Алым по белому

Мда! Нифига себе я мотивашку словил. Как раз не буду лукавить при написании я немножечко использовал дипсик 😅. Не судите строго пожалуйста и не бейте тапками.

***

Ванная. Ледяная вода обожгла лицо — тьма отступила на секунду, и хакер судорожно вцепился в этот просвет. Он пытался видать из себя хоть что-то хорошее, хоть какую-то мысль где всё будет нормально, искал хоть какой-то хороший исход, хоть что-то. Одним из таких он видел наложение отношений с Эллиотом, может у них даже сдружиться получится. Да. Обязательно. Отношения наладятся. Нужно будет просто потом извиниться за те слова с магазине. Он почти поверил в это, когда толкнул дверь из ванной. И остановился. Эллиот стоял у холодильника. Живой. Рядом. Слишком близко. Кровь… Чёрт! КРОВЬ!!! Хакер хотел заорать — но рот не слушался. Время сплющилось в лезвие. Эллиот открыл дверцу. Увидел всё. — Твою мать, Эллиот… — голос прозвучал чужим, и эхо ударило по стенам, как выстрел в пустоте. А потом хакер взглянул в его лицо. И понял, что земля под ногами — это ложь. Потому что настоящая земля ушла в тот миг, когда зрачки Эллиота расширились от животного, беззвучного ужаса. Полотенце упало. Надежды рухнули следом. Паника перекрыла кислород. Перед глазами — кадры вчерашнего вечера и каждый как будто ножом. Руки трясутся. В голове одно, ледяное: если он сейчас сбежит — ты труп. И хакер, ломая себя через бетон, шагнул вперёд. И ещё. И ещё. Не дать. Остановить. Любой ценой. Хотя бы как-то. Шаги. Доставщик резко повернул голову. Древний инстинкт взревел: бей или беги. Он развернулся, врезался плечом в косяк — боль пронзила до костей — и рванул к двери. На чистом адреналине. Только это сейчас имело значение. Значит, вчерашнее предчувствие не солгало. Пакеты крови всё подтвердили. Он действительно — один из них. Неужели он спас его лишь затем, чтобы расправиться позже? Жестоко, безжалостно, смакуя? А вся эта наигранная забота — только пыль в глаза? Чёрт. У него получилось. Эллиот поверил. Поверил, что он изменился. Даже стал лучше. Ложь. Страх сковал тело, превратил мышцы в камень. Оставалось только бежать. Бежать так, чтобы ветер свистел в ушах. Ноющая боль в ноге тянула назад, в бездну. Еще секунда — и он схватится за ручку. Спасение. Свобода. Но его схватили за руку. И рванули обратно. Хакер рванул следом — сам не ожидая от себя этого. Он понимал: отпустит — всё. Не будет спокойной жизни. Не будет жизни вообще. В висках стучал метроном: «Убить или обратить? Убить или обратить?!» Он не думал. Он просто хотел жить. Схватив парня, он притянул его к себе и впился в шею. Неосознанно. Мышечно. Животно. Он не заметил, как начал пить. Кровь оказалась слаще воздуха, слаще свободы… И тут же он отпрянул, словно его ударило током. Глупость. Чудовищная глупость. Эллиот рухнул на пол, как тряпичная кукла. Хакер застыл, глядя на свои руки. Дыхание рвалось из груди хрипом. Неужели он станет тем же монстром? Стоит лишь дать шанс — и он уже впивается в глотку? Неужели он и есть тварь? Готовая напасть ради глотка, ради капли? Паника сжала горло. Взгляд метался по комнате, пока не упал на распростёртое тело. Хакер хотел протянуть руку. Хотел сказать: «Прости». Но не смог. Голос дрожал. Руки дрожали. Внутри него дрожал тот самый монстр, которого он так боялся увидеть в зеркале. Когда его притянули, адреналин ударил заново — острее ножа. Доставщик рванулся, вслепую молотя вампира кулаками в грудь, но в следующее мгновение шею пронзило ледяной болью. Сознание раскололось на «до» и «после». Чем дольше длилась пытка, тем больше слова тонули в кровавом шуме. Мир поплыл, боль перетекла в череп, выжигая глаза изнутри. Он рухнул на