Алым по белому

Неизвестно, сколько прошло времени. Может быть, десять минут. Может быть, все полчаса. Никто не засекал. Никто не думал о секундах — они оба выпали из реальности, как тонущие, которые наконец добрались до спасительного берега и просто лежат на мокром песке, не в силах даже дышать ровно. Единственным свидетелем того, как мир снаружи продолжал своё равнодушное существование, была яичница с колбасой на столе. Давно остывшая, покрытая прозрачной плёнкой застывшего жира, она молчаливо подтверждала: да, эти двое пропустили что-то важное. Пока они были здесь, друг в друге, время для них остановилось. Севен всё так же прижимался к Эллиоту. Но теперь иначе. Если раньше он вцеплялся мёртвой хваткой, как утопающий в соломинку, то сейчас хватка стала мягче, слабее — почти расслабленной. Пальцы больше не терзали ткань футболки; они просто лежали на спине Эллиота, будто боялись отпустить, но уже не цеплялись за жизнь на грани отчаяния. Он больше не плакал. Всхлипы затихли ещё несколько минут назад, дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Севен скорее походил на человека, который после многодневного перехода наконец позволил себе рухнуть на землю. Не побеждённого . Нет. Просто — бесконечно уставшего. Того, кто слишком долго нёс на своих плечах и свою, и чужую тяжесть, и только сейчас разрешил себе сбросить её хотя бы на минуту. А Эллиот не останавливался. Его рука продолжала двигаться по спине Севена — медленные, успокаивающие круги, которым не видно конца. Иногда ладонь поднималась к затылку, перебирала спутанные тёмные волосы, касалась кончиков ушей — будто проверяла, всё ли на месте, всё ли в порядке. Эллиот не думал об этом. Просто делал. Так же, как Севен делал для него когда-то. В памяти некстати всплыла картина: та же поза, только наоборот, словно отражение в мутной воде. Пару дней назад, а может, и раньше — время тогда тоже текло иначе. Эллиот сидел на полу, разбитый, опустошённый, с красными глазами и трясущимися руками. А Севен держал его точно так же — гладил по спине, перебирал волосы и молчал. Молчал, потому что слова были лишними. Молчал, потому что иногда единственное, что можно сделать — это просто быть рядом. Тогда Эллиот не понимал, как Севен это выдерживает. Как можно сидеть и гладить чужую спину, когда внутри у тебя самого всё рушится от бессилия? Теперь он понял. Оказывается, ты просто не думаешь. Ты просто делаешь. Потому что человек, который держал тебя, когда ты ломался, заслуживает того, чтобы и ты подержал его, когда настанет его черёд. А потом Севен отстранился. Не резко. Не рывком. А медленно, будто преодолевая собственную слабость, — так раненое животное поднимается с земли, понимая, что нельзя оставаться лёжа, что надо идти дальше. Он отодвинулся на несколько сантиметров, и Эллиот вдруг почувствовал, как холод возвращается на место чужого тепла. Будто из комнаты выключили обогреватель. Севен не поднимал глаз. Он смотрел куда-то в сторону — на грязный плинтус, на трещину в линолеуме, на собственные колени. Куда угодно, только не на Эллиота. Голова опущена, плечи ссутулены, весь он словно пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в воздухе, как дым. Эллиот узнал эту позу. Он сам так сидел много раз, когда стыд за собственную слабость съедал изнутри. Когда хотелось провалиться сквозь землю только потому, что кто-то увидел тебя настоящего — сломленного, жалкого, не такого, каким ты привык казаться окружающим. Севен подсел к столу, опираясь на него затылкам. Подтянул колени ближе к груди и обхватил их руками. Стало видно, как дрожат его пальцы — не от нервов уже, а от простого физического истощения, от того, что тело наконец позволило себе отпустить контроль. Он потёр переносицу, смахивая остатки слёз, и глубоко выдохнул. Потом ещё раз. И ещё. Словно учился дышать заново. А потом тихо, охрипшим после долгого плача голосом, произнёс: — Спасибо... Правда, спасибо. Пауза. Он сглотнул, будто следующие слова давились в горле, будто он перекатывал их во рту, не решаясь выпустить на свет. — И прости за этот концерт. Я знаю, как это глупо... Голос дрогнул на последнем слове. Севен усмехнулся — горько, криво, сам над собой. Он всё ещё не смотрел на Эллиота. Потому что если бы посмотрел — то понял бы, что там нет ни осуждения, ни жалости. А это было бы страшнее всего. Потому что тогда пришлось бы признать , что его приняли. Что его слабость не оттолкнута, а стала лишь ещё одной нитью, которая связала их крепче. А он пока не умел в это верить. — Значит, ты считаешь, что мои истерики — это тоже глупость? — голос Эллиота прозвучал тихо, без обиды, но от этой тишины стало только тяжелее, будто воздух в комнате сгустился. Он смотрел на Севена с грустью, которая не помещалась в слова, и медленно подсел ближе — так, чтобы плечо почти касалось плеча, но не вплотную. Будто давая возможность отстраниться, если тот захочет. — Нет! Нет! — Севен вскинулся, и в его голосе прорезалась та самая паника, которую Эллиот уже слышал до этого. — Я имел в виду не это, я… Он