Алым по белому

— Ты… ты! Ты поцеловал меня в лоб?! Вопрос Эллиота врезался между ними, как молоток по рельсе — наотмашь, оглушая обоих. Доставщик уставился на хакера красными, мокрыми глазами. Слёзы ещё катились, но уже заметно сбавили обороты — будто сами охренели от ситуации и решили: «А, нафиг, сворачиваемся». На его лице появилась мелкая, нервная и неуклюжая улыбка, которая сделала его похожим на растерянного ежа — колючего снаружи, но такого беззащитного внутри. И в этот момент Севена словно парализовало. Он завис. Пытался переварить услышанное — и то, что сам только что выкинул. А потом — щёлк! — как выключатель в пустой башке: «ЧТО Я ЗА ХУЙНЮ СЕЙЧАС СОТВОРИЛ?!» Мысль прилетела такая громкая, что он сам вздрогнул. Лицо взорвалось багровым — хоть свет выключай, не поможет. Он резко отвернулся. Не знал не то что сказать — как дышать, блин. Выпрямился, тут же замахал руками и начал быстро-быстро бормотать себе под нос, но по итогу получилась несвязная белиберда, похожая на бред сумасшедшего: — Я… я..я! Я! Прости! Я не хотел… это вышло... Вышло случайно! Оно само! Честное слово… Голос дрожал и тонул в смущении. И тут со стороны Эллиота послышался странный, не сразу понятный звук. Севен повернулся к нему — уже чувствуя, как одно мгновение — и он расплавится от стыда и тепла. И, взглянув прямо в лицо Эллиота, он увидел и услышал, как тот засмеялся. Сначала — пара сбивчивых смешков. А потом — истеричный, надрывный, но такой тёплый хохот, который заполнил всю комнату, вгоняя Севена в ещё более густой румянец. Эллиот откинулся назад, рухнул спиной на диван, прикрыл лицо руками и продолжил смеяться — да так, что у того пошли слёзы из глаз, а лицо ещё больше покраснело от недостатка воздуха. Он смеялся всем телом, вздрагивая плечами, будто внутри него лопнул воздушный шарик с нежностью. Севен смотрел на него с раскрытыми глазами, весь как помидор, который только сорвали с куста. Руки чуть заметно тряслись — от стыда, от неловкости, от какого-то странного, щемящего тепла в груди. Немного повытыкав в эту ржущую звезду, он тут же залепетал, как подросток на первом свидании, полный смущения: — Да хули ты, блять, ржёшь-то?! — но в голосе уже не было злости. Только беспомощный, трогательный восторг. — Прости! Прости! — еле выдавил из себя Эллиот, сквозь смех замахав руками. — Просто… ты так засмущался! Ты залепетал так мило… что я не удержался! Ты был… ох… ты был таким милым ! Ха-ха-ха! Закончив говорить, он только сильнее откинул голову назад, уже чувствуя, как живот начинает сводить от смеха. В глазах у него плясали тёплые искры. Севен только открыл рот — и закрыл. Нечего сказать. Ведь правда: он только что поцеловал Эллиота. В лоб. Прямо при нём. Легко, почти невесомо — как будто тот был чем-то очень хрупким и дорогим. А потом так засмущался из-за этого, будто это был его первый поцелуй, чёрт возьми. И это было дико смешно. И ещё более дико — мило. Севен попытался было взять себя в руки, но в следующую секунду понял, что это безнадёжно. Абсурд происходящего накрыл его с головой — он не выдержал и заржал в голос, громко и беззаботно, как будто внутри лопнула туго натянутая струна. В то же мгновение он повалился на спину, прямо как Эллиот, и уже лежал рядом с ним, плечом к плечу. Сквозь душивший его хохот он из последних сил пытался выдавить хоть что-то внятное: — Про… прости! Ха-ха-ха! — давясь каждым словом, проговорил Севен. — Я сам… не понял… как это вышло! Чёрт! Как же это глупо… и мило, блин… Эллиот, кое-как вытиравший кулаком навернувшиеся слёзы, только махнул рукой — не в силах вымолвить ни слова. Он просто дышал с перерывами на новые взрывы смеха, а потом вдруг мягко, почти ласково посмотрел на Севена. — Да ничего, — наконец прохрипел он. — Ха-ха-ха! Это… это было, чёрт возьми, очень мило. И да, так же глупо. Но мило. Очень. На слове «очень» он чуть сжал плечо Севена — быстро, будто случайно. И снова утонул в смехе. Так прошло несколько минут. Оба, тяжело дыша и прижимая ладони к животам, которые уже ломило от смеха, постепенно успокоились. Они лежали, вытирая слёзы, и лишь изредка вздрагивали плечами, ловя остаточные волны веселья. А между ними всё ещё витал тот самый поцелуй — в лоб, лёгкий, невесомый, как первый снег. И никто из них не был против. И вот, когда неудержимый смех наконец пошёл полностью на спад, первым заговорил Севен. — Чёрт, — выдохнул он, окинув взглядом их обоих — опухшие глаза, мокрые щёки, дрожащие улыбки. — И что это у нас за привычка такая — из слёз да в смех? — Он усмехнулся собственной иронии, провёл ладонью по щеке, стирая влажные дорожки, и добавил уже теплее: — Серьёзно, нам бы амплитуду поумерить. А то и сердечко недолго надорвать. — Ага, ты прав... — отозвался Эллиот, но голос его тотчас дрогнул. Потому что в голове, словно молния среди ясного неба, полыхнуло: « А ведь опять Севену пришлось беспокоиться. Опять успокаивать его и выслушивать все эти истерики...» Мысль ударила под дых, мигом растоптав то хрупкое, едва успевшее разгореться веселье. Эллиот приподнялся на диване, сел ровнее, но тут же неуверенно отвернулся и закусил губу. Стыд горячей волной подкатил к горлу, обжёг скулы. Севен, разумеется, не мог этого не пропустить мимо глаз . Он не знал, отчего Эллиот вдруг поник, словно сломленный ветром цветок, но знал другое: видеть его таким ему не хотелось. Совсем не хотелось. Осторожно, будто боясь спугнуть , он приподнялся следом, положив руку Эллиоту на плечо и тихо, но с той особенной мягкостью, на которую был способен