колени, потом на бок, уставившись в пол — лишь бы не провалиться в черноту. Заметив движение хакера, Эллиот дико оттолкнулся, вжался лопатками в дверь, но взгляд отказывался фокусироваться. Тяжело, с хрипом выдыхая, младший Билдер сжался в мокрый комок дрожи. В его расширенных глазах плескался не просто страх — животный ужас, полная потеря себя и слёзы, что хлынули градом, заливая лицо. Последнее, что он успел выдавить из перехваченного горла: — Не подходи… Пожалуйста… не подходи ко мне… И отключился. Тело мешком осело на холодный пол. Хакер смотрел на эту агонию, и его сердце готово было разорвать грудную клетку. Пальцы затряслись в крупной, неконтролируемой дрожи. Под стёклами очков защипало — слёзы выступили мгновенно, обжигая. Осознание пришло не как мысль, а как удар под дых: это сделал я. Своими руками. Я. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но парень уже потерял сознание. Хакер застыл на несколько минут в мёртвой тишине. Что теперь делать? Он переступил черту, за которой нет прощения. Эллиот не простит. Но хуже другое — он сам себя не простит никогда. Слёзы, копившиеся за стёклами, наконец хлынули вниз, скатываясь по подбородку. Красные, мокрые, безумные глаза смотрели на безвольное тело на полу. В них не было ничего, кроме тотального сожаления и липкой, всепоглощающей ненависти к себе. Придя в себя, он приблизился к Эллиоту, проверил пульс и с облегчением выдохнул. Дрожащими руками поднял тело и перенес на диван. Смотря на парня, он заметил кровь на шее. Появилось странное желание… От осознания этого его пробрала дрожь и подкатил рвотный позыв. Приложив руку ко рту, он сдержал его и отвел взгляд. Когда стало легче, он взял аптечку, аккуратно обработал рану и наклеил пластырь на место укуса. А затем он рухнул за диван, сжавшись в комок, и вцепился руками в голову, будто боялся, что она расколется. Он хотел думать. Пытаться понять, насколько же он… Он… Чёрт. Слова кончились. В голове осталась только одна, рваная, животная пустота. Он не мог подобрать даже самого грязного ругательства, чтобы описать себя. Он испортил жизнь Эллиота в первый раз — просто тем, что существовал рядом и донимал его. А теперь — во второй он… И это знание не просто давило — оно затягивало, как трясина: в самую гущу вины и ледяного сожаления. Но глубже, чем вина, вгрызался привкус крови во рту. Железо, тёплое и живое, всё ещё стояло на языке. Каждый вдох напоминал о том, что он сделал. Он вздрагивал так сильно, что лязгали зубы — вспоминая, как пил. Как наслаждался. Смаковал. И это ему понравилось. Чем яснее это осознание вползало в сознание, тем неудержимее подкатывала тошнота. Он сдавил череп ладонями, вцепился ногтями в волосы, полоснул по коже — лишь бы разодрать эту дрожь, лишь бы вырвать из себя тот миг. Он был так глубоко в своих терзаниях, что время умерло. Сколько прошло минут, часов? Он не знал. Он был там — в железной тьме, за диваном, в самом центре своей пропасти. Постепенно приходя в себя, Эллиот медленно открыл глаза. Аккуратно поднявшись, он прошипел от вспышки боли в голове. Игнорируя её, он полностью пришёл в сознание в тот миг, когда память вернулась к нему ударом под дых. Он нащупал в кармане свитера через плотную ткань кол, но не торопился. Замер. Прислушался, пытаясь понять, где сейчас хозяин дома. И не заметил его сзади. Услышав шорохи за спиной, 007н7 встал. В ту же секунду он, увидев, что парень очнулся и бросился к нему. — Эллиот! Я… я! Ты в порядке?! — выкрикнул тот, в одно мгновение оказавшись рядом, пытаясь понять, как он. Эллиот резко обернулся на голос — и страх снова сковал его льдом. Он сжал губы, сглотнул и не ответил. Он даже не понял вопроса. Да