попытался добавить что-то ещё — объяснить, выкрутиться, спрятаться за словами, запутать следы, — но многозначительный взгляд Эллиота просто оборвал его. Севен снова отвернулся, и теперь Эллиот видел, как стыд проходит по его телу: сначала сжались плечи, потом опустилась голова, даже пальцы на коленях замерли, будто боялись лишнего движения. Эллиот смотрел на него и чувствовал, как внутри болит от этого — от того, как Севен скукоживается, пытаясь стать меньше, незаметнее. Точно так же, как пару дней назад на полу сидел он сам, а Севен гладил его по спине и молчал. Тогда Севен не спрашивал «почему». Он просто держал. Эллиот на мгновение задумался, перебирая в голове десяток фраз — и отбрасывая их одну за другой. Потом тихо, почти шёпотом, проговорил: — Прости меня ты тоже. Мне, наверное, не стоило поднимать эту тему. Я не знал, что она для тебя настолько больная. — Да ничего. Можешь не извиняться. Голос Севена звучал устало, с хрипотцой — будто после долгой болезни или после того, как выплакал всё, что копилось годами. Он всё ещё не смотрел на Эллиота, но плечи дрожали дрожали уже чуть меньше. Пальцы больше не вцеплялись в колени мёртвой хваткой — они просто лежали, обессиленные, как крылья подбитой птицы. — Знаешь… — Севен помолчал, собирая слова по осколкам. — Мне, честно говоря, даже стало… легче. Просто ты первый, кому я по-настоящему выговорился на всю эту ситуацию. — Чего? Правда? — Эллиот тут же подался вперёд, в голосе смешались недоверие и шок. Он даже моргнул пару раз, переваривая услышанное, будто пытался различить подвох в этих словах. — А как же родственники? Друзья? Почему ты им не рассказал? Севен криво усмехнулся — той самой горькой усмешкой, которую Эллиот уже видел сегодня. Усмешкой человека, который давно перестал ждать от мира чудес. — Ну как сказать… — Он потёр переносицу, и этот жест почему-то показался Эллиоту бесконечно уставшим, почти стариковским. — С родственниками я в ссоре. Хотя тут немного по-другому нужно сказать. Когда я сбежал с Ноли… перед уходом… так скажем, я устроил скандал. А после не брал трубку пару лет. Так что… думаю, им нет до меня дела. Да и помнят ли они, что у них был сын? — А друзья? — Голос Эллиота стал тише, осторожнее — будто он нащупывал ногой дорогу в темноте, боясь наступить на что-то острое. — Ну… Друзей у меня, кроме Ноли то , больше и нет. — Севен пожал плечами так равнодушно, словно речь шла о погоде за окном. Словно говорить о собственном одиночестве вслух было для него привычным делом. — Есть пара знакомых, но они живут в других городах, да и вряд ли им есть до меня дело, честно говоря. Да и я сам вряд ли бы им рассказал. Ведь даже сейчас я тебе это всё говорю только потому, что ты дал мне… толчок. Сам бы я… не знаю. Вряд ли. Эллиот замер. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, нелепые, невозможные. Он смотрел на Севена, сидящего рядом с поджатыми коленями, с опущенной головой, и не мог поверить. Совсем никого? За столько времени — ни одного человека, который выслушал бы, обнял, просто сказал: «Я рядом»? И тут в голове у Эллиота что-то щёлкнуло. Пазл, который он собирал месяцами, вдруг сложился сам собой — резко, почти болезненно, как кость, вставшая на место после вывиха. В памяти пронёсся каждый раз, когда Севен приходил к нему на работу. В будний день, в выходной, даже в праздник, когда городок вымирал и только фонари мигали пустыми улицами, а снег бесшумно ложился на асфальт. Севен всегда приходил к нему. Крутился рядом. То с подколом, то с дурацкой шуткой, то с очередной бессмысленной историей, которую можно было рассказать за пять минут, но он растягивал на полчаса — просто чтобы ещё немного побыть рядом, продлить этот хрупкий контакт, как нитку жевательной резинки. Это было так часто за эти месяцы — с тех пор как Севен поселился в их городке, — что Эллиот давно сбился со счёта. И ведь тогда он до последнего думал, что Севен — просто мудак , которому нечем заняться и который получает извращённое удовольствие, портя ему жизнь. Но теперь он смотрел на него иначе. Теперь он видел одинокого человека. Человека, у которого пропал единственный друг. Человека, который нашёл свою отдушину во времени, проведённом с ним, Эллиотом. В этих дурацких подколах, в этих бесконечных визитах, в этом навязчивом желании просто быть рядом. Потому что даже плохое общение лучше, чем полная тишина в пустом доме , где часы тикают слишком громко, а собственные мысли начинают отдаваться эхом от стен. Но почему с ним? Вопрос вспыхнул в голове, обжёг и тут же погас — потому что ответа не было. Или был, но такой, которого Эллиот боялся даже касаться мыслями. Слишком личный. Слишком опасный. Слишком похожий на дверь, за которой может оказаться всё, что угодно — от тепла до бездны. — То есть как — нет? — Эллиот выпрямился, и в его голосе прорезалось что-то похожее на глухую, тягучую обиду. Не на Севена — за Севена. Обида на весь мир, который позволил такому случиться. — Вообще никого? Совсем? Севен не ответил. Только сильнее сжал пальцы на коленях — и тут