только с ним, проговорил: — Хотя знаешь... Мне даже это нравится. — В голосе Севена звучала негромкая забота, приправленная лёгким беспокойством и едва уловимой теплотой. — Всё же поплакать и посмеяться вместе — это по-своему неплохо. Главное, чтобы не слишком часто. Чтобы уже выдохнуть нельзя было. Хе-хе. От этих слов на душе у Эллиота стало чуть спокойнее. Та лёгкость, та почти невесомая забота, с которой Севен это произнёс, немного успокоили его — но чувство вины так и осталось висеть мелкой, досадной завесой над самым краем сознания. И всё же Эллиот нашёл в себе силы повернуться к другу. Он тихо, почти неуверенно промямлил: — Ну... Возможно, ты прав. На это Севен лишь устало выдохнул — так, будто нёс мешок картошки на десятый этаж. Про себя он отчаянно надеялся, что этот придурок (а другого слова и не подобрать) не начнёт сейчас накручивать себя неизвестно из-за чего. Хотя какое-то смутное предчувствие подсказывало: ещё как накрутит. Он немного выпрямился, развернулся к Эллиоту и, стараясь говорить как можно спокойнее, проговорил: — Ладно. Раз уж мы с этим покончили, надо бы написать Теламону, что с тобой всё хорошо. Севен быстро откопал телефон в кармане джинсов и за пару мгновений напечатал сообщение. Он кратко, но ёмко изложил всё, что случилось — ну, ладно, не совсем всё, кое-какие детали он предусмотрительно опустил. Отправил. Выдохнул. Окинул взглядом Эллиота и с тоской понял: ни единой мысли о том, как разбавить эту неловкую тишину, которая воцарилась между ними, у него нет. И тут — о чудо! — первым идею подал сам Эллиот. — Слушай… — начал тот с лёгкой неуверенностью. — А может, во что-нибудь поиграем? Ну типа… настолки или видеоигры? — А? Чего? — Севен аж приподнял бровь, не ожидая такого поворота. — Ты это серьёзно? — Ну просто… — Эллиот чуть пожал плечами, — я подумал, что у тебя наверняка есть какие-нибудь игры. Чтобы разбавить время до обеда… Но договорить он не успел. Потому что Севен уже сорвался с места и рванул к шкафу с такой скоростью, будто за ним гналась стая голодных волков. Эллиот только и успел, что развернуться всем корпусом, как его друг уже вытащил огромный прозрачный контейнер, доверху набитый разноцветными коробками. В два широких шага Севен оказался у стола, с грохотом уложил контейнер на столешницу, навалился на него обеими руками и, сверкая глазами, провозгласил: — Какую из?! В его голосе было столько радости и азарта, что он буквально светился изнутри. Даже кончики ушей, кажется, покраснели от восторга. — Погоди… — Эллиот медленно поднялся с дивана, приблизился к контейнеру и вытаращил глаза. — Это… это всё настольные игры? — Да! — гордо отозвался Севен, расправляя плечи. — Какого хрена?! — Эллиот даже присвистнул, заглядывая внутрь и с каждым новым взглядом всё больше офигевая от количества коробок. — Я, конечно, предполагал, что у тебя они есть… но не в таком же количестве! — Ну, — Севен вдруг смутился, отвёл взгляд в сторону и машинально почесал затылок, — если честно признаться, я большой любитель таких игр. Можно даже сказать, коллекционирую понемногу. — Он коротко хохотнул. — Честно говоря, уже и не помню, когда начал этим увлекаться. Хе-хе! — А… а можно на них… ну… просто посмотреть? На все? — осторожно спросил Эллиот, уже протягивая руку к ближайшей коробке. — А, да конечно! — тут же, ещё радостнее, чуть не подпрыгнув, проговорил Севен. — Только давай я для удобства перенесу контейнер на диван. Эллиот кивнул, и Севен, ловко схватив заветный ящик, переставил его на мягкое сиденье. Коробки внутри весело звякнули и шуршали — как будто тоже обрадовались. Они уселись рядышком, почти плечом к плечу, и принялись разглядывать сокровища. Эллиот осторожно, словно библиотекарь с редкими книгами, брал каждую коробку, вертел в руках, разглядывая яркие этикетки и забавные названия. Его поразило, сколько всего тут было! Несколько версий «Уно», целая коллекция «Мафии», три «Монополии» — и это только начало. Дальше пошли «Крокодил», «Фанты», «Отмазки», «Имаджинариум» и куча других игр, знакомых и не очень. Глаза Эллиота бегали по коробочкам, то и дело натыкаясь на лицо Севена. А лицо у того было — отдельная история. Оно просто светилось. Мягко так, по-домашнему, будто внутри у Севена зажглась гирлянда. Ещё бы — кто-то по-настоящему заинтересовался его коллекцией, и этот кто-то сидел рядом и улыбался. Так, в приятной суете, пролетело с полчаса. Они разобрали почти все коробки, Эллиот то и дело спрашивал: «А это что? А в эту как играть? А почему у неё такое странное название?» — а Севен с удовольствием рассказывал, иногда путаясь в правилах, иногда увлекаясь и перескакивая с одного на другое. Наконец они добрались до самого дна контейнера. Там, аккуратно прижатая к стенке, лежала большая толстая книга, несколько бланков и горстка мелкого реквизита — кубики, фигурки, какие-то бумажки с цифрами. Эллиот наклонил голову, разглядывая это добро, и с привычным любопытством спросил: — А вот это что? Книга какая-то и бланки… — О! — глаза Севена загорелись, а голос стал почти торжественным. — А это мой мини-набор по ДнД. Ну, «Подземелья и драконы». Слышал, наверное? — А, точно! — Эллиот хлопнул себя по колену. — Немного слышал. Мне Шанс рассказывал, мой лучший друг. Он играл со своим знаокм и его компанией . Он сказал, что это нереально круто. — Нереально круто? — Севен хитро прищурился. — Да это мягко сказано! И тут его понесло. Он говорил, говорил, говорил — про драконов, про подземелья, про то, как можно стать эльфом или магом, про кубики, решающие