и какая разница? С каждой секундой сознания становилось только хуже. В голове снова прозвучало древнее, животное: «бей или беги». И на этот раз он выбрал первое. Схватив кол, он одним резким движением опрокинул Севена на спину и навис над ним с оружием. В голове стоял только звон и пустота. Голова гудела так, будто её сдавливали в тисках. Чем дольше он держал кол нацеленным, тем сильнее колебался. Что-то мешало просто вонзить серебро в сердце. Может, старое, уже почти забытое доверие. Может, то, что он до этого его спас. А может, нечто иное. Так, нависая над ним, он заметил лишь одно — лицо Севена. Зрение плыло, но он всё равно видел его. И то, что он увидел, потрясло Эллиота. Он ожидал страха. Или ярости. Но нет. В его глазах было только смирение и ожидание. Словно он уже всё принял. Эллиот замер в непонимании, продолжая колебаться — пока не закричал от дикой боли и не выронил кол. Он скрючился, схватился за руки и обомлел: на коже вздувался страшный ожог. Осознание пришло мгновенно, ледяной волной ударив в самое нутро. Неужели он теперь стал таким же, как они? Но додумать он не успел. Закрываясь руками, Эллиот сжал волосы, пытаясь справиться с нарастающей, невыносимой агонией. Дыхание превратилось в хриплый, рваный всхлип. Он перестал реагировать на мир. Всё тело горело. С каждым вдохом он чувствовал, как проваливается в раскалённую печь, которая в любую секунду расплавит его заживо. Он не просто горел. Он сгорал. В этот момент крик Эллиота выдернул хакера из транса смирения. Тот вскочил, мгновенно поняв, что случилось. Схватив парня за руки, он быстро окинул их взглядом — и вымолвил: — Ты совсем сдурел?! Хочешь себя уби.? Он осекся. Потому что понял: с Эллиотом происходит что-то гораздо страшнее. Увидев его состояние, хакер замер в ступоре, лихорадочно соображая, что делать. Медлить было нельзя. Он уложил Эллиота обратно на диван и заметался вокруг него, как зверь в клетке. — Блять. Блять. БЛЯТЬ! — каждое слово звучало как удар. Только сейчас до него начало доходить чудовищное осознание: раз уж он обратил Эллиота, значит, тот прямо сейчас проходит через Ад. К его сожалению, он знал это по себе — знал, как это невыносимо, невозможно больно. Приблизившись, он начал осматривать парня. Увидев, какой тот красный, он приложил ладонь к его лбу — и тут же отпрянул, словно от огня. Эллиот был не просто горячим. Эллиот пылал. В панике он метнулся на кухню, намочил первое попавшееся полотенце, вернулся и прижал его ко лбу парня. Он не понимал. Почему так? Ведь у него всё проходило иначе… Точно. У него было иначе. И вдруг его осенило: есть же два типа обращения. Первое — когда тело теряет температуру, цепенеет от холода. И второе — когда горит заживо. С этим осознанием пришёл ледяной, парализующий страх. Он помнил. Он слишком хорошо помнил, что выживаемость при втором типе — ничтожно мала. Его затрясло. Не за себя — за Эллиота. Всем сердцем, каждой частицей существа он не хотел, чтобы тот умер. От одной только мысли об этом кровь стыла в жилах, а мысли заметались, лихорадочно перебирая воспоминания: как помочь? Как спасти? И тут из глубины памяти всплыли строки: «Кровь обратившего может ускорить обращение и уменьшить боль новообращённому вампиру». Он вскочил, словно ужаленный. Кухня. Нож. Секунда промедления — и лезвие полоснуло по коже. Из раны хлынула алая, почти чёрная в полумраке кровь. Боль обожгла руку, но он даже не взглянул на порез. Не обращая внимания, он протянул дрожащую руку к губам Эллиота. В это время доставщик лежал на грани беспамятства. Он не мог пошевелиться — каждое движение отдавалось вспышкой агонии. Жар прокатывался по телу волнами, сжигая изнутри. Он