же, заметив это, заставил себя разжать. Но дрожь в кончиках пальцев всё равно осталась. Мелкая, нервная, как последний звук лопнувшей струны. — Севен, это… — Эллиот запустил руку в волосы, взъерошил их, будто пытался физически уложить в голове услышанное, разложить по полочкам то, что никак не хотело укладываться. — Это же ненормально. Человек не может быть совсем один. Ты должен кому-то рассказывать, должен… я не знаю… иметь кого-то, кто… Он осекся. Потому что понял: сейчас он звучит как тот самый «доброжелатель», который учит утопающего плавать, стоя на берегу в сухой и тёплой одежде. У него самого есть куча друзей. Родственники, которые всегда помогут. А Севен прожил в одиночестве всё. И ничего. Дожил. Выжил. Научился заваривать кофе на одного, смеяться своим же шуткам в пустом доме, разговаривать с самим собой — и даже не замечать в этом ничего странного, потому что иначе просто нельзя. — Просто… — Эллиот выдохнул и опустил плечи, сбавляя напор. Голос стал мягче, почти растерянным. — Просто мне больно это слышать. Ладно? Больно, что ты столько времени был один. И что тебе даже не к кому было пойти, кроме… Он замолчал, потому что договорить «кроме меня» прозвучало бы или слишком пафосно, или слишком страшно. Слишком похоже на обещание, которое он не был уверен, что сможет сдержать. Слишком похоже на шаг, после которого нельзя будет просто отмахнуться и сделать вид, что ничего не было. Вместо этого он просто подвинулся ближе — так, чтобы плечо коснулось плеча, — и уставился в ту же точку на полу, что и Севен. Трещина, похожая на молнию. Грязный плинтус. Собственные колени. Обычные, негероические детали чужой жизни. Они просто молчали, глядя в никуда, и это молчание уже не давило — оно было тёплым, как старое одеяло, которым можно укрыться вдвоём от всего мира. Никто не пытался его нарушить. Не нужно было слов, чтобы понять главное: они здесь. Вместе. И это больше, чем у большинства людей. А потом Севен устало, почти невесомо положил голову на плечо Эллиота. Без спроса. Без предупреждения. Просто сделал — так, как делают то, чего ждали всё это время, но боялись попросить. Эллиот от неожиданности вздрогнул — совсем чуть-чуть, на долю секунды, но тело быстро признало этот жест правильным, нужным, давно предсказанным. Плечо под тяжестью чужой головы не напряглось, а, наоборот, мягко подстроилось, создавая удобную выемку. И он устало выдохнул — глубоко, с каким-то странным облегчением, будто до этого вообще забывал, как это делается. — Ты как, получше? — спросил Эллиот шёпотом. Не потому, что боялся нарушить тишину. Просто голос сейчас казался слишком громким для этой комнаты, для этого момента. — Нормально, — так же тихо, почти беззвучно ответил Севен. — Уже намного лучше. И снова в кухне повисло молчание, полное невысказанных слов. Но тишину неожиданно нарушил посторонний звук. К их общему удивлению, на пороге возникла незваная фигура. Посреди кухни, словно из ниоткуда, появился Теламон. Его взгляд, встревоженный и цепкий, мгновенно обшарил помещение, а когда нашёл парней, он облегчённо выдохнул и заговорил: — А, вот вы где… Простите, что пришёл только сейчас. Я твоё сообщение, Севен, увидел только минуту назад и… У вас всё нормально? — Он резко замолчал, заметив их на полу и Севена, сидящего с заплаканным лицом. По его тону чувствовалась неподдельная тревога. — О, да тут… — начал было Эллиот, пытаясь объяснить ситуацию, но договорить ему не дали. — Всё нормально, — перебил его Севен, резко поднимаясь. Он быстро отряхнул штаны от пыли и мелкого мусора, налипшего на пол. — Не обращай внимания. Лучше скажи: что там с тем, что я тебе отправил? Повернувшись к Эллиоту, Севен бросил на него многозначительный взгляд — тот самый, который яснее всяких слов говорил: «Не надо рассказывать, что здесь случилось . Прошу». Эллиот понял без лишних объяснений, молча кивнул и тоже начал подниматься. Севен протянул ему руку — и уже через мгновение они стояли ровно, плечом к плечу. — Погоди-ка, Севен… Эллиот. Ты в порядке? Как себя чувствуешь? — тут же переключил внимание Теламон. И в тот же миг его облик дрогнул — он принял свою настоящую форму, словно решил, что сейчас не до масок. — Оу, — Эллиот слегка улыбнулся, — намного лучше, чем вчера. Особенно благодаря Севену. Хотя осадок, честно говоря, остался. А кстати… — он оживился и повернулся к обоим, — какая информация? — А тебе что, Севен не сказал? — удивлённо приподнял бровь Теламон, переводя взгляд с одного на другого. — Севен? — А… Да я про это совсем забыл сказать… — неуклюже пряча за этими словами стыд, пробормотал Севен и резко развернулся к Эллиоту. — Эллиот… Прости. Мне пришлось порыться в твоём телефоне, чтобы накопать нужную информацию и вычислить тех, кто вчера писал угрозы. Ты уж извини, пожалуйста. Честное слово, я больше ничего не трогал. И кстати, — добавил он чуть более бодрым, но всё ещё смущённым тоном, — поставь на телефон пароль. Для твоей же безопасности. — Эм... — только и смог промолвить Эллиот . Было немного странно это всё слышать , но