судьбу… Эллиот даже не заметил, как уселся поудобнее, положив подбородок на ладонь. Ему было тепло и спокойно слушать. И удивительно — как же много Севен знает. Как любит всё это. Как умеет зажигать других. В итоге, увлёкшись разговорами, они совершенно не заметили, как подкралось время обеда. Напомнили им о нём часы, которые весело и беззаботно тикали на стене. Взгляд Севена как раз упал на них в тот момент, когда он с жаром рассказывал об одной из своих давних партий в D&D — той самой, где он с другом и ещё парой рандомных челов сидели играли . Он осекся на полуслове, несколько секунд рассеянно моргал, а потом неловко, даже как-то по-детски почесал затылок: — Ой! Чё-то я совсем заговорился. Смотри-ка, уже обед настал. — Севен виновато улыбнулся. — Может, сначала сходим поедим? А после решим, во что зарубиться. — О! Да, конечно, — тут же подхватил Эллиот, чувствуя, как к горлу подступает предательский голодный комок. — Только историю дорасскажешь? Я, помнится, ты говорил про то, как вы, орки-музыканты, попёрли на дракона без нормальной брони, потому что продули её в местном трактире в карты? Услышав такое точное и заинтересованное перечисление деталей, лицо Севена слегка порозовело. Кивнув («Всё так, ничё не выдумал»), он с явным облегчением потянулся в сторону кухни. Обед приготовили быстро и слаженно. Эллиот уверенно орудовал у плиты, а Севен, под предлогом помощи (помыл пару тарелок и достал хлеб), продолжал свою эпическую сагу. Еда так и летела со сковородки, приправленная историями о храбрых орках. Прошло всё мирно, аппетитно и незаметно — тарелки опустели, а животы приятно отяжелели. Наевшись, друзья переместились в комнату и несколько часов самозабвенно играли сначало в «Крокодила», угадывая слова под весёлые мычания и дикие жесты. Потом в дурака , где Севен пару раз победил Эллиота сначало , а тот в свою очередь обыграл его в дальнейшем в два раза больше( всё Эллиот не один раз играл с Шансом в карточные игры ) . Так, в играх и болтовне, незаметно пролетело время до самого ужина. Ужин пролетел так же быстро, как и всё в этом странном доме, — незаметно и суетливо. Тарелки опустели, и вот уже настало время вечерних ритуалов: чистка зубов, переодевание, а главное — ванные процедуры. Эллиот уже собрался было отправиться в ванную, но на полпути его осенило. Он резко остановился, прищурился, что-то вспомнив, и в следующую секунду его рука уже сжимала запястье Севена. Не спрашивая разрешения, он просто потащил друга за собой, словно боялся, что тот сбежит. Севен, конечно, был не в восторге. Его брови взлетели вверх, а на лице застыло выражение кислого недоумения. Однако интерес (и небольшое замешательство от того, чего от него хотят) пересилил, и он покорно зашаркал следом, даже не пытаясь вырваться. Эллиот уверенно прошагал прямо к душевой кабинке, как солдат к вражескому дзоту. Он ткнул пальцем в панель управления и, развернувшись к Севену, проговорил с вызовом в голосе: — Так, объясни мне, ради всех демонов. Как эта хрень работает? Севен моргнул, посмотрел на душ, потом на Эллиота, потом снова на душ. Его лицо выражало абсолютную невинность. — Как как? — пожал он плечами. — Обычно. Как все души на свете. Открываешь кран, и льётся вода. — Да я не про это! — Эллиот аж подпрыгнул на месте от досады. Воспоминания о прошлом опыте с этим коварным агрегатом обожгли его изнутри. — Я спрашиваю: как, чёрт возьми, твой душ работает нормально? Ты что, не замечал? Даже когда ты один раз выставил температуру, он всё равно выкидывает фокусы! Он… он… — Эллиот задышал чаще, — выборочно ёбашит! Понимаешь? Не везде одинаково, а где решит! Я прошлый раз себе сначала всю спину ошпарил, как вареник, а потом, через пару мгновений на меня полилась ледяная вода , которой я себе все отморозил ! Севен на секунду задумался, почесал затылок, а затем выдал с таким видом, будто открыл великую истину: — А ты про это! А разве так не у везде? — И он простодушно уставился на Эллиота, совершенно не понимая, почему тот бесится. Эллиот уставился на него. Рот его слегка приоткрылся. Он смотрел так, будто Севен только что признался, что ест суп вилкой или дышит ушами. — Нет, — медленно, почти по слогам, выдавил Эллиот. — Нет, конечно, нет! — рявкнул он, сорвавшись на крик. Его голос эхом отразился от кафельных стен. — Вода должна литься нормально, стабильно и не пытаться тебя убить каждую минуту! Ах ты ж… Чёрт бы тебя побрал, Севен! Чёрт бы побрал этот дом и твою душевую кабинку! — Да тише ты, тише! Я что виноват, что уже привык к такому? — простонал Севен, раздражённо дёрнув плечом. — В каком смысле? — тут же переспросил Эллиот, прищурившись и непонимающе наклонив голову. — Ну... Понимаешь, куда бы я ни переехал — везде одно и то же. У родителей (хотя там это было ещё более-менее сносно), в разных отелях, да где угодно. Всюду одна и та же проблема, — с надрывом проговорил Севен, изображая из себя мученика, будто мир несправедлив именно к нему одному. — Блин, ты лох, — бесхитростно выдал Эллиот, усмехнувшись. — Хей! — возмутился было Севен, даже руку поднял для праведного жеста, но потом замер, вздохнул и потупил взгляд. — Хотя... знаешь, ты, наверное, прав... — Эх, ладно. Всё, давай, проваливай отсюда. Я сейчас мыться буду, так что имей совесть. Шуруй быстренько, — затараторил Эллиот, уже подталкивая друга к выходу из маленькой ванной комнаты. Севен не успел и рта раскрыть, как очутился за дверью, лишь услышав как она захлопнулась за ним . На это Севен недовольно фыркнул — ведь, если