странным образом рассеивался, не достигая земли — над деревней висела мутная, болезненная дымка, сквозь которую звёзды просвечивали тускло и неверно, словно через запотевшее стекло. Гарольд шёл к лесу, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее. Пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отчего немного кружилась голова. Огоньки у леса гасли один за другим. Феи проигрывали битву. Последний зелёный огонёк метнулся к нему, покружил над головой и погас, рассыпавшись снопом искр. Гарольд услышал тоненький, похожий на комариный писк, голосок: «Она идёт... берегись... она не виновата...» — и ветер унёс эти слова в темноту. Из мрака, шагах в двадцати, выступил силуэт. Женщина. Когда-то. Теперь её тело выгнулось, приняв звериные очертания: удлинённые руки с когтями, вывернутые в локтях, колени, согнутые не по-человечьи, горб на спине, под которым угадывались сложенные крылья — или то, что должно было стать крыльями. Шерсть, грязно-серая, свалявшаяся клоками, покрывала руки и плечи, но лицо... лицо ещё хранило человеческие черты. Можно было угадать молодую женщину, должно быть, красивую при жизни. Большие глаза, сейчас горевшие алым, тонкий нос, пухлые губы, искажённые гримасой боли и голода. На шее, среди шерсти, болтался обрывок дешёвого платка — единственное, что осталось от прежней жизни. — Уйди, чужак, — прохрипела она, и голос её звучал надтреснуто, словно она давно не говорила по-человечьи. — Не твоя добыча. Я чую в тебе смерть. Много смертей. Ты не такой, как другие. — Рассказывай, — Гарольд остановился в десяти шагах, держа меч наготове, но не поднимая его. — У тебя есть время. Пока луна не поднялась в зенит. Она заколебалась. В алых глазах мелькнуло что-то человеческое — удивление, надежда? — и тут же погасло, смытое звериной настороженностью. — Зачем тебе? — прошептала она. — Ты пришёл убить меня. Так убей. Я устала. — Рассказывай, — повторил Гарольд, и в голосе его звякнула сталь. — Я хочу знать, кто передо мной. Она молчала долго. Так долго, что Гарольд уже решил — сейчас бросится. Но она заговорила. — Муж мой... Михей. — Имя она выплюнула, как ругательство. — Бил меня. Годами бил. Детей не дал, только синяки да выкидыши. Я просила помощи у леса... у старых богов, про которые бабка рассказывала. Они дали силу. Она подняла когтистую лапу, разглядывая её с отвращением. — А он... сам пришёл в ту ночь. Хотел убить, думал, я ведьма. Ну я и стала... ведьмой. Той, которую он заслужил. Голос её сорвался. Из глаз, всё ещё человеческих, покатились слёзы — чёрные, густые, как смола. — Врата открылись сами. Я не хотела. Я просто хотела, чтобы он перестал. А они... они кормят меня. А я кормлю их. Такой договор. Я не знала, что так будет. Не знала... Она закрыла лицо лапами и завыла — низко, страшно, по-звериному. В этом вое слышалась такая боль, что у Гарольда на мгновение сжалось сердце. За её спиной, в лесу, тьма сгустилась до почти осязаемой черноты — врата пульсировали, ожидая новой жертвы, нового глотка крови. — Ты была человеком, — сказал Гарольд, и голос его прозвучал неожиданно мягко. — И у тебя был шанс на рай. Но отныне тебя ждёт лишь тьма. Ты можешь принять судьбу и расплатиться за свой грех. Или можешь напасть — тогда я закрою врата. Но это будет крайне болезненно для тебя, Грета. Она замерла. Красные глаза, горевшие голодом и болью, на мгновение моргнули, и в их глубине мелькнуло что-то, чего Гарольд не ожидал увидеть. Облегчение. — Рай? — переспросила она, и в голосе её прорезались слёзы. — Мне уже не видать рая. Я сама закрыла себе эту дорогу. Своими руками. Она посмотрела на деревню, где в домах дрожали огоньки свечей — люди жались друг к другу в часовне, молились, надеялись. — Там моя сестра, — тихо сказала она. — Младшая. Она ещё ребёнок. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Никогда. Грета опустилась на колени, с трудом удерживая равновесие на вывернутых звериных ногах. Подняла голову, глядя Гарольду прямо в глаза. — Я выбираю смерть. От твоей руки. Так будет быстрее. Но... если можешь... ударь так, чтобы я почувствовала себя человеком в последний миг. Чтобы не больно. Гарольд шагнул к ней. Кончик меча упёрся в её лоб, прямо между глаз, где ещё сохранилась чистая человеческая кожа. — Я тоже совершил грех, — сказал он тихо. — Много грехов. Но моя участь куда страшнее кары небесной. Если бы у тебя был выбор стать снова человеком — что бы ты выбрала? Она закрыла глаза. — Я бы выбрала быть человеком. Пусть даже на один день. Чтобы почувствовать тепло солнца, чтобы улыбнуться, чтобы меня обняли. По-настоящему. Не лапами — руками. Гарольд убрал меч. — Я заберу твой грех себе. Заберу тьму и силу, но душу оставлю. Она распахнула глаза — в них плескалось недоверие, надежда, страх. — Ты... ты можешь? — Я Меченый. Я могу многое. Он коснулся её головы ладонью. Холод металла, но Грета вздрогнула от этого жеста, как от самого нежного прикосновения. Тьма хлынула из неё в него. Она вытекала с тихим шипением, сворачиваясь в чёрные струи, которые втягивались в грудь мечника. Грета закричала — но это был крик освобождения, а не боли. Её тело ломалось, менялось на глазах: когти втягивались, морда укорачивалась, вывернутые суставы вставали на место с сухим хрустом. Шерсть опадала чёрным пеплом, обнажая бледную человеческую кожу, покрытую синяками и шрамами — следами прежней жизни. Она рухнула на колени, глядя на свои руки. Обычные, человеческие руки, без когтей, без шерсти, с обломанными ногтями и мозолями от тяжёлой работы. Из её глаз хлынули слёзы — чистые, прозрачные, человеческие. — Я... я снова... — Живи, — сказал Гарольд. — И прости себя сама. Иначе моя жертва была напрасна. Он повернулся к вратам. Они пульсировали, готовые вот-вот открыться — чёрная бездна, полная голодных тварей, ждала только момента, чтобы хлынуть в мир. — Спасибо... — донеслось ему в спину. — Кто ты? Гарольд не ответил. — Как твоё имя? — крикнула она. — Я должна знать! Чтобы молиться за тебя! Он остановился на мгновение. Потом, не оборачиваясь, бросил: — Гарольд. Но не молись. Мне уже не помочь. И шагнул во тьму. Врата сомкнулись за ним, поглотив чёрную фигуру, и Грета осталась одна на опушке леса, глядя на то место, где только что стоял Меченый, и слёзы текли по её щекам. --- Часть шестая: Внутри Первый уровень Врат встретил его воем и смрадом. Здесь не было неба — только багровая мгла, клубящаяся где-то в вышине тяжёлыми, маслянистыми облаками. Не было земли — под ногами хлюпало месиво из пепла, слизи и того, что когда-то было плотью. Не было тишины — только многоголосый хор визга, рычания и чавканья, от которого закладывало уши и начинала болеть голова. Гарольд сделал шаг, и месиво под ногами противно чвакнуло, выпуская пузыри дурно пахнущего газа. «Добро пожаловать домой», — прокомментировал Первый демон, и в его голосе послышалось что-то вроде ностальгии. — «Давно я тут не был. Почти соскучился». — Заткнись, — одними губами ответил Гарольд. Твари низшего порядка набросились сразу. Они вылезали из месива, падали сверху из мглы, выползали из трещин в реальности — мелкие, юркие, с пастями, полными игольчатых зубов, и горящими алым глазами. Их были сотни. Тысячи. Гарольд встретил их молча. Клинок запел свою жуткую песню. Каждый взмах отсекал головы, распарывал брюха, крошил кости. Твари визжали, рассыпаясь прахом, но на место каждой павшей вставали двое новых. Они лезли без остановки, без устали, без мысли — только голод, только жажда рвать живую плоть. Час за часом. Гарольд