собрав себя в руки он проговорил — Ладно . Раз уж так , то ладно . Да и скрывать там мне нечего . И да это я тоже на заметку возьму . Так ладно . Теламон , что там с информацие . Как только всё прояснилось, Теламон не стал тянуть. Он говорил быстро, рублеными фразами — время поджимало, а работу никто не отменял. Закончив, он устало выдохнул и обвёл взглядом Эллиота и Севена. — Увы, информация полезная, но её катастрофически мало, — голос Теламона звучал глухо. Он смотрел прямо на юнца и невольно подумал, как же тому не повезло ввязаться в эту историю. — Это всё, что мы нашли на данный момент. И ещё... Эллиот, как только твоё обращение завершится, нам нужно будет немедленно покинуть город. — Чего?! — воскликнул Эллиот, не веря своим ушам. Сердце пропустило удар. — Но... почему? Мы только что... — Эллиот, — перебил его Теламон, и в его голосе прозвучала усталая решимость. — Ты и сам всё понимаешь. Оставаться здесь для тебя слишком опасно. Ты ещё здесь только потому, что нам нужно закончить обращение, а для этого необходим тот, кто тебя обратил. То есть... Севен. На последних словах Теламон на секунду запнулся. Он прекрасно осознавал, как это звучит, но правда есть правда. — К счастью, Севен живёт на отшибе, в месте настолько незаметном, что его и враги с трудом найдут. Поэтому ты пока здесь. Но даже эта «нора» — не крепость. Поэтому при первой же возможности, прямо после обращения, лучше всего будет убраться отсюда. Эти слова вонзились, как нож. Причём почему-то в обоих. И Эллиот, и Севен вдруг почувствовали странную горечь от такой формулировки. Она кольнула где-то под ложечкой, оставив неприятный осадок. — Вопрос, — неожиданно для всех заговорил Севен. Эллиот удивлённо дёрнул головой, Теламон едва заметно приподнял бровь. — Почему Эллиота нельзя прямо сейчас перевезти в более безопасное место? — Севен говорил спокойно, но в его тоне чувствовалась скрытая сталь. — Я бы пожил там какое-то время, а потом ушёл бы, не создавая проблем. Думаю, и охраны для него там было бы больше, а не один я, по сути, доброволец. — Да, возможно, это было бы разумнее, — вздохнул Теламон, и его плечи поникли. — Но, увы, мы не знаем, кто друг, а кто враг. Мы точно знаем, что у нас полно предателей, но вычислить их не можем. Даже о том, где сейчас находится Эллиот, знаю только я и пара моих самых приближённых. Мы не можем рисковать так безрассудно. — Понятно... — выдавил из себя Севен и украдкой бросил взгляд на Эллиота. В этом взгляде было столько всего: и сожаление, и какая-то вина, и… обещание? Сам же Эллиот стоял, словно громом поражённый. Он не знал, что его потрясло сильнее — само обсуждение или то, как холодно и деловито обсуждают его судьбу. На душе стало противно, словно он подслушивал разговор о самом себе. Говорить он не стал, только плотно сжал губы, уставившись в пол. — Кстати, — Теламон вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, вспомнив о самом важном. Он окинул обоих цепким, настороженным взглядом. — Сколько раз Эллиот уже пил кровь? Тишину разрезал странный звук — не то скрип, не то глухой удар из ниоткуда. Как только это прозвучало, обоих словно током ударило. Они вздрогнули одновременно и встревоженно переглянулись — в их взглядах мелькнуло то особенное понимание, которое появляется только у тех, кто уже сталкивался с чем-то подобным. И этим взглядом они будто говорили друг другу: «Да, это случилось. И такое бывало не так много раз, как нам бы хотелось». — Ну... Пока только один раз, — неуверенно протянул Севен, отводя взгляд куда-то в сторону и машинально почесав затылок. Кончики его пальцев замерли на мгновение, словно он сам не верил своим словам. — Но у нас были причины, так скажем. — И какие же? — Голос Теламона звучал ровно, но в нём уже затаилось подозрение. — Эм... Так скажем... психические и временны́е, — почти перебил его Эллиот, бросив быстрый, многозначительный взгляд на Севена. В его тоне сквозила лёгкая виноватость и одновременно попытка защитить друга. Он чуть повёл плечом, намекая на его недавнюю паничку и ещё кое-что, о чём вслух говорить не стал , раде Севена . Теламон глубоко вздохнул, будто собирал в кулак остатки терпения, и медленно выдохнул — тяжело, почти устало. Он перевёл взгляд с одного на другого, задержавшись на их напряжённых позах. — Ладно, — сказал он наконец негромко, и в этом «ладно» слышалась уступка, но без капли тепла. — Допустим. Но не задерживайтесь с этим, поняли меня? Прошу вас — это для вашего же блага. Вы должны понимать , что времени у нас не так много . — Мы понимаем, — ответил Эллиот чётко, почти по слогам. Повисла короткая пауза. Теламон потёр переносицу, взвешивая что-то в уме, и сменил тему: — Вам нужны продукты? Вы двое, пока , выходить не можете — ни в магазин , ни на улицу просто . А еда, сами знаете, вещь не вечная. Давайте я схожу после работы, закуплюсь для вас. Хорошо? Севен с Эллиотом переглянулись — теперь уже молча, но согласно — и одновременно кивнули. Торопливо, будто боясь, что Теламон передумает . За пару минут они составили список