чувствовал, как его органы плавятся, как сознание трещит по швам. Ещё немного — и он бы отключился окончательно. Но вдруг что-то холодное коснулось лба. Эта спасительная прохлада вцепилась в его сознание, не давая провалиться во тьму. С огромным трудом он приоткрыл глаза. Сквозь мутную пелену он увидел склонившегося над ним хакера. Слова не различались, только смазанные тени. Эллиот почувствовал, как его голову осторожно приподняли, как разжали челюсть. Он попытался отвернуться, дёрнулся — но не смог. А в следующее мгновение на языке появился привкус… чего-то страшного. Металлического, тёплого, живого. Кровь. Это сбивало с толку, ужасало — но он не мог остановиться. Глоток за глотком, капля за каплей. И с каждым разом жар отступал, боль уходила, словно её смывало тёмной рекой. Прошло несколько минут. Поток иссяк. Вкус железа исчез оставляя за собой лишь привкус. И вместе с ним растаяла та липкая, давящая тьма, что застилала глаза. Пелена спала. Сознание возвращалось — резко, болезненно, но ясно. Боль ещё оставалась, слабая, но противная. А потом пришло понимание. Жидкость, которую он пил… Это была кровь Севена? Эллиот не осмеливался поднять взгляд. Он только смотрел, не в силах оторваться, на тонкую красную полосу, пересекающую ладонь 007н7. Всё это время Севен не мог оторвать руку — только изредка морщился, когда очередной спазм прошивал его тело. Время потеряло смысл. Две минуты? Три? Вечность. Осмотрев парня, он понял: Эллиот всё ещё дышит, и это казалось чудом. Севен осторожно отпустил раненую конечность, стряхнул онемевшие пальцы и прижал их ко лбу парня. Жар. Слабый, коварный, но ничто по сравнению с огнём, который пылал там раньше. Севен выдохнул — так, словно из груди вырвали застрявший там нож. Его взгляд впился в лицо Эллиота. Тишина повисла, тяжёлая, как могильная плита. И сквозь неё — хриплый, почти беззвучный вопрос: — Ты как?.. Стало лучше? В его глазах плескалась не просто тревога. Там был первобытный ужас. Он сам проходил через это — знал, как ломает изнутри, как выворачивает наизнанку. Но представить, что сейчас чувствует Эллиот, не мог даже он. От этого собственный голос показался Севену чужим: слишком мягким, почти жалким. Эллиот не ответил. Он только медленно — так медленно, будто каждое движение отнимало жизнь, — кивнул. А затем отвернулся. Резко. С хрустом, от которого заныло в висках. Нахмурился так, словно перед носом захлопнулась дверь. Навсегда. И уставился в пол — в чёрную точку, где не было ничего: ни жалости, ни надежды, ни дна. Он видел всё. Каждый жест Севена. Каждую трусливую попытку облегчить эту пытку. И там, глубоко, под слоем ледяной благодарности, кипела злость. Не обида — ярость. На Севена. За то, что тот с ним это сделал. Жгучая, едкая, перемешанная с непониманием: спасает он его или добивает? И чего, чёрт возьми, он вообще хочет? А ещё Эллиот злился на неизбежность. На то, что теперь он — это. На то, что зеркало никогда не вернёт прежнего. Того Эллиота, который ещё не знал, как пахнет собственная агония. К себе — только омерзение. Чистое, липкое, как боль. Оно пульсировало в такт разорванным нервам. Пальцы побелели, вцепившись в майку. Молчание душило, но он не собирался его нарушать. Назло. Из принципа. Из животного страха перед звуком собственного голоса. Но где-то в самом низу, сквозь агонию, пробилось чужое, нелогичное, почти постыдное: он был благодарен. И тогда, не поднимая глаз, перешагивая через собственную гордость, Эллиот выдохнул одно слово. Такое тихое, что воздух тут же съел его без остатка: — Спасибо… Услышав, что он что-то сказал, Севен выдохнул с облегчением — таким хриплым и рваным, будто воздух вырывался сквозь