Алым по белому

Вот и новая глава и спасибо вам огромное . Я очень вам благодарен за ваш актив в тт под видосам с моей аушкой и ваши клиенты сподвигаю меня писать чаще и быстрее . Всем хорошего прочтения .♥️♥️♥️

***

       Одно мгновение — и между ними воцарилась тишина. Гулкая, тяжёлая, она упала точно камень в глубокий колодец, и звук её падения, казалось, разошёлся по комнате мёртвыми кругами. Эллиот смотрел на Севена неуверенно, а если честно — испуганно. Он судорожно перебирал в голове: что же они упустили? Что забыли? Чем дольше он ломал голову, тем сильнее тревога сжимала горло ледяными пальцами, а нужная мысль никак не приходила — ускользала, как тень на рассвете. Наконец, не выдержав этого молчаливого давления, Эллиот заговорил. Голос его предательски дрогнул, сорвался, выдавая панику, которую он уже не мог контролировать: — Так… Что же мы забыли? Севен медленно, будто нехотя, почесал затылок. Его фирменная улыбка — виноватая, чуть кривая — застыла на губах, но в глубине глаз мелькнуло нечто тяжёлое . — Ну… Как бы так помягче… — начал он ровным голосом, под которым, словно под тонким льдом, чувствовалась неуверенность. — Ты помнишь тот разговор с Теламоном? Когда он вчера приходил… он говорил о том, что тебе нужно пить мою кровь... Пару раз в день. Слова упали между ними, как приговор. — ЧЕГО? — Эллиот отшатнулся, будто его ударили в грудь. — Нет. Нет и ещё раз нет! Он замахал руками, но это был уже не просто отказ — это был протест, который Эллиот выражал всем своим видом: растопыренными пальцами, дёрнувшимися плечами, побелевшими скулами. — Я не буду… — голос сорвался на шёпот. — Я не хочу этого делать. Ты слышишь? Не хочу! — Я понимаю… — Голос Севена дрогнул, будто он сам себе не верил. Он устало провёл ладонью по лицу, на секунду сжал переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль. — Я тоже… не в восторге. Но это ради тебя. Ради твоего, мать его, блага. — ПИТЬ ТВОЮ КРОВЬ?! — Эллиот отшатнулся так резко, словно ему врезали в грудь. Глаза расширились до предела, в них плескалось нечто дикое: ужас и ярость пополам. — Это, блять, какое такое благо?! Ты совсем ебонулся?! Совсем?! — Голос сорвался на хрип, каждое слово летело как пощёчина. И дело было даже не в самом действии — а в том, что он уже пробовал эту кровь. Помнил. Помнил её вкус, текстуру, и от того становилось отвратно. Отвратно от мысли, что ему это может понравиться. Он помнил, как Севен отводил взгляд, пока Эллиот, давясь, пил. Одна только мысль, что придётся пережить это заново, вновь впиться зубами в чужую руку, почувствовать этот привкус металла и чужой жизни на языке, вызывала такое кипящее отвращение и бешенство, что Эллиот просто не мог держать себя в руках. — Нет! Нет, нахуй! Я не буду! Он вскочил так резко, что старый диван жалобно скрипнул пружинами и, кажется, даже чуть сдвинулся назад. Эллиот заметался по комнате — рвано, дёргано, будто его били током. Пальцы в волосах, локти в стороны, дыхание сбитое, свистящее, с присвистом. Казалось, ещё секунда — и он начнёт крушить всё вокруг, не разбирая дороги. От этого крика — бешеного, сломанного, пульсирующего где-то на грани безумия — у Севена начало ломить виски так, что из глаз посыпались искры. Боль пульсировала в затылке тяжелыми волнами, подбиралась к вискам, давила изнутри раскалённым клином, грозя расколоть череп на части. Он терпел. Сжимал челюсть до хруста — так сильно, что заныли коренные зубы. Потому что понимал: Эллиот имеет право бояться, злиться и негодовать. Но в какой-то момент терпение, натянутое до предела, просто взорвалось, как перегретый котёл, в котором закипела сталь. Слишком хорошо Севен помнил тот огонь — то, как Эллиот горел изнутри, как корчился в агонии от боли, как его