и вручилие его Теламону . Тот развернул список, мельком глянул, хмыкнул и уже повернулся к двери, как вдруг Севен мягко, но настойчиво коснулся его плеча. — Погоди, — прошептал он и, наклонившись к самому уху Теламона, попросил что-то тихо-тихо. Теламон нахмурился, медленно повернул голову и посмотрел на Севена с явным неодобрением. — Ты уверен? — спросил он тихо, но жёстко. — Я не думаю, что это хорошая идея. Тем более в вашем положении. Это опасно. По крайней мере, глупо. Севен виновато улыбнулся уголком губ, но глаз не отвёл. Наоборот — сделал шаг вперёд и заговорил чуть быстрее, стараясь хоть как-то склонить его на свою сторону: — Ну не будет же от этого ничего плохого, правда? Думаю, нам с Эллиотом не помешало бы хоть как-то отвлечься на один вечер. Всего на один. Теламон замер, уставившись в пол. Секунду. Другую. Потом медленно выдохнул сквозь зубы — не столько сдаваясь, сколько принимая неизбежное. Коротко кивнул. — Ладно, — бросил он с недовольством, которое уже не пытался скрыть. — Но не натворите ничего . Он развернулся, ещё раз недовольно выдохнул — и исчез. Не ушёл, не вышел, а именно испарился на месте: сначала растворились очертания плеч, потом лица, и через мгновение там, где он стоял, лишь чуть колыхнулся воздух. — А о чём ты его попросил? — тут же поинтересовался Эллиот, с интересом глядя на Севена. В его голосе звучало искреннее любопытство, а брови слегка приподнялись. — А да так… увидишь, когда Теламон вернётся, — Севен чуть отвел взгляд в сторону и говорил с лёгкой небрежностью, словно пытался скрыть что-то забавное. — Может, лучше давай наконец поедим? Эллиот ненадолго задумался, потом шумно выдохнул — не то чтобы он был голоден, но спорить не хотелось. Он кивнул, и они молча принялись за еду. Закончили быстро, почти одновременно, после чего прибрали со стола и направились в главный зал. Там их ждало то, что оба не любили, но от чего нельзя было пропустить . Питьё крови. Эллиот замер перед протянутой рукой Севена. Ладонь того лежала открыто, спокойно — словно приглашение, которое пугало сильнее любого вызова. Эллиот колебался дольше обычного. В голову лезли воспоминания о прошлом разе: боль, резкость, его собственная неловкость. А ещё — тяжёлая, как камень, мысль, что после полного окончания обращения ему придётся уйти. Оставить Севена. Возможно... навсегда. Но когда он поднял глаза и увидел знакомое терпеливое лицо, в котором не было ни капли сомнения, он всё же решился. Пальцы Эллиота осторожно, почти благоговейно легли на чужое запястье. Секунда — и клыки коснулись кожи. На этот раз всё вышло иначе. Аккуратно, мягко, даже нежно. Эллиот и сам не заметил, как перестал спешить: он старался не задерживаться дольше необходимого, боясь повторить ту ошибку, и украдкой поглядывал на Севена, проверяя, не причиняет ли ему боль. Севен же не сводил с него взгляда. Смотрел пристально, почти гипнотически, пока в его глазах вдруг не стало темнеть. Мир вокруг качнулся, голова пошла кругом, а по телу разлилось липкое, давящее чувство. Голод. Не тот, обычный, а особенный — до дрожи в пальцах, до ломоты в зубах. Эллиот успел заметить это раньше, чем сам Севен осознал происходящее, и уже хотел отпрянуть, но было поздно. Севен дёрнулся резко, непроизвольно, и клыки Эллиота скользнули по коже, оставляя длинный, глубокий порез. Кровь тут же выступила наружу. Севен вскочил на ноги, даже не глянув на рану, и почти бегом бросился к холодильнику, стоящему на кухни. Эллиот, который от неожиданности на миг застыл столбом, сразу же рванул следом. — Севен! — крикнул он, влетая в кухню, и замер на пороге от увиденного. Севен стоял на коленях перед открытым холодильником. В руках он судорожно сжимал донорский пакет с кровью, а его клыки жадно впились в уголок. Алая жидкость исчезала на глазах — он пил быстро, жадно, почти яростно, словно задыхался без неё. За несколько секунд пакет опустел. Севен отбросил его в сторону, закашлялся — по-видимому, торопливость сыграла с ним злую шутку, и он поперхнулся. Эллиот подбежал к нему в одно мгновение, опустился на колени и крепко схватил за плечи, притягивая к себе. — Севен! Севен, ты в порядке? — голос срывался на тараторящий шёпот. — Что же это… Матьего… Ты! Ты меня напугал до смерти! — Эй, — перебил его Севен, всё ещё тяжело дыша, но стараясь звучать спокойно. — Тише ты. Не волнуйся. Всё уже в порядке. Кое-как, через явное усилие, он изобразил кривую улыбку — немного виноватую, немного смущённую — и посмотрел на Эллиота. Тот дрожал мелкой дрожью и явно не находил себе места, всё ещё сжимая чужие плечи. — Прости, что перепугал, — уже мягче добавил Севен. — Совсем забыл с этой суетой… Что мне самому тоже надо пить кровь. Эллиот быстро положил руку Севену на лицо — проверить, всё ли в порядке. Ладонь дрожала, пальцы судорожно ощупывали скулы, лоб, щёки, словно он боялся, что тот вот-вот потеряет сознание. Севен же мягко, но настойчиво убрал его руку и с беспокойством посмотрел на Эллиота. В его глазах больше не было той темноты — только тревога и едва заметная