боль. Сидя над ним, он не знал, что делать дальше, что говорить. Он просто смотрел, смотрел на этого человека, готовый извиниться тысячу раз… нет, миллион раз. Его глаза на мгновение застыли на чужом лице, но тут же отпрянули в сторону. Стыд обжигал горло. Смотреть на него было слишком невыносимо, слишком чудовищно. Немного отстранившись, он опустил голову парня обратно на подушку и, забрав полотенце, ушёл на кухню. Прошло всего несколько мгновений — и он снова был тут. Холодное, мокрое полотенце снова легло на лоб мученика, пытаясь хоть как-то укротить остаточный жар. Сделав это, Севен мог лишь бессильно опуститься рядом, уйти взглядом вдаль — в бездну своих собственных, пожирающих мыслей. Не проронив ни слова, блондин снова отвернул голову, бросив лишь мимолётный, потерянный взгляд в сторону парня. Как только влажный холод коснулся его лица, он от неожиданности прикрыл глаза. На мгновение стало легче — прохлада впилась в кожу, но она не могла заставить забыть всё то, что случилось. А потом до него дошло. Что скажет отец? Если он узнает… он ведь… От этой мысли голубые глаза кольнуло острой иглой, и по щекам тут же скатились слёзы — горячие, обжигающие, солёные. Как ему теперь смотреть в глаза отцу? Как говорить с ним? Да и что в таком случае можно сказать? Погрузившись в боязливые, тревожные мысли, он сам не заметил, как привстал и сел ровно. Тело ещё колотила дрожь жара, но боль отступила куда-то на задний план, заслонённая ледяным ужасом. Обхватив колени и сильнее сжав между пальцев мятую ткань, он смог лишь устремить взгляд куда-то в пустоту — далёкую, чёрную и пугающе неизвестную. Они сидели — два чужих человека в одной комнате. Отстранённые. Безмолвные. Тишина между ними была плотнее воздуха. Ни движения. Ни звука. Только где-то на грани слышимости — всхлипы Эллиота. Только судорожные пальцы Севена, перебирающие невидимые нити паники. У них были слова. Они рождались где-то глубоко, но умирали, не долетев до губ. Страх сожрал их. Трево́ги скрутили позвоночники. Каждый ждал — но чего? Первого шага? Слова? Предательства? А время текло как смола. Пять минут? Десять? Они потеряли счёт. Тишина не просто давила — она ломала кости, вползала под кожу, высасывала волю. И оба знали: тот, кто заговорит первым — проиграет. Но молчать было страшнее. И вдруг — голос. Чужой. Хриплый. Почему-то незнакомый, будто принадлежал не Севену, а кому-то другому, кто прятался внутри все эти минуты. — Прости… — выдохнул он. Слово упало в пустоту и не разбилось. Повисло. — Мне правда… очень жаль. Тишина дрогнула. Но не отпустила. Севен услышал самого себя словно со стороны — далёкого, никчёмного, потерянного. Но обратно слова не забрать. Ничего уже не исправить. И от этого становилось легче и страшнее одновременно. Когда до него дошли слова хакера — каждое слово, каждый жест, каждое фальшивое движение — Эллиот взорвался. — Жаль?.. Тебе жаль? Знаешь, ты «немного» опоздал с этим. — Он с омерзением сложил пальцы в кавычки. А затем его прорвало. Эллиот даже сам поразился тому, как страшно, как зверино звучал его собственный голос. Таким он себя не знал. Впервые — настолько зол. Впервые — готов был разорвать человека голыми руками. Где-то глубоко внутри ещё теплилась крупица рассудка, умоляющая остановиться. Но было поздно. Злость захлестнула его с головой. Всё поглощающий гнев. — Два раза. Два ёбаных раза ты успел уничтожить мою жизнь, Севен. И ты сейчас серьёзно извиняешься?! Я всё это время старался быть с тобой вежливым. Добрым. Пытался помочь. А что получал взамен? Очередную порцию твоих тупых подколов. А теперь я — у тебя дома. Обращённый. Ты слышишь меня?! Обращённый! Ты! Да ты, сука, меня