сбился со счёта, сколько раз поднимал меч. Руки гудели от усталости, но не останавливались. Латы покрылись вмятинами и чёрной кровью, въевшейся в каждую щель. Плащ давно превратился в лохмотья, которые только мешали двигаться, и Гарольд сорвал его, отбросив в сторону. Внутри него тоже кипела битва. Душа Ганса выла, требуя выпустить её, предлагая сделку, суля несметные сокровища. Души сыновей бились в истерике, не понимая, где они и что происходит. Но душа Греты-оборотня, напротив, молчала — грелась где-то в глубине, тихая и благодарная, и это тепло немного смягчало холод, царящий внутри. На исходе седьмого дня (или седьмого часа — здесь было не разобрать, время текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, как резиновое) Гарольд заметил, что твари изменились. Те, что лезли сейчас, были крупнее, злее, и в их глазах мелькала хитрость. Они не лезли толпой — обходили, окружали, пытались застать врасплох, нападали с разных сторон, заставляя его крутиться волчком. Второй уровень. Где-то там, далеко вверху, сквозь багровую мглу виднелось размытое пятно — возможно, выход. Но до него было бесконечно далеко. Гарольд упрямо шагал вперёд, оставляя за спиной горы трупов. Третий уровень встретил его тишиной. Это было страшнее любого воя. Здесь не было месива под ногами — здесь была ровная, чёрная как смоль поверхность, в которой отражался он сам. Множество отражений. Все они смотрели на него, скалились его собственной улыбкой, тянули к нему его собственные руки. Одно из отражений отделилось от остальных и выступило вперёд. Высокая, тонкая фигура с неестественно длинными руками, заканчивающимися лезвиями вместо пальцев. Лица у неё не было — только гладкая маска, в которой отражался единственный глаз Гарольда, горящий красным. — Ты пришёл издалека, носитель, — произнесла тварь голосом, похожим на шелест сухих листьев. В нём не было угрозы — только усталость и какая-то древняя печаль. — Мы давно не видели таких, как ты. Тех, кто носит в себе души. Тех, кто сам стал вратами. — Ты — страж третьего уровня? — Гарольд не опускал меча, но и не нападал. Что-то в этой твари было не так. Слишком спокойная. Слишком разумная. — Был когда-то человеком, — отозвалась тварь. Маска-лицо пошла рябью, и на мгновение в ней проступили черты — молодое, красивое лицо, искажённое болью. — Тевтонский рыцарь. Курт. Попал в плен к язычникам в Пруссии. Они принесли меня в жертву своим богам... здесь. И я не умер. Я стал этим. Стражем на тысячу лет. Гарольд молчал, слушая. — Тысяча лет, — повторила тварь. — Я охраняю этот уровень, убиваю тех, кто приходит, кормлю тварей. Я устал, носитель. Я очень устал. — Что за бред? — Гарольд шагнул вперёд, но меча не поднял. — Вы, твари высшего порядка, должны знать: меченые не обращаются. Ты вряд ли откроешь для меня брешь, но убей я тебя — и ты станешь моими персональными вратами к выходу. Такова плата. Курт замер. Маска-лицо пошла рябью сильнее, и Гарольд увидел, как под ней корчится человеческое лицо — молодой парень, светловолосый, голубоглазый, каким он был тысячу лет назад. — Ты прав, — произнёс Курт, и в голосе его зазвенела надежда. — Меченые — ошибка в нашем порядке. Вы — не наши. Вы — ничьи. Он опустился на колени. Длинные руки-лезвия упёрлись в чёрную поверхность, и по ней побежали трещины. — Возьми мою силу, носитель. Я устал быть пешкой. Я хочу увидеть свет. Хотя бы раз. Хотя бы твоими глазами. Гарольд смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул. — Разумная тварь... Назови своё имя. Я позволю тебе связать его со своим. Имя есть душа. Моё имя Гарольд. — Курт. — Я выбираю твою душу, память и силу. Выбираю твои грехи и твоё проклятие. Моё знаешь лишь ты, твоё — лишь я. Курт рассыпался тьмой. Она хлынула в