вина. — Ты сам в порядке? — голос Севена звучал тихо, но настойчиво. — Я тогда сильно дёрнул рукой. Ты не пострадал? — Ты… ты! — Эллиот вспылил мгновенно, словно его ударило током. — Ты, чёрт возьми, серьёзно?! Он почти выкрикнул это, и в его голосе смешались гнев, страх и непонимание. — Какая разница — как я? — он уже не спрашивал, он почти рычал от отчаяния. Эллиот резко схватил руку Севена — ту самую, с которой всё ещё текла кровь. И тут же его глаза расширились. Крови было много. Слишком много. Она стекала по запястью, капала на пол, оставляя на ленолиуме алые пятна. Эллиот прикрыл рот рукой, и его лицо побледнело. — Ты… чёрт тебя подери, ты это видишь? — выдохнул он дрожащим шёпотом. — Так, подожди… тут… я сейчас… аптечка! Я мигом! Не дав Севену и слова сказать, он развернулся и скрылся за дверью. Было слышно, как он торопливо гремит ящиками, что-то бормочет себе под нос, чертыхается. Севен хотел его остановить. Даже приоткрыл рот, чтобы окликнуть, — но тут же закрыл. Бесполезно. Он уже знал этот взгляд у Эллиота: спорить и пытаться его переубедить в таком состоянии — всё равно что уговаривать ураган не дуть. — Дурак, — тихо сказал Севен сам себе, глядя на свою окровавленную руку. Он тяжело откинулся спиной на стену и прикрыл глаза, придворительно прикрыв холодильник , он прислушивался к топоту и тихим проклятиям, доносящимся из другой комнаты. В груди всё ещё саднило от голода, но на душе вдруг стало почему-то тепло. — Нашёл! — донеслось откуда-то издалека, и шаги снова застучали по коридору. Севен открыл глаза и успел только улыбнуться краешком губ: Эллиот влетел в кухню с аптечкой наперевес, словно от этого зависела жизнь. — Не двигайся! — скомандовал Эллиот, падая на колени рядом с ним. Руки у него дрожали, когда он щёлкал замком аптечки. — И не смотри на меня так, будто я паникую! — А ты разве нет? — тихо заметил Севен, но Эллиот уже его не слушал. Из аптечки полетели на пол бинты, вата, пузырьки с антисептиком. Эллиот торопливо схватил первый попавшийся флакон, но в последний момент замер, всмотрелся в этикетку, сматерился и отложил в сторону — не то взял. — Эллиот, — попробовал остановить его Севен. — Это просто царапина. — Царапина? — Эллиот резко поднял на него глаза. В них горело что-то опасное. — Царапина, говоришь? Он схватил руку Севена и поднёс почти к самому его лицу. Порезы действительно были неглубокими, но кровь всё ещё сочилась, размазываясь по всей ладони. Севен виновато моргнул. — Ладно, не просто царапина, — признал он. — Вот именно, — рыкнул Эллиот и наконец нашёл то, что искал: флакон с перекисью и стерильную салфетку. Дальше он работал молча и сосредоточенно. Сначала осторожно промокнул края раны — Севен шикнул от резкого холода, но терпел, не отнимая руки. Потом Эллиот смочил новую салфетку и начал промывать сам порез, двигаясь медленно, почти невесомо, словно боялся сделать больно. Севен смотрел на его склонённую голову, на хмурые брови, на то, как Эллиот кусает губу от усердия, — и что-то кольнуло под рёбрами. Совсем не то, что голод. Другое. Тёплое и пугающее одновременно. — Ты аккуратно, — тихо сказал он, хотя на самом деле хотел сказать совсем другое. — Я и так аккуратно, — буркнул Эллиот, не поднимая глаз. — Заткнись и не мешай. Закончив с перекисью, он наложил на рану чистую марлевую салфетку и принялся бинтовать. Тут у него получалось хуже — пальцы скользили, бинт то натягивался слишком сильно, то провисал. — Чёрт, — выдохнул Эллиот, перематывая третий слой. — Не торопись, — мягко сказал Севен и свободной рукой накрыл его ладонь. — Всё хорошо. Я же живой всё же . Не умру от такого . Эллиот замер. Его пальцы перестали дрожать, дыхание чуть выровнялось. — Не смей меня больше так пугать, — сказал он наконец глухо и закончил бинтовать. Получилось кривовато, но крепко. — Постараюсь, — Севен криво усмехнулся и осторожно потрогал повязку. — Ты… молодец. Спасибо . Эллиот наконец поднял на него взгляд. В глазах всё ещё плескалась тревога, но теперь к ней примешивалась усталость и какое-то тепло. — Идиот, — сказал он беззлобно. — Знаю, — легко согласился Севен. Несколько секунд они просто сидели на полу кухни, прислонившись плечами друг к другу. Аптечка была разгромлена, на полу темнели разводы крови, пакет из-под донорской крови валялся в стороне. — Теламон скоро вернётся? — тихо спросил Эллиот. Севен посмотрел на часы и немного прикинул. — Предполагаю ближе к вечеру , если он упоминал , что придёт после работы . — Хорошо, — Эллиот выдохнул и чуть подвинулся ближе, задевая плечом Севена. — Тогда… я думаю, мы оба заслужили отдых и немного тишины. Севен не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил себе наконец снова расслабиться. Тишина накрыла их тёплым одеялом, и даже холодный пол под ногами больше не казался таким неприятным. В таком темпе прошло минут десять, может, пятнадцать. Они сидели в тишине — долгой, тягучей, словно время замерло вместе с их дыханием. Никто не нарушал покоя. Слышалось только, как тикают где-то в коридоре старые часы да изредка