тело выгибало от каждого удара пульса. И помнил свою тогдашнюю мысль, от которой до сих пор холодело под ложечкой: «Хоть бы это помогло». Он прошёл сквозь этот ад, смотрел, как Эллиот умирает заживо, и не отступил. А теперь, когда остался последний шаг — всего один рывок, одно усилие, — Эллиот просто отказывался. Словно все жертвы Севена, всё пережитое ими не имело никакого значения. Словно его страдания и тревоги за него — пустое место. Это бесило до зубовного скрежета, до солёного привкуса крови на языке. Выводило из себя окончательно, бесповоротно, оставляя за спиной лишь пустоту и глухую, почти животную ярость. И тогда Севен заговорил иначе. Не громче. Наоборот. Так тихо, что стало страшнее, чем от крика. — Да. Пить. Мою. Кровь. — Он чеканил каждое слово. — Забыл, что кровь того, кто тебя обратил, ускоряет превращение? Забыл, КАК оно разрывает тебя изнутри? Когда позвоночник ломается сам по себе, а ты просто молишь о том, чтобы смерть наконец стала благом? Он медленно поднялся с дивана — вязко, тяжело, почти устало. Сделал шаг вперёд. — Я проходил через это! — И тут его голос сорвался на почти животный, хриплый крик. — Я ЗНАЮ, КАК ЭТО БОЛЬНО! А знаешь, что хуже всего? Когда рядом НИКОГО нет! Когда ты воешь один в пустоте, и никто не приходит. Никто не протянет руку и не облегчает эту боль . У меня, блять, даже варианта такого не было — чтобы кто-то её облегчил . Только чёртов Теламон, который скорее наблюдал за агонией, лишь иногда давая какие-то тупорылые и запоздалые советы. А я… я сейчас здесь. С тобой. Тишина. Гулкая, злая, как натянутая струна. Слышно только, как скрипит паркет под ногами Эллиота, который на секунду замер, будто споткнулся о невидимую стену. Севен закрыл глаза. Медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. А когда открыл их снова — в них не осталось ни угрозы, ни жёсткости. Только боль. Только глухая усталость человека, который слишком долго тащил этот груз на согнутой спине. — Послушай… — сказал он совсем тихо, почти шёпотом. — Я… я ненавижу себя за то, что ты это проходишь. За то, что это я тебя втянул. Каждый раз, когда ты кричал и корчился от боли, я… я просто хотел провалиться сквозь землю. Честное слово. Он протянул руку, но не коснулся. Замер в полуметре, словно боялся обжечь — или обжечься сам. — Чем быстрее ты обратишься — тем быстрее это закончится. Для нас обоих. Ты перестанешь бояться солнца. Сможешь просто… жить. Нормально. Насколько это вообще возможно для таких, как… как мы. Севен сглотнул. Кадык дёрнулся, и голос дрогнул. — А я… я просто хочу перестать бояться за тебя. Перестать думать: а не случится ли снова этот припадок? Не сломает ли тебя очередная волна? Я не хочу снова слышать и видеть твою агонию. Правда… Он опустил руку и посмотрел прямо в глаза — без тени приказа или манипуляции. Одна лишь мольба. — Пожалуйста. Сделай это. Не для меня. Для себя. Просто дай мне помочь. Помочь с тем, в чём мне… никто не помог и не облегчил. Вот здесь Эллиот наконец его услышал. Не просто слова — а то, что стояло за ними: не приказ, не давление, а отчаянная, выстраданная просьба человека, который сам когда-то прошёл через этот ад в одиночку. И теперь, вместо того чтобы бросить Эллиота на произвол судьбы, Севен стоял рядом, дрожащим голосом умолял позволить себе помочь — и даже не требовал ничего взамен. От этих слов, от этих отчаянных жестов и сбивчивых движений сердце Эллиота словно пропустило удар. Он замер, глядя на хакера широко распахнутыми глазами, в которых смешались шок и непонимание. Когда тот сорвался на крик, внутри на миг мелькнул страх — острый, колючий, как льдинка под рёбрами. Но с каждым новым сказанным словом Севена этот страх странным образом таял, уступая место чему-то совершенно