Гарольда чёрным потоком, впиваясь в каждую клетку, в каждую пору, заполняя пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. Вместе с силой пришли воспоминания. Тысяча лет одиночества. Тысяча лет стража. Тысяча лет он стоял здесь, на границе миров, и убивал всех, кто пытался пройти. Людей, тварей, демонов — всех. Он забыл лицо матери, забыл звон мечей, забыл вкус хлеба. Помнил только одно: стоять. Ждать. Убивать. И в самом начале, на самом дне этой бездны отчаяния — солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Лицо девушки с золотыми косами. Её смех. Её имя, которое он пытался вспомнить все эти тысячу лет и не мог. Гарольд пошатнулся, когда поток воспоминаний схлынул. Пустая глазница на его лице затянулась — медленно, с зудом и болью. Веки, отсутствовавшие годы, сформировались заново, закрылись, а когда открылись — вместо дыры горел ярко-красный глаз. Второй глаз. Полный комплект. — Я помню, — прошептал Гарольд. — Спасибо, Курт. Внутри него, в общем хоре, зазвучал новый голос — спокойный, усталый, но полный какой-то детской радости. «Идём, — сказал Курт. — Я знаю путь. Тропу в обход Апостолов. Я охранял этот уровень тысячу лет — я знаю здесь каждый угол». И они побежали к свету. --- Часть седьмая: Прошлое Свет окутал воина непроглядной пеленой. Рассудок затуманился, тело потеряло вес, и Гарольд почувствовал, что падает — медленно, бесконечно, сквозь слои реальности, сквозь время, сквозь саму память. А потом перед ним раскрылись сцены прошлого. Сцена первая. Подземелье. Сырость, холод, запах плесени и крови. Мальчик лет восьми, прикованный цепями за тонкие запястья, висел над каменным полом, едва касаясь его пальцами босых ног. Спина его была исполосована — свежие раны кровоточили, старые уже затянулись грубыми шрамами. Старик в белой рясе, с жёстким, аскетичным лицом, стоял напротив. В руке он держал плеть — длинную, с семью хвостами, на каждом узелок со свинцом. — Девяносто пять! — пронзительный вопль ребёнка, когда плеть опустилась на спину, рассекая уже вздутую кожу. Старик не реагировал на крик. Лицо его оставалось невозмутимым, словно он занимался обыденным делом — может, хлеб месил, может, дрова колол. — Девяносто шесть! — новый удар, новый вопль. Каждый удар отзывался всплеском эмоций на лице мальчика, но старик был неутомим. Он бил ровно сто раз — ни больше ни меньше, как было предписано уставом. Выбивал любой намёк на лишние эмоции, на жалость к себе, на страх перед болью. Когда сотый удар обрушился на израненную спину, мальчик уже не кричал — только всхлипывал, закусив губу до крови, и крупные слёзы катились по бледным щекам, падая на каменный пол. Старик отбросил плеть, подошёл вплотную, взял мальчика за подбородок, заставив поднять глаза. — Запомни, мальчик, — заговорил он монотонно, вбивая каждое слово в сознание, как гвозди. — Каждый удар плети — это боль сотен грешников. Каждый вопль закаляет твою душу и веру. Испытав боль сегодня, ты будешь готов принять её всегда. Ты станешь оружием. А оружие не чувствует боли. Оружие не плачет. Оно только убивает. Мальчик смотрел на него покрасневшими глазами и молчал. Он уже усвоил первый урок: говорить, когда не спрашивают, — опасно. Сцена вторая. Годы спустя. Просторный зал, залитый светом из высоких окон. Вдоль стен выстроились юноши — десятка два, все в простых серых рясах, все с бритыми головами, все с одинаково пустыми, вычищенными от эмоций глазами. Старик — теперь ещё более сгорбленный, но взгляд всё такой же жёсткий — стоял перед ними с раскрытой книгой в руках. — Имя — это то, что даёт силу душе. Именно оно делает нас святыми. — Голос его звучал торжественно, как во время мессы. — Без имени ты никто, пыль, грязь под ногами демонов. С именем ты обретаешь силу противостоять