Он не помнил своего лица до того, как в него впились первые клыки. Иногда, в редкие минуты забытья — когда сон всё же брал верх над вечной бдительностью, — перед внутренним взором всплывали обрывки: женские руки, качающие колыбель, солнечный свет, просеянный сквозь листву, чей-то смех, похожий на перезвон колокольчиков. Но стоило проснуться — и видения исчезали, оставляя лишь шрамы да глухую пустоту в груди, которую не могли заполнить ни годы, ни выпитое до дна пиво в придорожных тавернах.