иному. Чему? То ли щемящей жалости, то ли острой вине за то, что он сам так необдуманно вспылил, даже не попытавшись представить, что сейчас чувствует Севен. Эта мысль оказалась такой горькой, словно он разжевал самую тёмную плитку шоколада в мире — ту, от которой горчит во рту ещё долгие минуты. Эллиот не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел на Севена, а тот выглядел… таким разбитым. Словно красивое здание, от которого остались только руины. В тот же миг внутри всё перевернулось. До боли, до дрожи в коленях захотелось броситься вперёд, обнять его и извиниться сто раз подряд: за свою несдержанность, за резкую реакцию, за то, что причинил боль тому, кто так им даражит . Но сил не осталось. Тело будто пронзило разрядом тока — парализующим, тяжёлым. Эллиот не мог пошевелиться ещё несколько долгих минут, только чувствуя, как немеют кончики пальцев и стучит в висках. И лишь когда шок начал отступать, он наконец заговорил. Тихо опустив голову куда-то в сторону, чтобы не видеть глаз Севена: — Прости… Я… Я не должен был так вспыхивать… — В горле мгновенно встал колючий ком, и смотреть на человека напротив стало просто невыносимо. Невыносимо — потому что тот так старательно пытался облегчить Эллиоту боль, через которую сам прошёл. А он, Эллиот, так рьяно, так жестоко от этого отказался. — Прости… Но ты пойми… Я просто… Просто не хочу снова впиваться в тебя. В твою плоть . Это не отвращение к тебе. Это… я не хочу причинять тебе эту боль! Потому что тогда , когда я пил твою кровь, ты отводил взгляд. Ты делал вид, что тебе не больно. Но я-то видел, как у тебя немеет рука. Как ты потом чувствовал боль от этого . И я не могу… я не хочу быть тем, кто делает тебе больно. Даже если это «ради моего блага». Руки Эллиота сами собой опустились на плечи Севена и чуть заметно, почти умоляюще, притянули его ближе. Внутри всё сжалось от острого чувства вины — хотелось просто разрыдаться, уткнувшись в чужое плечо, но он не мог себе этого позволить. Не мог дать слабину снова, как делал это прежде столько раз. Он вновь опустил голову, тяжело сглотнул и, помедлив пару мгновений, заговорил — на этот раз куда увереннее, хотя голос всё ещё дрожал. — Прости меня ещё раз… — начал он, а затем, собравшись с мыслями, выдохнул: — Я согласен. Но тогда ты перебираешься на диван. Эллиот говорил уже с твёрдой уверенностью, глядя прямо в глаза Севену, словно надеялся найти в них поддержку. — Я… я не хочу, чтобы ты страдал от боли в спине. Да и вообще не хочу, чтобы ты от чего-то страдал. Правда! Я так благодарен тебе за то, что ты изо всех сил стараешься помочь мне, успокоить и просто — быть рядом. Да ты, чёрт возьми, меня от гибели пару раз спас! И… и! — голос Эллиота чуть сорвался, но он справился. — Эх… Прости, что я оттолкнул твою помощь и накричал на тебя. Мне правда жаль. Я не хотел ранить твои чувства. В ту же секунду он уже не мог себя сдержать — и просто, без лишних мыслей, изо всех сил обнял Севена. В глазах привычно защипало, но он не хотел снова плакать перед ним. Не хотел, чтобы Севен опять его успокаивал. Эллиот лишь прерывисто выдохнул куда-то ему в плечо — тихо, почти беззвучно, и сам не зная, на что надеется. На что-то тёплое. На то, что его поймут. А может, просто на то, чтобы его не оттолкнули. А Севен… Севен на секунду замер. Его руки так и застыли над плечами Эллиота — будто в нерешительности, будто боялись сделать лишнее движение. Глаза удивлённо распахнулись, и он не то что не знал, что сказать — он просто растерялся. Куда смотреть? Что делать? Взгляд его мягко метался от одного к другому, а в голове всё тихо шуршало, пытаясь переварить только что сказанные слова. Но шок был не испуганным — скорее, трогательным. А потом он всё понял. Его руки