тьме. Каждому из вас я дарую имя и крест. Ибо между Тьмой и светом стоите лишь вы. Он кивнул, и двое помощников вынесли раскалённую печать. Металл светился алым, воздух вокруг него дрожал от жара. Юношей выстроили в очередь. Каждому прижигали печать к спине, выжигая крест, занимающий всю ширину лопаток. Кожа шипела, пахло горелым мясом, но никто даже не дёрнулся. Они уже научились терпеть. Старик подходил к каждому, клал руку на голову и произносил имя: — Петрус. — Андреас. — Маттиас. — Гарольд. Когда очередь дошла до него, он шагнул вперёд, принял удар печати, не дрогнув, и встретил взгляд старика. В этом взгляде не было благодарности. Только пустота. — С этого дня ты Гарольд, кандидат в Воины Меченых, — произнёс старик. — Я верую в твою силу и дарую благословение на испытание. Не подведи. Сцена третья. Подземелье катакомб. Лабиринт, в котором можно блуждать годами. Сырость, холод, запах смерти. Испытание. Избранные — те, кто выжил после лет тренировок и пыток — сражались насмерть между собой. Только последний имел право сразиться с Демоном и стать Меченым. Остальным суждено было остаться здесь навсегда. Гарольд стоял посреди подземного зала, тяжело дыша. Его обнажённое тело и меч были покрыты толстым слоем подсохшей крови — своей и чужой. Вокруг, на каменном полу, в лужах крови, лежали тела его товарищей. Десяток трупов. Те, с кем он делил хлеб и воду последние пять лет. Те, с кем вместе терпел плети и голод. Те, кого он только что убил собственными руками, потому что иначе убьют его. Петраус. Андреас. Маттиас. Он смотрел на их остекленевшие глаза и не чувствовал ничего. Ни боли, ни сожаления, ни раскаяния. Только пустоту. Из тьмы вышла Тварь Среднего порядка. Огромная, трёхметровая, с телом, покрытым чёрной чешуёй, и мордой, в которой угадывалось что-то человеческое. Глаза её горели алым, из пасти капала слюна, прожигающая камень. Она не стала тратить время — прыгнула сразу. Гарольд едва успел отпрянуть. Когти, размером с кинжалы, полоснули по воздуху в миллиметре от лица, но одна из лап всё же достала его — вцепилась в ногу, вырывая кусок плоти. Кровь хлынула, заливая камень. Гарольд даже не заметил боли. Он рванул на тварь с клинком, вложив в удар всю силу, всю злость, всю пустоту, что копилась годами. Лезвие вошло в бок, но неглубоко — чешуя оказалась крепче, чем он думал. Тварь взревела, взмахнула лапой, выбивая меч из рук. Второй удар опрокинул его на пол, прижал к холодному камню. Морда твари приблизилась, пасть раскрылась, обнажая три ряда зубов, и острые, как иглы, клыки вонзились в лицо. Боль была чудовищной. Гарольд чувствовал, как зубы крошат кости, выгрызают глаз, рвут плоть. Кровь заливала горло, не давая дышать. Но он не закричал. Не издал ни звука. Вместо этого он, собрав последние силы, вонзил руку в глазницу твари — прямо в мягкое, незащищённое — и рванул. Глаз вылез с противным хлюпаньем. Тварь взвыла, отпрянула, зажимая лапами окровавленную морду. Гарольд, не теряя времени, схватил меч, вскочил и, пока тварь слепая и дезориентированная металась по залу, нанёс удар. Точный. В основание черепа, где чешуя была тоньше всего. Лезвие вошло по самую рукоять. Тварь дёрнулась раз, другой и рухнула замертво, рассыпаясь прахом. Гарольд стоял над ней, шатаясь, истекая кровью, с развороченным лицом, и смотрел, как чёрный пепел впитывается в его кожу, в раны, в самую душу. Он произнёс заученное заклинание — и почувствовал, как сила вливается в него. Чужая, тёмная, древняя. Теперь он стал монстром на службе церкви. Сцена четвёртая. Раскалённый металл. Запах собственной горелой плоти. Крики, которые он не мог сдержать, как ни старался. Каждый элемент брони, каждая пластина и застёжка были вплавлены в его тело. Кожа