чуть не убил! О чём я говорю… Я сам до сих пор не понимаю: ты спасаешь меня или добиваешь? Я уже, блядь, запутался! То спасаешь, то нападаешь! Я не знаю! Я не знаю, что буду делать, если отец узнает. Если вообще кто-нибудь узнает. Моя репутация полетит к чёртовой матери. А в худшем случае — меня прикончат собственные руки отца. Ты слышишь?! Собственного отца! Знаешь что? Лучше бы ты меня убил, чем обратил. Обратил в эту тва… — ДА ХВАТИТ! ХВАТИТ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ! Тут же Эллиота перебил громкий крик. От такого он встал в ступар и в глазах появился страх, страх что тот его ударит или сделает что-то подобное. Он прикрыл глаза и закрылся руками ожидая чего, но этого не случилось. Повисла тишина и тот с опасением открыл глаза и опустил руки. Тут же перед глазами возникла картина. 007н7 стоял перед ним, он просто стоял сжав кулаки, но больше ничего. Слова Эллиота больше не просто ранили — они вгрызались в самую глубину души, оставляя рваные следы, раз за разом. Он сам не заметил, как внутри него закипело. Нет, это была не злость на собеседника. Это была тошнотворная, липкая ярость на самого себя: на свою беспомощность, на свою жалкую суть, на выжженную усталость. Он устал. По-настоящему. До костей. Всё рухнуло слишком быстро, слишком хищно. Как снег на голову — только вместо снега ледяные осколки, режущие в лицо. Но сильнее всего взбесило слово «обращённый». Ха! Словно он сам мечтал кого-то обращать. Словно он добровольно согласился стать этим… чудовищем. И тогда прорвало. Всё, что копилось всё это время, выплеснулось из горла потоком грязи, брани — и следом пришло запоздалое, удушающее сожаление. Но остановиться он уже не мог. Голос, сорвавшийся с губ, звучал чужим, словно говорил кто-то другой, вселившийся в его тело. — О да, ты что! Думаешь, я сам этого не знаю?! — его кулаки сжались до хруста, хруста, что раздовался в болью в голове. — Я знаю, что я — уёбок! Что я разрушил тебе жизнь дважды! И я, блять, сожалею об этом каждый грёбаный день! Он начал кружить по комнате, наматывая круги, как зверь в клетке. Тени метались по стенам. — Обращённый! Обращённый! — голос перешёл в хриплый, надорванный крик. — Да думаешь, тебе одному пришлось через это дерьмо пройти?! Да я чуть не сдох от того ебаного вампира, что обратил меня! И если бы не тупая удача — меня бы сейчас здесь не было! Я бы не стоял перед тобой, не пытался оправдываться! Да ты в самом деле веришь, что я хотел тебя обращать?! НЕТ! Я сделал это от животного страха, случайно! Сука! Он резко остановился, сверля взглядом пустоту. — Я своими глазами видел, как ты без тени сомнения убил того вампира. И знаешь, что у меня тогда промелькнуло в голове?! — понизив голос до ледяного шёпота, прошипел он. — «Неужели меня тоже лишат жизни так же просто? За то, что меня сделали таким против моей воли?» И даже не смей говорить, что ты ушёл бы в закат и не сдал бы меня своему папаше! И тут же в комнате повисла тишина. Но не спасительная. Давящая. Липкая. Такая, что закладывает уши и заставляет сердце биться в горле. — Правильно… нет. Ты бы сразу выдал меня ему. А я… я? Мне оставалось бы только ждать своей участи, тупо сложив руки. Сука! Мне всего двадцать четыре! Я… я не хочу сдохнуть от рук каких-то грёбаных охотников на вампиров! И знаешь что? Раз уж пошли такие откровения… Когда мы были в том магазине… я солгал. Ты мне не надоел. Ни капли. И я, блядь, вместо того чтобы просто заткнуться и не вести себя как тупорылый малолетний кретин, — я снова… снова оттолкнул человека. Да что там говорить — первого за долгое время, кто посмотрел на меня нормально. Кто терпел мои издёвки. Кто пытался обо мне