осторожно, словно боясь спугнуть, опустились на спину Эллиота — и он обнял его в ответ. Так же крепко. Так же искренне. И в этом молчаливом объятии было что-то по-хорошему неуклюжее и очень родное. Так прошло несколько минут. Первым мягко отстранился Севен. Он чуть отодвинул Эллиота, заглянул ему в глаза и заговорил — тихо, но уже спокойно, почти с улыбкой: — Я… я тебя услышал. Прости , что накричал... Мне тоже не стоило так резко реагировать и... ладно. Давай я переберусь на диван, хорошо? И… — он запнулся, устало повёл плечом, но слова будто разбежались. Он ещё пытался что-то придумать, добавить, но взгляд Эллиота — тёплый, и даже какой-то нежный — мягко сказал ему: «Всё в порядке . Я всё понял. Можешь не продолжать ». Тишина тянулась ещё пару минут. Долгих, неловких, наполненных лишь сбитым дыханием. Наконец, они отстранились друг от друга — резко, будто обожглись. Отвернули головы, пряча смущённые улыбки. И оба одновременно подумали об одном: хорошо, что у них не квартира, а то соседи бы уже точно набрали «02» и радостно заявили: «Ментов вызывайте, у них там… это самое». Постояли ещё немного. Секунд пять. И без единого слова — просто посмотрев друг на друга и молча решили: «Так, сначала давай присядем ». Как только они опустились, знакомый до скрежета скрип пружин встретил их как старого друга. А следом… снова тишина. Только теперь она давила не на плечи, а прямо на грудь. Оба не знали, с чего начать. Да и можно ли вообще начинать разговор после такого? Но поповым не выдержал Эллиот. — Эм… — голос чуть сел, пришлось откашляться. — Может… матрас уберём? Раз уж мы с этим всем как-то… определились. — А. — Собеседник моргнул, переваривая. — Ну да. Логично, наверное. Он вскочил так резко, будто диван внезапно загорелся. И уже напряг спину, готовясь к этой увы, не самой весёлой работе, когда услышал сзади тихий смешок Эллиота. Короткий, почти невесомый. Но после него дышать стало легче. Прошло всего несколько минут — но показалось, что вечность. Как и в прошлый раз, всё обернулось шквалом отборного мата, недовольным ворчанием и одним почти героическим падением на ровном месте ( и угодайте кого ) . С чудовищем по имени «матрас» наконец совладали: затолкали обратно в каморку, словно загнали в клетку разъярённого зверя. Они выдохнули. Оба одновременно. Так, будто только что не дышали целую минуту. Вернувшись к дивану, они рухнули в него без сил и долго молчали, глядя , кто в потолок , кто в пол . Первым не выдержал Север — голос тихий, но режущий, словно лезвие: — Так. Раз уж с этим покончили. Теперь… — он замолчал, подавившись словами, будто они царапали горло изнутри. — Теперь пришло время для кое-чего не самого приятного. Эллиот вздрогнул, и внутри у него всё оборвалось. — А… Да. Ты прав, — выдавил он, пряча глаза в пол. Где-то глубоко, в самой тёмной части души, ещё теплилась надежда на чудо. На то, что Север передумает. Скажет: «Шучу». Или просто забудет. Но хакер молчал. И деваться было некуда. Север медленно, почти театрально протянул руку. Не грубо. Не требовательно. Просто — открыто. Словно говорил: «Я доверяю тебе. А ты?» Эллиот замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Глаза заметались: на протянутую руку, на лицо Севена, на пол, снова на руку. Пальцы дрожали мелкой противной дрожью. Он чувствовал, как время замедляется, а каждый удар пульса отдаётся в висках тяжёлым молотом. Выбора не было. Он осторожно приблизился. Ладони легли на чужую руку — тёплую, живую, с едва уловимым биением жизни под кожей. На секунду захотелось отшатнуться, убежать, лишь бы не делать этого. Но вместо этого он замер, приоткрыл рот и закрыл глаза. В голове шумело, мысли разбегались, как тараканы от внезапного света. Он сделал вдох. Глубокий. Почти