пузырилась, плавилась, намертво срастаясь с металлом. Кости трещали, принимая новые формы. Мышцы горели, но регенерировали быстрее, чем успевали сгорать. Когда всё закончилось, он лежал на каменном полу, мокрый от пота и крови, и смотрел в потолок невидящим взглядом. Броня стала частью его тела. Отныне он — оружие, что избавит мир от тьмы. Он — Меченый. --- Видение закончилось. Гарольд упал на одно колено прямиком перед выходом из Врат. Свет бил в лицо, слепил, но он не закрывался. Смотрел прямо на солнце — впервые за многие годы. «Ты был ребёнком...» — голос Курта звучал тихо, почти благоговейно. — «Тебя били плетью, чтобы ты научился терпеть. Ты убил своих друзей, чтобы выжить. Они сделали из тебя монстра, чтобы ты убивал монстров». — Они сделали меня монстром, — ответил Гарольд, поднимаясь. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Но монстр сам выбирает, кого жрать. Я жрал тварей. Я жрал чернокнижников. Я не тронул Грету. Я принял тебя. Это мой выбор. Он шагнул к свету. К выходу. К свободе. И остановился. Потом развернулся и шагнул обратно во Тьму. «Гарольд?! Ты чего?!» — голос Курта сорвался на крик. — «Там же выход! Свобода!» — Они не отстанут. — Гарольд сжал рукоять меча. — Будут преследовать меня везде. Пока я жив или пока они мертвы. А я не хочу всю жизнь оглядываться. Из тьмы, шагах в двадцати, выступили четыре фигуры. Апостолы. — Ты идёшь к нам, Меченый? — прошелестели они в унисон, и от этого шёпота кровь стыла в жилах. Гарольд поднял меч. — Я ищу работу. Говорят, у вас тут вакантно место. На место четвёртого. Тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. А потом один из них — самый высокий, с глазами, горящими багровым огнём, — издал звук, похожий на смех. Низкий, утробный, от которого задрожали стены реальности. — Ты хочешь стать Апостолом? — переспросил он. — Ты, смертный, носящий в себе горстку душ? — Я хочу, чтобы вы убрались с моей дороги. — Гарольд шагнул вперёд. — Мирно или нет — мне без разницы. Если не пропустите — пройду по вашим трупам. Вперёд выступила Голод — худощавая женская фигура, от которой веяло ледяным голодом, способным выстудить целый мир. Её глаза горели алым, длинные чёрные волосы струились по плечам, обнажённым в глубоком вырезе платья. — Твоя смелость похвальна! — голос её звучал мурлыкающе, но в нём чувствовалась сталь. — Я буду счастлива посмотреть на твои муки. Но плата мала. Возвращайся, когда страдания достигнут пика. Выдержи наши испытания. И тогда, может, ты сможешь занять место Апостола Болезни. Война — каменный колосс, от одного взгляда на которого веяло древней мощью, — протянул руку: — Каждую ночь мы будем посылать на тебя орды тварей и тысячи несчастий! Посмотрим, как долго ты продержишься! Смерть — скелет в истлевших лохмотьях, с пустыми глазницами, в которых клубилась тьма, — прошелестела: — Поди прочь. Когда будешь готов, мы сами за тобой явимся. И тогда посмотрим, из какого теста сделан Меченый. Слова растворились в сознании, как дым. Тьма сгустилась, навалилась, и Гарольд провалился в беспамятство. --- Часть восьмая: Полгода спустя Он очнулся в мягкой постели. Потолок. Деревянные балки, потрескавшиеся от времени. Запах сухих трав и свежего хлеба — такой домашний, такой забытый, что на мгновение Гарольду показалось, будто вернулся в детство, в тот короткий промежуток, когда у него ещё был дом. За окном пела птица. Этот звук казался почти неестественным после тысячелетнего воя Тьмы, после бесконечных криков тварей, после всего, что он видел и слышал там, внутри. Гарольд попытался сесть и едва не застонал — каждая клетка тела отозвалась болью. Латы, вросшие в плоть, казались сейчас особенно тяжёлыми, особенно чужими. Меч лежал рядом, на стуле, — кто-то позаботился положить его