уж говорить по факту, именно его первого сюда и притащили. Он уже собрался с комфортом улечься на диван, как вдруг на подлокотнике заметил забытое Эллиотом полотенце. Брошенное кое-как, оно сиротливо свисало, словно флаг капитуляции перед бардаком. «Во распиздяй», — тут же пронеслось в голове у Севена. Он хотел было забить — и пусть этот ходячий хаос сам разбирается, — но представил, как Эллиот через десять минут будет орать на весь дом: «Севен! Притащи полотенце !» — и тяжело вздохнул. Лучше сейчас занести, чем потом затыкать уши ватой. Схватив полотенце, он быстрым шагом направился к ванной и, не утруждая себя лишними мыслями (ну а что там такого, откроет и бросит на стиралку), толкнул дверь. А потом жизнь Севена разделилась на «до» и «после». Он завис. Ровно настолько глупо, насколько это вообще возможно для хакера с IQ выше среднего ( ну как он сам о себе думал ). Прямо перед ним, посреди ванной, стоял Эллиот. Голый. Ну ночти. В одном нижнем белье, и эта маленькая деталь сейчас казалась единственным якорем реальности. Севену открылся вид, на который он совершенно не подписывался. Тело у Эллиота оказалось таким, что любой греческий скульптор удавился бы от зависти. Не перекачанный, как у тех ужасных бодибилдеров с инстаграма, но и не тощий — плечи широкие, талия узкая, мышцы на руках и груди прорисованы чётко, но без лишней сухости. Кожа гладкая, чуть смуглая, будто его только что слегка зажарили на сковородке, и Севен поймал себя на мысли, что смотрит слишком долго. На левом боку темнела маленькая родинка, ниже пупка — едва заметная дорожка светлых волос, а на руке, чуть выше локтя, красовался крошечный шрам от печи для пиццы. И этот шрам почему-то казался дико милым, что особенно бесило. Волосы — длинные, кудрявые, чёртовы локоны — аккуратно, будто нарочно, падали на плечи и спину, обрамляя лопатки мягкими волнами. "Только локонов ему не хватало для полного счастья, — мрачно подумал Севен. Сейчас ещё начнёт в них играть, как в рекламе шампуня". Эллиот не сразу заметил незваного гостя — он стоял к двери почти полностью спиной и уже собрался было стянуть последнюю деталь одежды, как вдруг резко обернулся, будто у него включился радар на чужой взгляд. И замер. Прямо перед ним стоял Севен с чуть приоткрытым ртом, чуть красными щеками , полотенцем в руке и выражением лица «я тут вообще случайно, но почему-то не могу уйти». Глаза хакера слегка расширились, и он понял, что сейчас надо бы что-то сказать. Например, «ой, прости». Или «закрой дверь». Или хотя бы отвернуться. Но он не успел . Эллиот вскинулся как ужаленный, едва не подпрыгнув на месте. От неожиданности и испуга по спине прошиб холодный пот, а дыхание перехватило. Не думая ни секунды, он судорожно сгрёб первую попавшуюся баночку — ею оказался чей-то старый гель для душа — и, даже не заметив этого, с силой, почти истеричной, швырнул её прямо в хакера. Снаряд угодил жертве ровно в центр лба: раздался глухой шлепок, и голова Севена мотнулась назад, словно от пощёчины. Тот пошатнулся и отступил на шаг, непонимающе моргая. Пока обалдевший хакер приходил в себя и трогал ушибленное место, Эллиот быстро, как испуганный зверёк, подхватил с пола полотенце. Он прикрылся им, словно щитом, и, уже стоя за дверью, рявкнул во весь голос: — ТЕБЯ, ПРИДУРОК, ВЕЖЛИВОСТИ НЕ УЧИЛИ?! СТУЧАТЬСЯ НАДО! Потирая пылающую шишку на лбу, Севен сначала принялся нервно оправдываться, запинаясь на полуслове, а потом его прорвало на искреннее возмущение. — Прости! Откуда мне было знать, что ты за это время успеешь переодеться? — выпалил он, повышая тон. — Хотя, знаешь что? Мог бы, блин, и дверь закрыть! Блин! Или хотя бы предупредить. Тут же послышался хлопок и из-за двери донеслись приглушённые, недовольные звуки — что-то неразборчивое, но явно ругательное. Судя по интонации Эллиота, тот пребывал где-то между бешенством и глубочайшей обидой. Севен так и не смог разобрать слов, но этого и не требовалось. А следом раздался красноречивый щелчок замка. Севен устало выдохнул, будто тащил на себе мешок кирпичей. Ноги сами донесли его до дивана, и он рухнул на него всем телом — тяжело, безвольно, вытянув руки в стороны. «Ну вот зачем? Зачем я так пялился? Какой идиот...» — мысленно корил он себя. Проклиная собственную глупость, он провалялся так ещё пару минут, а потом, нащупав телефон, решил хоть как-то отвлечься. Севен приподнялся на локтях, а затем с трудом сел ровно. Голова всё ещё гудела от удара баночкой, но он мотнул ей, отгоняя остатки оцепенения. Как только яркий экран загорелся, на него тут же упало уведомление от Теламона. Сообщение было длинным, пафосно-подбадривающим: «Молодцы, парни, так держать! Отличная работа!» — и всё в таком духе. Севен лениво пролистал его одним глазом, не увидев ничего нового или полезного. Вздохнув, он опустил телефон на колени и уставился в одну точку на противоположной стене. Мысли сами потянулись к играм, к тому, как он взахлёб рассказывал о них раньше... И тут в памяти всплыло кое-что ещё. То, от чего заныло в груди. Он выпрямился, плечи сами собой напряглись. Пальцы с трудом, будто через силу, разблокировали экран и открыли один старый чат. Севен сидел неподвижно, только большой палец безвольно листал переписку вверх, пока не дошли до последнего сообщения от того человека. Оно висело одиноким камнем: отправлено три, а то и четыре месяца назад. Сердце неприятно сжалось, и в голове сама собой родилась горькая, как полынь, мысль: «Ну и где же ты... Ноли?» Он уже хотел было написать хоть что-то, забить