Лифт

18.44

      Илья заходит в лифт. В его руке мусорный пакет. Он в серых трениках, растянутой толстовке и с капюшоном на голове.       В его планах: выкинуть мусор, перебежать через дорогу за мороженкой для сестры и вернуться домой как можно быстрее.       И пока всё идёт плавно.       Мир не рушится, люди вокруг не тычут в него пальцами, а апельсинового цвета кеды не привлекают к себе внимание жёлтыми шнурками, которые наверняка слепят глаза всем прохожим.       На обратном пути к горлу подступает волнение, но Илья списывает его на усталость. И на вечернюю духоту.       Самый разгар майской жары. Земля всё ещё отдаёт тепло. Асфальт остынет только к трём утра. И то не полностью.       У подъезда Илья тормозит. Оглядывается.       Тень. Чёрная и высокая. Она переходит дорогу и тянется как раз в сторону подъезда Малинина.       Пиликанье. Ключи отправляются в карман, а сам Илья быстрее залетает в подъезд. Он панически часто нажимает на кнопку вызова лифта и кусает нижнюю губу до боли. И когда входная дверь оказывается открыта — Илья покрывается мурашками изнутри и снаружи. Его буквально прошибает страхом.       А всё из-за того, что Гуменник проходит в подъезд следом за ним. И тут же входит в приехавший только что лифт.       Илья медлит, а Петя ждёт, зажимая кнопку удержания дверей.       Мир насмехается так очевидно и громко, что у Ильи закладывает уши. А сердце тормозит, отбивая удары громко, но редко.       Горло сковывает, мышцы стягивает, а взгляд магнитится к полу.       Малинин шагает внутрь, не смотря на улыбку того, в кого влюблён ещё со школы. Со времён, когда не было косых взглядов; разделений на правильно и неправильно; осуждающих перешептываний за спиной.