так, чтобы можно было сразу дотянуться. Дверь скрипнула. Грета вошла с глиняной миской в руках. Увидев, что он открыл глаза, замерла на пороге. Миска дрогнула, несколько капель упали на пол — и этот звук показался оглушительным в тишине комнаты. — Ты... — голос её сорвался. — Ты очнулся. Она опустилась на колени рядом с постелью, и по щекам потекли слёзы — крупные, частые, которые она даже не пыталась сдерживать. Миску она поставила на пол, чтобы не уронить. — Шесть месяцев, Гарольд. — Голос её дрожал. — Шесть месяцев ты был... там? Мы уже и не надеялись. Феи говорили, что ты живой, но... они сами не знали. Ты был так далеко. Он медленно поднял руку и коснулся её головы. Холод латной перчатки — но Грета вздрогнула от этого жеста, как от самого нежного прикосновения, и прижалась щекой к его ладони. — Я вернулся, — сказал он. «Она ждала тебя», — голос Курта, тихий и удивлённый. — «Целых полгода. Каждый день. Люди так умеют?» — Люди умеют, — одними губами ответил Гарольд. — Что? — Грета подняла голову. — Ничего. Я не тебе. За месяцы его отсутствия многое изменилось. Грета рассказывала, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. Жители двух деревень — той, где был «Хромой кабан», и Грюнвальда — проложили тропу, объединив селения. Торгуют, помогают друг другу. Врата закрыты навсегда, твари больше не приходят. Люди радовались возвращению героя, слагали о нём песни, но были и те, кто боялся: возвращение из мира Тьмы — редкость, а два глаза вместо одного — это дар Тьмы, значит, он теперь нечистый, с самими демонами якшается. — Я говорила им, что ты не такой, — горячо сказала Грета. — Что ты спас нас, что ты хороший. Но люди всегда боятся того, чего не понимают. Из Ватикана пришла весть. Гонец, тощий монах в потёртой рясе, появился в деревне месяц назад. Активность тварей в графстве Гримм на южных берегах. Слишком высокая. Церковь приказывает всем Меченым, кто ещё жив, отправляться туда. Приказ Папы не обсуждается. Гарольд слушал молча, глядя в окно на залитую солнцем улицу. — Мне нужно идти, Грета. — Он поднялся, с трудом удерживая равновесие. Закрепил меч на поясе, поправил латы, которые за полгода без движения успели немного врасти обратно, причиняя тупую боль. — Благодарю за заботу. Надеюсь, мы ещё встретимся. — В смысле «надеюсь»?! — вскрикнула она, вскакивая с колен. — Я не собираюсь ждать тебя здесь! Вдруг ты погибнешь? Она шагнула к нему, схватила за руку — сильно, не по-женски сильно. — Я не буду просто сидеть и ждать, Гарольд. Я научилась многому, пока тебя не было. Феи учили меня. Я заключила с ними договор. Теперь я... немного ведьма. Неопытная, слабая, но учусь. Я пойду с тобой. Он посмотрел на неё — на упрямо сжатые губы, на горящие глаза, на руки, сжимающие его латную перчатку. В ней чувствовалась та же сила, что когда-то сделала её оборотнем, но теперь эта сила была направлена в другое русло. — Ты пойдёшь со мной, — согласился Гарольд, понимая, что спорить бесполезно. — Но если прикажу бежать — беги, не оглядываясь. Не спорь, не пытайся помочь. Просто беги. — Договорились. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Гарольд на мгновение забыл, где находится. Они вышли из дома. Солнце заливало улицу золотом, птицы заливались в ветвях, пахло свежеиспечённым хлебом и цветущими травами. Люди при виде Чёрного Мечника замирали, крестились, кто-то кланялся, кто-то отводил взгляд. Дети прятались за юбки матерей, старухи шептали молитвы. Грета шла рядом, твёрдо ступая по пыльной дороге, и в её глазах горела решимость. Впереди было графство Гримм. Гарольд посмотрел на юг, туда, где за горизонтом таилась новая битва, и внутри него, в общем хоре голосов, зазвучала новая нота — тихая, но настойчивая. Надежда. --- Конец второй книги