тишину словами, но не успел сделать и движения — за его спиной выросла молчаливая тень Эллиота. Доставщик стоял за его спиной — мрачный, с дурацким полотенцем на голове, которое съехало набок. В его взгляде всё ещё тлели обида и злость, но, когда Эллиот заметил, как сник Севен, обернувшийся на него , то напряжение в лице парня чуть-чуть спало. А когда взгляд упал на багровую шишку на лбу и два крошечных красных пятнышка на руке — следы его собственных зубов, — от прежней злости не осталось и следа. Всё вдруг сошло на нет, оставив после себя только тяжёлую неловкость. Севен виновато почесал затылок , глядя на Эллиота с таким смущением, что тот почти физически ощутил чужую неловкость. Хакер приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но Эллиот резко развернулся, быстро сбегал на кухню и через несколько секунд вернулся с холодным пакетом льда, завёрнутым в тонкое полотенце. — На, — буркнул он, сунув пакет Севену и тут же отводя взгляд в сторону, будто на стене написан ответ на главный вопрос жизни. — Приложи к шишке, быстрее пройдёт. И... прости. Не стоило в тебя тогда кидаться вещами. Всё же я мог случайно в висок или в глаз попасть... — Ой, да брось. — Севен неловко улыбнулся, принимая покет , и от этой кривой, почти детской улыбки комната вдруг стала чуточку теплее. — Я сам дурак. Надо было сначала постучать, а не вламываться, как слон в посудную лавку. — Ага... — Эллиот помолчал, переступил с ноги на ногу и, наконец решившись, с тревогой кивнул на руку хакера: — А... как твоя рука? — Рука? — Севен удивлённо моргнул, затем быстро приподнял ладонь, внимательно осматривая место укуса. — А, ты про это. Да нормально всё, не переживай. Видишь? Почти зажило. И он не врал. Там, где ещё недавно красовались две глубокие, неприятные дырочки, теперь остались лишь бледные розовые пятнышки — словно ничего серьёзного и не было. Эллиот выдохнул, даже плечи чуть расслабил, но в глазах так и застыла тревога, смешанная с острым, грызущим стыдом. Он не сразу спросил про рану. Кинулся с каким-то дурацким льдом, а о главном забыл. Как теперь смотреть в глаза? — Кстати... — Севен неожиданно усмехнулся и хлопнул себя по лбу свободной рукой. — Спасибо, что напомнил. Тебе же два раза в день надо кровь пить. В тот же миг лицо Эллиота будто стёрли и нарисовали заново. Расслабленность исчезла — её место занял голый, незащищённый испуг. Он заметался взглядом по сторонам: потолок, пол, угол комнаты, снова Севен — словно искал чёрный ход или щит, за которым можно спрятаться. — А! Да! Ох, я уже… забыл совсем, хе-хе… — Его голос дрогнул, как натянутая струна. Эллиот резко отвернул голову, будто боялся, что Севен что-то увидит у него в глазах. — Слушай… А давай ты… сначала в душ? Ну правда. А потом… Потом мы это… сделаем. — Откосить хочешь? — Севен приподнял бровь, но в его голосе не было насмешки. Только теплое, почти нежное любопытство. — Нет! Нет-нет-нет! Просто! — Эллиот зачастил, слова спотыкались и налетали друг на друга. Он даже сделал шаг назад — чисто рефлекторно, хотя отступать было некуда. — Ай да не притворяйся, — тихо сказал он, и в этом «ай да» звучала не колкость, а мягкая, привычная нежность. Севен поднялся с дивана медленно, без резких движений — чтобы не спугнуть. — У тебя на лице огромными буквами написано: «Я не горю желанием пить твою кровь». Так что не надо врать, ладно? Он подошёл чуть ближе и легко, почти ласково, щёлкнул Эллиота по носу — пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно, будто он проверял, что тот всё ещё здесь, с ним. — Пожалуй, я и правда схожу в душ сейчас . Дам тебе время привыкнуть к неизбежному, так сказать. Немного успакоится и прийти в себя . Севен взял полотенце их шкафа , но уже в дверях обернулся. И замер. Эллиот стоял всё там же, но его лицо… Севен не сразу подобрал слово. Исказилось? Сломалось? Оно стало чужим, по-детски беззащитным, и в глазах плескалось что-то на грани паники. Оно сменилось и кажется стало ещё грустнее и тревожное только от того ,бчто Севен уходит . Эллиот смотрел на него так, будто Севен уже вышел. Будто его бросили. Прямо здесь , сейчас и очень надолго . В голову Севена ударила прошлая картинка: как Эллиот в прошлый раз подлетел к нему, едва не сбив с ног. Как подрагиваели его руки. Как он тогда смотрел — точно так же. Ошарашенно. Потерянно. Пазл складывался в тревожную мозаику, но Севен не стал додумывать. Он не спешил с выводами. Вместо этого он мягко улыбнулся — той улыбкой, которая говорит: «Всё будет хорошо, даже если ты сейчас в это не веришь». — Хей! Не волнуйся ты так , а то у тебя снова волнение на лице виднеется из далека — он окуратно вернулся и потрепав его волосы , которые были ещё чуть мокрыми , проговорил : — Я всего на пару минут . Ты и соскучится не успеешь. И только после этого он всё же вышел. Как ни странно, Эллиот чуть оживился . Напряжение в плечах чуть спало, в глазах мелькнуло что-то тёплое и благодарное. Он едва заметно кивнул — и этот кивок был громче любых слов. «Спасибо, что не уходишь надолго. Спасибо, что вернёшься. Спасибо, что не оставляешь одного со страхом». Как только Севен скрылся за дверью ванной, и оттуда полилась вода, Эллиот наконец рухнул на диван. Не сел, не лёг — именно рухнул, всем уставшим телом, будто из него вынули стержень. Но расслабление длилось ровно секунду: что-то твёрдое, угловатое впилось под лопатку. — Чёрт, — выдохнул он, сунул руку за спину и выудил чужой телефон. Севена. Кивнув себе, он убрал находку на столик — и тут заметил, как на