мучительный. А потом — впился. Резко. Быстро. Чтобы самому не успеть испугаться. Чтобы Север не успел отдёрнуть руку. Но всё пошло не так. Клыки — о которых Эллиот успел забыть, вытеснив их куда-то на задворки сознания — вошли в кожу с тихим, мерзким звуком. И почти сразу же Север прошипел. Громко. Сквозь зубы. Со стоном, от которого у Эллиота свело живот холодным спазмом. — Тш-ш-ш… — выдохнул хакер сквозь стиснутые челюсти, но руку не убрал. Эллиот уже хотел отстраниться. Уже открыл рот, чтобы начать извиняться, молить о прощении, размазывая по лицу слёзы. Но подняв взгляд — он замер. Север смотрел на него. Спокойно. Устало. С терпением, которое граничило с чем-то гораздо большим, чем просто дружба. В его глазах не было боли. Не было отвращения. Только тихая, бездонная уверенность: «Не бойся. Я выдержу. Просто сделай это. Для себя. Для нас». Зрачки Эллиота, до этого сжавшиеся от страха в две крошечные точки, начали медленно расширяться, поглощая радужку. Паника не ушла полностью — она свернулась где-то в груди колючим клубком, — но он смог выдохнуть. Опустил взгляд (стыдливо, как побитый щенок, которого всё же пожалели) и продолжил. Густая, тёплая жидкость наполнила рот. Вкус металла, железа, самой жизни. Это было омерзительно — и в то же время затягивало, как болото. В голову полез странный дурман: невесомый, обволакивающий, сладковато-солёный. С каждым глотком он становился всё плотнее, застилая разум липким туманом. Эллиот почти перестал соображать. Мир сузился до одной единственной точки: чужого пульса у него на языке. Но потом он снова посмотрел на Севена. И увидел боль. Мелкую. Затаённую. Скрытую за маской неестественного спокойствия. Север стиснул свободную руку в кулак так, что побелели костяшки, а на лбу выступила тонкая сетка пота. И Эллиот понял: он переборщил. Слишком глубоко. Слишком жадно. Туман развеялся в одно мгновение, словно от пощёчины. Он отдёрнулся. Резко, но всё ещё аккуратно — так, чтобы не поранить клыками Севена . Дыхание сбилось, а с губ свисала мерзкая смесь слюны и чужой крови. Он попытался вытереть её дрожащими руками, но только сильнее размазал по подбородку и щекам , чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не физическая. Душевная. Пелена ещё стояла в глазах, но сознание уже заполнило кое-что другое, гораздо более страшное — отвращение к себе. Лютое, жгучее, почти физическое. Ему захотелось разодрать собственную грудь ногтями, вырвать оттуда эту тварь, которая только что пила чужую боль, как дорогое вино. И в этот момент тёплая, мягкая ладонь легла ему на макушку. Пальцы запутались в кудрявых волосах, легонько потрепали, погладили. Без жалости. Без снисхождения. Просто — принимая целиком, без какого-либо осуждения или не принятия . Эллиот поднял глаза. Север улыбался. Устало, с натугой, но искренне. В уголках губ — едва заметная дрожь, но он держался, как солдат, выдержавший бомбёжку. — Ну вот видишь, — голос хакера чуть сел, превратившись в хрипловатый шёпот, но в нём не было ни упрёка, ни обиды. — Ничего страшного. А ты, блин, так упирался, словно тебя на эшафот ведут. Эллиот судорожно сглотнул вязкую слюну. Хотел ответить — но слова застряли в горле колючим комком, который никак не проталкивался. Хакер же лишь устало кивнул. И позволил своей руке остаться на голове друга чуть дольше, чем следовало бы. Но в какой-то миг Севен вдруг поймал лицо Эллиота странным, совершенно нечитаемым взглядом — доставщик так и не понял, что там таилось: боль, жалость или что-то гораздо более тёплое, спрятанное глубоко внутри. А затем раздался тихий, почти ласковый смешок. Именно он — этот неожиданный, мягкий звук — окончательно вогнал Эллиота в ступор. Он хотел что-то сказать, открыл рот — и снова не смог