19.26

      Двери лифта закрываются с надлежащим звуком. Илья сжимает челюсти от повисшего напряжения и склоняет голову ниже. Мыски берц смотрят ровно на него. Чёрные и блестящие — они наверняка могли бы раскрошить любую человеческую кость.       Боль фантомно пробежалась по голеням и коленным суставам. Собственная обувь теперь ощущалась аляпистой нелепицей. И от этого захотелось отвернуться лицом к стене, но это было бы совсем странно. И наверняка выглядело бы совсем очевидно. А Илья хотел хотя бы казаться сильным и переросшим свои чувства.       Чувства.       Господи.       Когда-то Петя узнал о них. Случайно. Не по желанию Ильи. Не по желанию собственному. Случайно.       И эта случайность стоила Малинину репутации.       Илья судорожно вобрал в лёгкие воздух и закрыл глаза, чтобы хоть немного привести себя в чувства. Воспоминания окатили его болью, которую он не хотел испытывать.       Гуменник же будто бы послал все приличия, из-за чего его похуистичная позиция ещё больше усугубляла положение второго пассажира лифта. Он будто и не ощущал чужого напряжения, не чувствовал, что надо бы перестать смотреть прямо в укрытую капюшоном макушку.       Петя вообще не отражал, что он убивает спокойствие всё ещё беспомощного перед ним сердца, одним только тяжёлым дыханием, которое слишком ярко слышно.       Свет мигнул. Илья подумал, что ему показалось, поднял глаза, встречаясь с чужими. И тут же свет потух.       Лифт содрогнулся. Замер.       Они остановились где-то между восьмым и девятым, если верить наитию. Потому что верить больше просто нечему.       Петя продолжал дышать. Спокойно. Будто даже на такой расклад событий ему было максимально похуй.       — Эм, — начал Илья, но тут же дёрнулся, ударяясь затылком о стену лифта.       Прямо перед лицом Малинина, без особой осторожности Петя зажёг огонёк. Его зажигалка с цитатой на немецком сейчас была как никогда кстати. Но-       — Мог бы и предупредить, — выдохнул с оттенком недовольства Илья, потирая ушибленное место.       Он правда испугался и сейчас ощущал себя ещё более нелепо, чем до этого.       — Зачем? Это было забавно, — произнёс с усмешкой Гуменник, совершенно не скрывая своего веселья.       Его улыбка красиво выделялась на фоне темноты. Лишь очертаниями. Как и всё его лицо. И одежда. Огонь не мог дать столько света, сколько обычные лампы в лифте. Но и этого было достаточно, чтобы различать чужие местоположение и эмоции.       Илья пока не мог понять, рад он этому огоньку или было бы лучше без него. Но одно Малинин знал точно — мороженое сейчас растает прямо у него в кармане, если его не вытащить.       Суетливые движения привлекли ненужное внимание. Золотистая обёртка оказалась на обозрении. Петя вновь усмехнулся и вынул из заднего кармана телефон, чтобы позвонить кому-то, кто сможет их вытащить.       Варианта два — мороженку или есть, или оставить, но она точно растает и станет несъедобной.       — Лиз, я не приду сегодня, — огонёк потух, а голос Пети забасил по помещению.       Илья тихо икнул от неожиданности и всё же порвал обёртку.       — Нет, — продолжал Петя, — Прямо сейчас я в лифте. Без света. Да. Застрял. Будь так добра.       Звонок завершился.       — Ты собирался к Туктамышевой?       Илья не то чтобы желал спрашивать и так очевидное, но его просто бесило молчать. Тем более сейчас, когда огонёк вновь озарил светом пространство лифта.       — Ревнуешь?       Одно единственное слово — громогласный болезненный выстрел в грудную клетку — заставило задохнуться. На секунду.       Илья оцепенел и даже забыл, что освободил мороженое от обёртки. А то уже таяло, стекая между пальцами, оставляя невидимые сладкие полосы на коже.       — Ты нормальный?       Илья не смог набрать достаточно воздуха в лёгкие, а потому вопрос звучал не грозно, а скорее затравленно.       — Я? — Удивлению Пети не было предела.       И смех. Будто из самой преисподней.       Блять.       Блятьблятьблятьблять.       Огонёк погас. Лифт погрузился во тьму.       Тело напряглось сильнее. Глаза забегали по темноте. Илья не видел ничего. Он буквально был в ловушке перед тем, кто сейчас ужасно больно бил одним своим мерным дыханием.       Щелчок.       Огонёк вновь загорелся. Лицо Пети было там же, где и раньше. Он не двигался с места. Зачем тогда гасил огонь?       Господи.       Илья уже ненавидел этот огонь. Ненавидел, что им может управлять лишь один здесь находящийся. Это угнетало.       — Ты всех так пугаешь?       Голос у Ильи дрожал так очевидно, что его лицо стало жечь смущением. Он буквально стоял сейчас перед тем, кто мог мучить его, и продолжал вести себя так же, как эта мороженка. Та, к слову, таяла и текла уже белёсыми густыми струйками вниз, забираясь под рукав толстовки.       Огонь погас вновь. Илья дёрнулся. Лифт качнулся. Воздуха не осталось совсем. Как и расстояния между двумя застрявшими здесь людьми.       — Только тебя, — шёпот в самые губы, а после-       Илья двинулся первым. Он буквально воткнулся в чужие губы своими. Петя глухо хмыкнул в поцелуй и навалился на Илью всем телом. Мороженка беззвучно приземлилась на пол.       Соль и сахар — микс на губах, который странно завораживает. Илья хнычет совсем разбито, совсем бестолково, совсем глупо. Он буквально рассыпается под чужим напором и пропадает сам для себя.       Руки Пети горячи до ожогов. Они лезут под толстовку и тут же оставляют отпечатки. Пальцы шершаво гладят бока и живот, поднимаются уверенно к груди.       Илья буквально задыхается. Он панически распахивает глаза и пытается отвернуться. У него выходит, когда Петя позволяет разомкнуть поцелуй.       Гуменник не даёт прийти в себя, не даёт обрести свободу мысли. Он мажет языком по горящей щеке и прикусывает кожу до чужого болезненного стона.       — Ты такой сладкий, — выдохнул Петя, опаляя шею Ильи горячим воздухом.       Мурашки побежали по всему телу Малинина, а дрожь распространилась следом. Это было ужасно хорошей новостью. Настолько, что Петя позволил себе почти целомудренно поцеловать место бьющее на шее пульсом.       Илья всхлипнул и тут же прогнулся в спине, вжимаясь в чужую грудь своей.       Ужасно. Как же ужасно.       Как же Илья пожалеет. Он точно пожалеет.       — Скулишь?       Насмешка и кислота. Петя вновь стреляет. Вновь заставляет стесняться собственного существования. Илья пытается вырваться. Лениво. Он упирается руками в чужие плечи, ощущая текстуру грубой кожи куртки.       Гуменник не отпускает. Наоборот — прижимает сильнее. Одна из ладоней высвобождается из-под толстовки и закапывается в волосах Ильи. Тянет вбок.       Шея оказывается открыта. И Петя без предупреждения проводит по ней языком. Широким мазком, будто собирает текущее по рожку мороженое.       Илья дышит рвано и сбито. Он уже не может понять, где начинается его желание, а где за него говорит его возбуждение.       Всё смешалось — соль, сахар, жар кожи и шумное дыхание.       — Ты сам ко мне полез, — грубо напоминает Петя, припечатывая к себе уже намертво, — теперь не делай вид, что я заставляю тебя.       И это не желание заткнуть. Не желание навредить. Не желание сделать больно.       Петя просто говорит то, что заставляет Илью всё больше подаваться своим чувствам. Запретным. Жалким. Бессмысленным.       Илья вцепляется в плечи Гуменника сильнее. Почти со злостью. Он не стремится больше остановиться, не стремится осознать себя и забивает на своё сердце окончательно.       Поцелуй вновь воскрешает дрожь в чужом теле. А рука Пети с затылка переползает на шею. Илья бесстрашно стонет, впуская язык в свой рот. Он ощущает, что буквально выкидывает собственную волю под подошву этих берц и с нездоровой радостью смотрит, как те её топчут.       Петя сжимает шею Ильи на пробу и отстраняется. Малинин всхлипывает и задирает подбородок, словно пытается выпутаться из хватки. Это ему не поможет. Петя сжимает сильнее, не даёт воздуху поступать в лёгкие.       Илья наверняка распахивает рот, пытаясь поймать воздух, чем Петя пользуется вновь приникая к его губам. Поцелуй на этот раз буквально жадный. Рука ослабляет хватку, и Илья громко втягивает воздух носом, пытаясь ещё и отвечать на поцелуй при этом.       — Глупый, — тихо смеётся Петя, поглаживая влажную от слёз щеку, — я душу тебя, а ты тянешься ещё ближе. Ты такой глупый.       У Ильи колени подкашиваются. Он хочет слышать это чаще. Он хочет слышать это всегда.       Потому что Илья правда тупеет. Он буквально становится концентрацией покорной глупости, пока его лишают кислорода и выбора.       Темнота становится привычнее. Очертания прорисовываются сквозь пространство, но пока не чётко.       Петя проводит большим пальцем по нижней губе Ильи. Медленно. Почти лениво. Он уделяет этому особенные секунды. Те самые, которые всегда дарует тем, с кем хочет пойти дальше.       — Ты вообще понимаешь, во что лезешь?       Но впервые он не задаёт вопрос очевидно.       Не «продолжим?», не «мне остановиться?», не «уверен?» — здесь работает иная система ценностей, иная задача. Здесь всё иначе. Здесь темно, душно и мокро. Здесь поцелуи сладкие и влажные. А мысли — одна грязнее другой.       — Да, — ответ прилетает без паузы. Илья всхлипывает сразу после, оказываясь грубо развёрнутым на месте.       Петя не теряет время, а Илья просто подчиняется этому факту, как и другим до этого.       Процесс подготовки оказывается достаточно долгим, из-за чего волнение начинает отрезвлять. Если лифт сейчас тронется с места? Что им делать? Волновало это только Илью, исходя из того, что Петя продолжал двигать пальцами внутри него, при этом используя смазку из пакетика, который точно вёз с собой не для Малинина. И не для перепихона в лифте.