экране одно за другим всплывают уведомления. Одно. Второе. Третье. Каждую секунду новое. Эллиот замер на миг, но тут же лениво потянулся за своим телефоном . «Наверное, отец, Мия или ребята…» — подумал он, устраиваясь в позу лотоса. Как ни в чём не бывало. Беззаботно. Почти по-детски. Он включил экран. И мир перестал существовать. Сначала он просто не понял, что видит. Экран был залит уведомлениями. Сотни пропущенных звонков. Сообщения от неизвестных — одно за другим, как очередь из пулемёта. Эллиот моргнул, но картинка не исчезла. Он протёр глаза, подумал: «Глюк? Сбой?». Нет. Это было реально. Он открыл первое сообщение — и всё внутри оборвалось с тупым, мокрым звуком. Угроза. Не шутка. Не провокация. Прямой, чёткий текст: «Ты труп». Дальше — ещё. Смерть. Ему. Семье. Близким. Каждое слово било прямо в солнечное сплетение, выбивая воздух. А потом он пролистнул ниже — и сердце пропустило удар. Там были фото. Не новые. Не постановочные. Старые, словно выдернутые из чужого альбома, о существовании которого он и не подозревал. Эллиот узнал ту поездку — не так давно, несколько месяцев назад, на заднем сиденье машины кто-то спал, свернувшись калачиком. Узнал тот вечер на кухне, где его младшая сестра смеялась с полным ртом. Узнал собственное лицо — тогда ещё беззаботное, не знающее, что кто-то когда-то будет разглядывать его на чужом экране с таким… интересом. Он не знал этих снимков. Не давал на них разрешения. И тем не менее — они были здесь. Внутри сообщений с угрозами. Между строк о смерти. Рядом с каждым фото — время, место. Точные. Пугающе точные. «Мы знаем, где вы были. Мы знаем, где вы будете.» Руки начали дрожать. Он листал дальше — и с каждым новым сообщением внутри что-то сжималось, как в тисках. А потом это началось. Первой сдалась грудная клетка. Будто кто-то невидимый поставил на неё колено и надавил. Вдох — короткий, как всхлип. Выдох — вообще не получается. Эллиот попытался втянуть воздух ртом — и не смог. Лёгкие горели. Кислорода не хватало, а сердце забилось с такой скоростью, что он перестал различать отдельные удары — только сплошную, бешеную вибрацию в горле, в висках, даже в пальцах. Телефон выпал. Эллиот не заметил. Руки сами вцепились в волосы, сжали их у корней так сильно, что по коже пошла острая боль — настоящая, физическая, почти спасительная на фоне того, что творилось внутри. Ноги свело судорогой, спина выгнулась, и его скрючило, как лист бумаги под огнём. Он сложился пополам, лбом почти касаясь дивана на котором сидел, и застыл в этой позе, раскачиваясь вперёд-назад. В глазах потемнело по краям. Комната поплыла — стены стали мягкими, диван уходил из-под ног, хотя он сидел неподвижно. В ушах зашумело: сначала тонко, а потом глухо, будто кто-то накрыл голову ведром. Эллиот открыл рот, хотел крикнуть, но из горла вырвался только сиплый, мокрый звук — не то стон, не то всхлип. Его трясло. Мелко, часто, как в лихорадке. Внутри всё выло. «Сейчас, сейчас, сейчас я умру», — пронеслось в голове чёткой, белой, как вспышка, мыслью. Он почувствовал, как по щекам потекли слёзы — нет, не от грусти, а от чистого, звериного ужаса, когда тело спасает себя единственным доступным способом. Волосы на затылке встали дыбом, хотя в комнате было жарко. А перед глазами всё ещё стояли те фотографии. Размытые. Старые. Чужие. Слишком личные. Он уже не понимал, где находится. Где Севен. Где ванная. Только пульс. Только удушье. Только бесконечная вереница угроз, прокручивающаяся в голове на повторе. И эти снимки — застывшее прошлое, которое вдруг стало оружием. И в это момент дверь ванной мягко щёлкнула, закрываясь. Севен вышел в чёрной футболке и свободных домашних штанах, на ходу вытирая волосы полотенцем, которое небрежно набросил на голову, оставив концы болтаться по бокам. Он ещё не успел ничего понять — просто шёл к дивану, чтобы упасть рядом и, может быть, включить какой-нибудь глупый сериал. А потом он увидел его. Сгорбленная, трясущаяся фигура на диване. Пальцы, вцепившиеся в волосы так, что побелели костяшки. Дрожащие плечи. И этот звук — не плач, нет, что-то другое, страшнее: сиплое, рваное дыхание, похожее на всхлипы загнанного зверя. Севен замер на секунду. Полотенце сползло на одно плечо, но он не обратил на это внимания. — Эллиот? — голос стал ниже, спокойнее, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. Он сделал два быстрых, бесшумных шага и опустился на колени прямо перед диваном — так, чтобы оказаться на уровне лица друга. Полотенце окончательно упало на пол, мокрым хлопком ударившись о ковёр. Севен даже не моргнул. — Хей, хей, тихо, я здесь, я рядом. Смотри на меня. Эллиот, смотри. Давай дышать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Со мной. Но Эллиот его почти не слышал. Он всё ещё был внутри того шторма — в горле стоял ком, в груди — раскалённый шар, где смешались страх, паника, тошнота и странная, выворачивающая наизнанку боль. И где-то глубоко, на самом дне сознания, пульсировало одно единственное, липкое, как смола, понимание: «Они были рядом. Они всегда были рядом. И у них есть моё прошлое.» Тут же взгляд Севена лихорадочно заметался по дивану — и замер. Телефон. Экран светился, беззащитно повернутый вверх, как лицо, которое не успели спрятать. Севен выхватил его резким, хищным движением. В ту же секунду истина ударила под дых: всё, без слов, без надежды. Он нажал «без звука», и телефон, кувыркаясь, отлетел на дальний край дивана — туда, где не дотянуться, не услышать, не спастись. Севен не стал дёргать, не стал кричать