выдавить ни звука. Слова застряли где-то в горле, спутавшись с крупной дрожью, которая вдруг прокатилась по всему телу, от плеч до самых кончиков пальцев. Если бы он сейчас заговорил… Эллиот знал это наверняка: он бы не сдержался. Из него бы выплеснулось всё — жалкое, горячее, беспомощное. Как ему стыдно. Как жаль. Что он устал от этого всего : страха , тревог , своих мыслей . Что ему хочется разрыдаться прямо здесь, уткнуться Севену в грудь лицом и плакать, прячась от всего мира, пока хватит сил. Просто чтобы его обняли и не выпускали из обьятий , пока всё это не кончится . И вот, когда Эллиот наконец набрал в грудь воздуха, готовый раскрыться, Севен резко — почти грубо — поднялся и молча вышел из зала. На кухню. Оставив после себя лишь короткий скрип половиц и пустоту. Эллиот остался один. Он распахнул глаза — огромные, растерянные, полные влаги, которую он так и не решился выпустить наружу. Только проводил Севена мутным взглядом, не понимая, что сделал не так. Мысли заметались, перепрыгивая с одной на другую: стыд, страх, отчаяние. Ещё секунда — и он бы начал тонуть в этом холодном водовороте, проваливаясь на самое дно. Но Севен не позволил. Он вернулся так же внезапно, как ушёл — бесшумно, мягко, будто всё это время и не уходил. Снова опустился на диван, совсем близко. В руках у него была пачка бумажных салфеток — простых, чуть шершавых, но почему-то таких знакомых . Он быстро достал одну, сложил её аккуратно, а потом взял лицо Эллиота в свои ладони. Ладони были тёплыми — обжигающе тёплыми после всего этого нервного озноба. Хакер принялся осторожно, даже бережно, словно маленького, вытирать размазанную по щекам кровь и слюну. Эллиот ошарашенно замер, боясь даже дышать. Сердце колотилось где-то в горле. А Севен вдруг заговорил — спокойно, с лёгкой усмешкой, от которой почему-то стало не обидно, а тепло: — Чёрт. И как тебя угораздило так размазать это всё по лицу? — в его голосе не было ни отвращения на эту картину , ни злобы , на такую глупость со стороны доставщика . Только мягкая, почти домашняя насмешка. — Ты выглядел прямо как маленький, когда это безобразие по лицу развозил. Ха-ха! И от этого «ха-ха», такого простого, такого человеческого, Эллиота вдруг накрыло невыносимым, щемящим чувством: его не оставили , не бросили. Всё будет хорошо. И тут он не выдержал. Тонкая плотина, которую Эллиот так отчаянно удерживал всё это время рассыпалась в пыль. Без треска. Без предупреждения. Просто вдруг. И всё, что спало внутри — глухая, как зимняя ночь, боль; едкая, незаживающая обида; и одиночество, похожее на пустой холодный дом — прорвалось наружу. Не криком. Не ударом. Просто слезами. Тихими, стыдливыми, почти беззвучными — такими, что их и не услышать, если не стоять рядом. Но от этого — ещё более живыми. Ещё более человеческими. Эллиот даже не всхлипнул. Только плечи дрогнули, и по щеке скатилась первая капля — горячая, нелепая. Севен замер. Прямо с окровавленной салфеткой в руке. Он смотрел на Эллиота широко распахнутыми глазами — там, где секунду назад была спокойная сосредоточенность, теперь плескалась чистая, неподдельная растерянность. Такая беспомощность человека, который привык чинить сломанное — но вдруг понял, что это не сломано. Это иначе. А потом заметался. Неуклюже, по-детски испуганно, пытаясь понять, что пошло не так. Он коснулся плеча Эллиота , мягко , нежно . А после заговорил : — Хей... — голос его сел до шёпота, в горле что-то хрипло щёлкнуло. — Ты чего? Эй... Я что-то не то сказал..? Но договорить он не успел. Эллиот бросился к нему. Не резко — отчаянно. Не сильно — исступлённо. Он врезался в Севена с такой хрупкой яростью, будто боялся, что если не сделает это прямо сейчас — секунда — то рассыплется сам, как та плотина. И