20.55

      Лифт трогается с места. Петя успевает нажать на кнопку стоп.       Илья приглушённо всхлипывает.       А после свет в кабине включается.       Петя сипло выдыхает, замирая внутри. Илья дёргается назад, прося больше, но замирает, когда ладонь Пети вновь обхватывает горло, подтягивая вверх.       Толчки стали глубже, а стоны совсем смолкли. Илья вновь остался без кислорода. Его глаза заслезились, а тело проняло судорогами. Он не заметил, что кончил, а когда волна оргазма накрыла его — почти закричал.       Сквозь вату и воду — Илья слышит обрывки похвалы и чего-то совсем невозможного. Чего-то скорее нереального и выдуманного.       Не может же Петя правда сказать, что Илья «прекрасен», когда выглядит вот так. Верно?

21.15

      Илья пошатываясь выходит из лифта. Двери тут же закрываются. А он скатывается вниз по стене.       Это его этаж.       Лифт двинулся вниз, еле слышно открывая двери где-то внизу.       Петя правда даже не заедет к Лизе? Даже не скажет спасибо, за то, что она вызвала лифтёра?       Голова ещё кружилась после оргазма и долгого нахождения в духоте.       Низ живота хоть и перестало тянуть, но всё ещё сводило судорогами, из-за чего Илья ёжился и жмурил глаза.       Думать было тяжело. Ещё тяжелее было приходить в себя полноценно. Он должен был принять реальность, в которой они даже не попрощались. Он должен был встать, войти в квартиру, сделать вид, что ничего не было и ещё улыбнуться сестре. Он должен-       Двери лифта раскрылись на этаже. Илья замер. Испуг сковал его.       А после прямо напротив остановились плотно зашнурованные чёрные берцы.