или трясти за плечи. Он просто очень осторожно, почти невесомо положил ладони поверх дрожащих рук Эллиота, сжимающих волосы. Пальцы у того были ледяными и жёсткими, как струны. — Отпусти волосы, слышишь? Ты сделаешь себе больно. Давай я помогу. Севен медленно, давая Эллиоту время на реакцию, начал разжимать его пальцы один за другим. Не силой — мягко, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. Когда последний палец разжался, он переплёл свои пальцы с пальцами Эллиота и опустил их вниз, на колено. — Молодец. Ты меня слышишь? Эллиот, посмотри на меня, пожалуйста. Эллиот не поднимал головы. Его всё ещё трясло, плечи ходили ходуном, а взгляд был остекленевшим и пустым — где-то далеко, в том месте, где остались угрозы и старые фотографии. Севен сделал вдох, успокаивая сам себя. Он знал это состояние. Он знал, что криками и паникой тут не помочь. — Ладно. Не смотри. Просто слушай мой голос, — сказал он ровно и тихо. — Ты в безопасности. Сейчас ты сидишь на диване. Ты не один. Со мной. Я тебя не отпущу. Он слегка сжал его пальцы в ответ на дрожь — не больно, а твёрдо, чтобы Эллиот почувствовал границу между собой и миром. — Давай дышать вместе. Я буду считать, а ты повторяй за мной, хорошо? Только попробуй. Один вдох... Севен сам шумно, но спокойно втянул носом воздух, держа руку Эллиота на своей груди, чтобы тот чувствовал ритм. — Раз, два, три... а теперь выдох ртом. Медленно. Раз, два, три, четыре, пять. Эллиот судорожно выдохнул — рвано, с хрипом, но сделал это. Севен погладил его по запястью большим пальцем. — Хорошо. Ещё раз. Я рядом, не торопись. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Он повторял это снова и снова, не сбавляя темпа, иногда чуть сжимая ладонь, чтобы вернуть Эллиота в реальность. Прошло, наверное, минуты три — а может, все десять, Севен не считал. Важно было другое: дрожь начала стихать. Дыхание перестало быть похожим на предсмертный хрип. Из глаз Эллиота всё ещё текли слёзы, но они стали тихими — без всхлипов, просто беззвучная влага по щекам. — Я здесь. Я не уйду, — тихо повторил Севен и осторожно одной рукой убрал мокрую чёлку с лица друга. — Ты как? Можешь говорить? Эллиот медленно, будто сквозь сон, поднял голову. Глаза красные, под глазами тени, губы дрожат. Он посмотрел на Севена — и его взгляд на секунду стал осмысленным. Он открыл рот, сглотнул и выдавил из себя едва слышно: — Там... там фото... и угрозы... — Я видел, — голос Севена был твёрдым, но в нём не было и капли страха, только злая решимость, спрятанная под спокойствием. — Я всё видел, когда подошёл. Но сейчас — сейчас, это не важно . Хорошо? Сейчас ты просто дышишь. А с этим я разберусь. Обещаю. Ничего этого сейчас не существует. Только ты и я. Ты меня понял? Эллиот судорожно кивнул и вдруг сам потянулся — неуклюже, зажмурившись, как маленький, — и уткнулся лицом в плечо Севена. Тот на секунду замер от неожиданности, а потом обнял его свободной рукой, прижимая к себе. — Всё, всё... тихо, — пробормотал Севен, утыкаясь носом в его макушку. — Я держу тебя. Ты не развалишься. Я не дам. Он поглаживал Эллиота по спине медленными, круговыми движениями, чувствуя, как постепенно расслабляются напряжённые мышцы под тканью футболки. В моменте он окуратно выпрямил ноги Эллиота из позы лотоса , что бы они не затекли полностью. В комнате было тихо — только их дыхание, только редкий всхлип, только надёжное, твёрдое: «Я здесь. Всё. Я здесь». А сломанный телефон с угрозами так и остался лежать на другом конце дивана, беззвучно чернея экраном, — пока что забытый. Но не навсегда. Севен всё так же гладил Эллиота по спине — медленно, тяжело, как заводную куклу, которую нужно успокоить. Тёплая ладонь двигалась от лопаток вниз и снова вверх, отмеряя какой-то свой, успокаивающийи выверенный ритм. Эллиот всё ещё утыкался лицом в его плечо, дышал горячо и прерывисто, но уже не так, как раньше — не те судорожные всхлипы, не сиплый хрип загнанного зверя. Просто часто. Просто громко. — Хорошо, — тихо сказал Севен, чувствуя, как дрожь становится мельче, как пальцы на его футболке разжимаются, перестают судорожно вцепляться в ткань. — Молодец. Ты здесь. Ты возвращаешься. Он слегка отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть Эллиоту в лицо. Мокрые ресницы, покрасневшие глаза, разбитые губы, которые Эллиот сам искусал, пока его колотило. Но взгляд уже не пустой. В нём появилось что-то осмысленное — больное, уставшее, но живое. — Привет, — мягко улыбнулся Севен уголками губ. — Узнаёшь меня? Эллиот моргнул несколько раз, будто настраивая фокус. Губы дрогнули — попытка что-то сказать, но вместо слов вырвался только шумный выдох. Он сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне. — Се... Севен, — голос сел, прозвучал чужеродно — низкий, сорванный, будто не его. — Я... — Не надо, — перебил его Севен, не жёстко, а бережно. — Не говори ничего. Просто посиди. Ты только что чуть не разбился на куски внутри себя. Дай себе минуту. Севен потянулся к краю дивана, подхватил с пола полотенце — то самое, что свалилось с головы — и отрехнув, протянул Эллиоту. — Вытри лицо. Ты весь мокрый. Эллиот взял. Пальцы слегка дрожали, но слушались уже лучше. Он провёл полотенцем по щекам, по глазам, задержал на пару секунд у лица, вдыхая запах — гель для душа, что-то свежее, обычное, живое. Это помогло больше, чем он ожидал. Мир перестал быть расплывчатым. — Дыши, — напомнил Севен, уже не командуя, а просто констатируя. — Ты дышишь? — Дышу, — выдохнул Эллиот, и это «дышу» прозвучало