Севен едва устоял: качнулся, едва не свалившись на спину, перехватил, вцепился ответно, инстинктивно. И Эллиот расплакался . От всего сразу. От долгой, выматывающей немоты, когда слова застревают в глотке. От неожиданной, почти болезненной нежности, которой он уже и не ждал. От этого жеста — такой простой, но родной усмешки. Он разрыдался. Тихо, в грудь Севену, вжимаясь лбом в ключицу, чувствуя под щекой чужое живое сердце. Судорожно цепляясь за его плечи, как слепой за перила, как утопающий за плот. Горячо. Мокро. Без звука — только частое дыхание, только мелкая дрожь. Севен вздрогнул. На секунду его дыхание перехватило — и он потерял равновесие, едва не свалившись . Но когда до него дошло… когда он понял, что этот лучик солнца, эта звёздочка — "его звёздочка" , сейчас дрожит в его руках — маленькая, сломленная, до смерти уставшая притворяться… Севен просто выдохнул. Тихо. Долго. Он отбросил салфетку куда-то в сторону, уже не глядя — та бесшумно легла на пол. И — медленно, осторожно, словно держал не друга, а чудо, которое может разбиться — обнял в ответ. Сначала кончиками пальцев. Потом всей ладонью. Он положил подбородок на макушку Эллиота. Чуть сжал пальцы на его лопатках — почти невесомо, просто чтобы тот почувствовал: «я здесь, я держу». Он начал водить ладонями по спине — плавно, бесконечно мягко. Круг за кругом. Словно чертил на его футболке тихие, спасительные знаки. «Ты не один. Всё хорошо .Просто дыши». Так прошла пара минут. Тихих, спокойных, тёплых — настолько, что хотелось раствориться в них без остатка. Где-то далеко за окном шумел город, но здесь, в этом маленьком мире из двух человек, царила идеальная, зыбкая тишина. Пока Эллиот не пришёл в себя. «Чёрт. Я снова разрыдался перед ним, как малое дитя». Мысль пришла не просто противная — холодная и липкая, как сквозняк под одеяло. Эллиот резко вынырнул из сладкой неги реальности, чувствуя, как к щекам приливает жгучий стыд. Он немного отстранился, неохотно выпутываясь из плена тёплых объятий Севена. Его пальцы всё ещё лежали на плечах хакера, предательски подрагивая — словно оголённые провода. Эллиот чувствовал себя таким слабаком, что поднять взгляд было не то что сложно — невозможно. Гораздо безопаснее было уставиться в ворот собственной футболки. Выдержав мучительную паузу, он заговорил, всё ещё машинально вытирая мокрые дорожки слёз с щёк: — Прости... Я... я опять... — голос его был хриплым от недавних волнений и дрожал от стыда. — Прости... тебе пришлось меня снова успокаивать... Он ожидал чего угодно. Усталого вздоха. Закатывания глаз. Но реальность снова перевернулась. Его лицо мягко, но уверенно взяли в плен тёплые ладони Севена. Они пахли чем-то уютным — чаем , мало слышимым табаком и домом. Севен поднял голову доставщика так, чтобы их взгляды встретились, и лишь мягко, без капли насмешки, улыбнулся. — Эх... — выдохнул он. Голос был мягким, но с той самой тёплой хрипотцой, от которой в груди всё переворачивалось. — Какой же ты, блин, дурачок у меня... Он слегка качнул головой, с безграничной, почти болезненной нежностью глядя на покрасневшие глаза напротив. — Вот в кого ты такой, а? — Севен окуратно провёл пальцами по щекам Эллиота . — Моя ты бедная звёздочка. А потом Эллиот почувствовал это. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение губ ко лбу. «Чмок» получился почти детским — неловким и внезапным, как будто Севен сам себя не сдержал. А после хакер просто отстранился и... расплылся. В самой доброй, беззащитной и ослепительно-тёплой улыбке из всех, что когда-либо видел Эллиот, явно ещё сам не понимая своего поступка . И в тот самый миг стыд внутри Эллиота треснул, как лёд . И тут же на его место пришло что-то иное :смущение перемешанное с чем-то ещё.