заботиться! Я и его оттолкнул. Я сыграл на его чувствах. И я до сих пор чувствую эту вину. Мне правда жаль. За то, как я поступил с тобой тогда… и не только тогда. Но и сегодня. Когда обратил. И… и… Он попытался выдавить из себя ещё хоть слово, но осекся. Лишь сейчас до него дошло: сколько словесного говна он вылил на парня напротив. Где-то на самом дне души заворочалось облегчение — ведь он наконец выговорился. Но это жалкое облегчение захлебнулось в волне вины, которая накрыла его с головой. Обессиленный, он рухнул на диван, уронил голову и закрыл лицо ладонями. Он даже не заметил, как его голос начал срываться, а по глазам, предательски горячим, потекли первые слёзы. Он так устал. Устал от вины, от липкого страха, от маски негодяя, которую уже привык носить, словно вторую кожу. Устал до безумного желания провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, только не здесь. Он не мог поднять взгляд на парня, который не был виноват ни в одном из его слов. Сквозь пальцы, сквозь подступивший к горлу колючий ком, он прохрипел: — Прости… Прости! ПРОСТИ! Мне жаль, что тебе пришлось это услышать… Здесь нет твоей вины. Только моя. Это всё я. Только я виноват в том, что случилось. Забудь. Забудь всё, что я сказал. Пожалуйста… Просто, пожалуйста… Его разрывало на части: чудовищная ненависть к себе и вдруг ослепившее понимание — каждое слово Эллиота было правдой. Смягчающей правдой, но правдой. Эллиот оказался прав во всём. В каждом, мать его, слове. И теперь он сам не знал, чего хочет сильнее: провалиться от стыда сквозь диван или просто умереть от собственной никчёмной слабости. Слёзы — горячие, солёные, неудержимые — градом катились по лицу. Он больше не мог держаться. Не мог это выносить. Тишина. И в этой тишине — первый удар. Голос 007н7, яростный, как рвущаяся сталь, заставил Эллиота вздрогнуть. Испуг — короткий, животный — сжал горло. Но следом пришло другое. С каждым новым словом мир вокруг трещал по швам. Эллиот перестал понимать, что он вообще чувствует к этому челове и человеку ли вообще. В глубине, там, где ещё тлела зола недавней ярости, что-то начало меняться. Гнев не ушёл. Он трансформировался во что-то более жуткое. Что-то невыносимое. Жалость? Нет. Жалость была слишком простым словом. А потом пазл сложился. Всё это время он был уверен — 007н7твампир с самого начала. Холодная ложь с первой встречи. Но теперь, когда правда рухнула на него, тяжёлая и уродливая, всё встало на свои места. Странные поступки и поведение. Сбивчивые взгляды. Бессмысленная действия. Всё стало логичным. Всё стало понятным. И от этой понятности стало только больнее. Его руки безвольно упали. Взгляд — раньше острый, как лезвие — смягчился, потускнел. Он больше не атаковал. Он просто смотрел. Смотрел, как этот жалкий, сломленный человек — нет, не человек — рухнул на диван. Эллиот замер. Он никогда не видел его таким. Никогда. Слёзы. Впервые — слёзы. Впервые — нормальные и искренние извинения. Впервые эта маска высокомерия треснула полностью, и оттуда, из трещин, полезло что-то живое, дрожащее и отвратительно открытое. Между ними повисла тишина. Тяжёлая, как могильная плита. И только всхлипы хакера разбивали её — резко, судорожно, безобразно. Эллиот стоял, не в силах вымолвить ни слова. А нужно ли? Что вообще можно сказать человеку, который только что уничтожил всё, во что ты верил? Он устало опустился рядом. На тот же диван. В ту же пропасть. Тишина стала абсолютной. Внутри — коктейль из гнева и жалости. Они не смешивались, а рвали друг друга на куски. Такого он не испытывал никогда. Он не знал, как это назвать. Он знал только одно: прежним он уже не будет. И по видимости не только он.