как маленькое чудо. — Чёрт... я... что это было? — Паническая атака, — спокойно сказал Севен. — Сильная. Такая, что скручивает в узел. У Нол... Кхм! У моего близкого друга иногда бывали такие . Но твоя прошла. Ты справился. Эллиот опустил полотенце на колени и уставился в свои руки — красные, с белыми следами от ногтей на ладонях, где он вжимал пальцы, пытаясь удержать себя. Он провёл большим пальцем по этим следам, как по карте того, что только что пережил. — Я испугался, — сказал он тихо, почти удивлённо. — Я так... я никогда так не боялся. Севен не стал говорить «всё нормально», потому что это была неправда. Он просто положил свою ладонь поверх эллиотовой — тёплую, устойчивую — и сжал. — Там были фото, — снова начал Эллиот, и голос снова начал ломаться, но Севен качнул головой. — Эллиот. Стоп. Я сказал уже: не сейчас. Ты ещё будешь смотреть в этот телефон. Будешь злиться. Бояться. Но не сию секунду. Сейчас ты только пришёл в себя. Дай себе хотя бы полчаса, просто побыть здесь. В безопасности. Эллиот медленно кивнул. В безопасности. Смешное слово после того, что он прочитал. Но Севен сидел рядом, его пальцы были тёплыми, а в комнате пахло шампунем и старым пледом с дивана. И это было... почти убедительно. — Как ты? — тихо спросил Севен, заглядывая в лицо. Эллиот криво усмехнулся — первый намёк на жизнь в его лице после того кошмара. — Как будто меня переехало чем-то мягким, но очень большим, — сказал он. И добавил, чуть тише: — Но я здесь. Я..я правда здесь? — Да, — кивнул Севен. — Ты здесь. И я тебя никуда не отпущу сегодня. Даже в туалет пойдём вместе. Эллиот слабо рассмеялся — хрипло, надломленно, но это был смех. Самый настоящий. Севен выдохнул с облегчением, которого не показывал, и чуть сильнее сжал его руку. В груди у Эллиота всё ещё ныло, где-то глубоко, как заживающий синяк. Но он мог дышать. Мог сидеть. Мог смотреть на свет в окне и не чувствовать, что падает в пропасть. — Севен? — М? — Спасибо, что не кричал. И что не сказал «успокойся». Севен хмыкнул. — Это как сказать тонущему «прекрати тонуть». Бесполезно и жестоко. Я не такой идиот. Он протянул руку и убрал спутанную прядь с эллиотова лба — просто так, без лишнего смысла. Эллиот не отдёрнулся. Наоборот — прикрыл глаза на секунду, позволяя себе эту крошечную, незаслуженную нежность. Севен не стал ничего спрашивать. Он просто послеосторожно, почти невесомо ,положил ладонь на плечо Эллиота и тихо, словно боясь спугнуть, спросил: — Хочешь спать? — Да... — Голос Эллиота прозвучал так, будто он нёс эту усталость несколько дней подряд. Он помолчал, словно собираясь с силами, и добавил ещё тише: — Очень хочу. — Хорошо, — мягко ответил Севен. И в этом коротком слове было столько тепла, что Эллиот на мгновение прикрыл глаза. Севен медленно, с бесконечной нежностью помог ему лечь на бок. Его движения были такими бережными, будто Эллиот мог рассыпаться от одного резкого прикосновения. Затем Севен лёг рядом — так близко, что их дыхание почти слилось. Он подсунул свою руку под голову Эллиота, позволяя тому чувствовать под щекой живое тепло, а сверху накрыл его другой рукой вместе с одиялом , словно укрывая от всех бед этого дня. — Всё хорошо, — прошептал Севен, начиная медленно, едва касаясь, гладить его по спине. Круг за кругом, длинными успокаивающими движениями, словно смывая невидимую боль. — Я здесь. Ты не один. Эллиот вздрогнул — то ли от холода, то ли от пережитого. Севен чуть крепче прижал его к себе, давая понять: я не отпущу. — А... а ничего, что я так ложусь? — спросил Эллиот едва слышно. Глаза его устало смотрели прямо в глаза Севену, и в этом взгляде было столько доверия и одновременно хрупкости. Севен мягко улыбнулся, хотя Эллиот мог скорее почувствовать эту улыбку, чем увидеть в полутьме. — Нет, конечно, — ответил он так уверенно, как только мог. — Ничего. После всего, что случилось... я же тебе уже говорил. Я тебя никуда не отпущу. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. — Хорошо... — выдохнул Эллиот. Это «хорошо» было почти неслышным, но Севен почувствовал, как вместе с ним ушло последнее напряжение. Эллиот осторожно, будто боясь отодвинуться хоть на миг, придвинулся ещё ближе. Он обессиленно уткнулся лицом в грудь Севена, спрятался там, как за самой надёжной стеной. Его пальцы слабо сжали край футболки Севена — совсем по-детски, отчаянно, ища ту самую заботу и защиту, в которых он сейчас так нуждался. Севен ничего не сказал. Слова были лишними. Он лишь чуть подвинулся, устраиваясь поудобнее, чтобы Эллиоту было мягче, и продолжил гладить — то по спине, то по макушке, вдоль волос, чувствуя, как постепенно расслабляются его плечи, как становится глубже дыхание. Он следил за каждым вздохом Эллиота, за тем, как ресницы касаются его груди, за тем, когда сон наконец начнёт забирать боль. — Спи, — шепнул Севен в макушку. — Я рядом. Я побуду здесь столько, сколько нужно. Он оставался так долго — дольше, чем требовалось, дольше, чем кто-либо мог бы вытерпеть. Потому что Эллиот заслужил всё это спокойствие до последней секунды. Севен не шевелился, даже когда затекла рука. Только слушал, как замедляется сердце того, кто лежал на его груди, как дыхание становится ровным и глубоким, как уходят тени с лица. А телефон с угрозами всё ещё лежал на другом конце дивана, экраном вниз, выключенный, бессильный. И Севен поклялся себе: он займётся им завтра. Сам. Как только убедится, что Эллиот спит — по-настоящему спокойно, глубоко, безснов, без тревоги. Только тогда он позволит себе отвести взгляд.