Эллиот шумно выдыхает, пытаясь унять последние отголоски тревоги. Когда напряжение наконец отпустило обоих, первым поднялся Севен. Он неспешно провёл рукой по макушке Эллиота, взъерошив золотистые волосы — жест получился почти привычным, тёплым, будто извинением за всё, что случилось. Эллиот не отстранился, только прикрыл глаза на секунду. Севен потянулся, разминая затекшие плечи, потом опустил взгляд на свою руку. Перевязка выглядела… своеобразно. Он осторожно провёл пальцами по бинту, оценивая работу Эллиота, и уголок его губ чуть дёрнулся вверх — кривовато, но надёжно. — Неплохо, — тихо сказал он, скорее себе, чем Эллиоту. Развернувшись, он протянул руку и помог Эллиоту подняться с холодного пола. Тот на секунду задержал ладонь в его ладони дольше, чем требовалось, но тут же отдёрнул, пряча взгляд. А потом они оба уставились на кухню. Кровь на полу . Разбросанные бинты. Вата, пузырьки, пустой пакет из-под донорской крови. Беспорядок, который громче любых слов кричал о том, что здесь едва не случилось что-то непоправимое. — Убираться будем? — спросил Эллиот после долгой паузы. Голос у него был хрипловатый, уставший. — Будем конечно, — вздохнул Севен и первым потянулся за тряпкой. Они прибрались молча. Слаженно, хотя никто не распределял обязанности: Эллиот собрал аптечку и выбросил использованные салфетки, Севен вытер пол и проветрил комнату, чтобы ушёл металлический запах крови. Через полчаса кухня снова выглядела так, будто ничего не случилось. Только повязка на руке Севена напоминала о произошедшем — да ещё тяжёлое молчание, которое они оба не решались нарушить. Остаток дня прошёл на удивение мирно. Почти обычно. Единственное, что их тревожило — это собственные, так и не заданные вопросы, которые оба не решались высказать. Севен то и дело бросал взгляд на Эллиота, но всякий раз отводил глаза первым. Эллиот чувствовал это кожей — чужое внимание, чужую нерешительность — и сам не находил в себе сил нарушить тишину. Слова вязли где-то глубоко, разбиваясь о страх услышать ответ. Они оба хотели спросить. Оба боялись. И так, в молчании, полном недосказанности, и прошёл этот вечер. Севен копался в своих вещах — решил наконец перебрать их и закинуть в стирку, — как вдруг его пальцы наткнулись на забытую пачку сигарет. Он уже и позабыл про неё. В последнее время было не до того: всё это безумие с обращением, голод, напряжение… И сейчас, глядя на помятую пачку, он вдруг почувствовал такое острое желание затянуться, что не смог удержаться. Быстро найдя зажигалку и накинув куртку, он бросил Эллиоту: — Я на пару минут. И вышел на задний двор через дверь на кухне. Там он присел с краю на маленьком деревянном крыльце. Солнце ещё не зашло полностью, но здесь, в углу между забором и старым деревом, царила густая тень. С дерева из-за осени уже облетела половина листвы, и сквозь голые ветки пробивался холодный вечерний свет, но сама площадка оставалась в сумраке. Севен не спеша закурил и погрузился в свои мысли, полностью выпадая из реальности. Он перебирал в голове события последних дней: голод, тот момент на кухне, испуганное лицо Эллиота, его дрожащие руки, которые так старательно перевязывали рану. Всё это наваливалось тяжёлой волной, и сигарета в пальцах догорала сама собой, пока он сидел, глядя в одну точку. Он даже не заметил, как сзади появился Эллиот. Лишь звук скрипнувшей половицы вырвал Севена из забытья. Он обернулся. Перед ним стоял Эллиот — встревоженный, с мечущимся взглядом. В его позе читалось напряжение, будто он только что бежал или боялся, что Севен исчезнет. Было видно: те несколько минут, пока Севена не было рядом, стали для Эллиота настоящим испытанием. Он не мог оставаться один. Севен, глядя на него снизу вверх, уже понял всё сам. По глазам, по сбитому дыханию, по тому, как тот судорожно сжимал край своей кофты. Тому было трудно находиться одному. Даже на несколько минут. — Ты чего ? Я же сказал , что всего на пару минут. — спросил Севен просто, но с мягкой заботой в голосе. — А… а. Да так, — Эллиот тут же отвёл взгляд в сторону и начал быстро, слишком быстро оправдываться. — Просто скучно одному сидеть там. Вот я и решил составить тебе компанию. Да и тут такая тень, что мне на счёт солнца волноваться не надо. Он быстро присел рядом с Севеном, но слов больше не находилось. Он теребил пальцы, кусал губу и смотрел куда угодно, только не на Севена. Севен лишь выдохнул — не раздражённо, скорее устало — и проговорил: — Неужели всё настолько плохо, что ты даже на пару минут не можешь остаться один? Эллиот тут же вскинулся, начал отрицать, замахал руками, но Севен мягко, но твёрдо перебил его: — Не притворяйся. Я хоть и слеповат, но не настолько, чтобы этого не замечать. Каждый раз, когда я хочу куда-нибудь отойти — даже если это просто другая комната, — ты идёшь за мной. А если остаёшься один, то как только я возвращаюсь, даже если меня не было от силы пять минут, ты подскакиваешь ко мне как ошпаренный. Севен ненадолго замолчал — давая Эллиоту минуту осознать, что его раскусили, что его больше не получится обманывать, — а потом продолжил, глядя прямо на него: — И ещё у тебя проблемы со сном. Я прав? Эллиот вздрогнул, услышав это. Внутри будто что-то оборвалось. Он понял, что скрывать уже бессмысленно. Спрятаться не получится. — Чёрт, — выдохнул он тихо. — Когда ты успел стать таким внимательным? — Да я всегда таким был, — усмехнулся Севен, но усмешка вышла грустноватой. — Просто поделиться было не с кем. Хотя… ты не сходи с темы. Эллиот тяжело вздохнул, опустил плечи и наконец сдался: — Ну да. Ты прав. Каждый раз одно и то же. То бессонница, то кошмары… Я не могу нормально спать. Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится так, что кажется, выпрыгнет. — Он на секунду замолчал, будто заново переживая каждый сон. — А это так заметно? Севен не ответил сразу. Он молча снял с себя куртку и накинул её на плечи Эллиота — потому что осенний ветер хоть и не был сильным, но дул достаточно назойливо, пробирая до костей. Жест получился естественным, почти привычным. — Ага, — ответил он наконец. — Хотя я сначала это не сразу заметил. Просто постепенно, чем больше наблюдал за твоим поведением, тем больше понимал. Потом он вспомнил кое-что и негромко усмехнулся: — Кстати, то твоё фееричное падение на матрас — тоже было из-за кошмаров? Да звёздочка. Эллиот смутился. Его щёки слегка порозовели даже в полумраке, и он тут же отвёл взгляд — куда-то в сторону, в темноту за забором. Не ответил. Но Севен и так всё понял. В тишине осеннего вечера они сидели рядом — двое, у каждого из которых было слишком много невысказанного. И, наверное, впервые за долгое время им не нужно было ничего притворяться. Эллиот всё ещё смотрел куда-то в сторону, теребя край накинутой куртки. Пальцы у него дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Севен заметил это, но ничего не сказал. Просто подвинулся чуть ближе, плечом к плечу. — Расскажешь? — спросил он тихо. Не требовал, не настаивал. Просто предложил. Эллиот долго молчал. Ветер шевелил его волосы, и в сгущающихся сумерках он казался каким-то особенно хрупким. — Не знаю, с чего начать, — наконец выдохнул он. — Там… в этих снах… всё слишком реально. Я снова становлюсь тем, кем был до обращения. Один, в пустом доме. Или меня кто-то преследует. Или я теряюотца , Мию или тебя. — Он сглотнул. — Просыпаюсь, а сердце бьётся так, будто я только что от кого-то убегал. И не могу больше уснуть. Боюсь, что если закрою глаза — всё повторится. Севен слушал молча. На его лице не было жалости — только понимание. Он знал это чувство. Может, не так остро, но знал. — И ты ни разу не сказал, — констатировал он. — А что бы это изменило? — Эллиот горько усмехнулся. — У тебя своих проблем хватает. Не хватало ещё возиться с моими кошмарами. Севен повернулся к нему всем телом и посмотрел прямо в глаза — серьёзно, почти сурово. — Слушай. Ты не груз. Не обуза. И если ты не спишь по ночам из-за того, что тебе снятся кошмары, — это моя проблема тоже. Потому что мы теперь… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — рядом. — Рядом, — тихо повторил Эллиот, пробуя это слово на вкус. Оно оказалось тёплым. Они снова замолчали. Где-то вдалеке лаяла собака, с дерева слетел последний лист и бесшумно опустился на землю. — Может, — неуверенно начал Эллиот, — если я буду засыпать не один… ну, то есть если знать, что ты где-то тут… Это глупо звучит, да? — Немного, — честно сказал Севен, и Эллиот уже открыл рот, чтобы забрать свои слова обратно, но Севен добавил: — Но я не против. Я уже и сам заметил , что тебе спится лучше когда я рядом . Эллиот уставился на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но Севен смотрел абсолютно серьёзно. И чуть заметно покраснел. Или это просто вечерняя тень так легла? — А… хорошо, — тихо сказал Эллиот. — Спасибо. — Не за что, — буркнул Севен и отвернулся, делая вид, что разглядывает забор. Но уголки его губ всё же дрогнули в улыбке. — Как раз… — Эллиот помялся секунду, а потом добавил с лёгкой издёвкой, пытающейся скрыть неуверенность: — А может, мне тоже дашь закурить? Или оставишь всю пачку себе? — Подожди! — Севен тут же обернулся к нему, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — А ты куришь? Эллиот посмотрел на него с таким видом, будто Севен только что спросил, а умеет ли он дышать. — Ты забыл? Как мы были вместе за пиццерией,курили , и ты мне полчаса рассказывал историю, которую можно было уложить в пять минут? — Эллиот аж приподнял бровь в изумлении. Севен на секунду замер, а потом неуверенно почесал затылок — жест получился почти виноватым. — О нет, нет… Просто я так давно тебя не видел курящим, что и подумал… ну, что ты бросил или типа того. — Возможно, это было бы не так уж плохо, — пожал плечами Эллиот, — но, увы, нет. Просто времени не было. То работа, то… — он чуть запнулся, покосившись на Севена, — то один придурок , который мне мозги выносит. Из-за которого я перестал выходить на перекуры. Эх . Да и дома у себя я редко — больше у отца. А там, сам понимаешь, не покуришь. Севен хмыкнул, но промолчал. — Ну как-то так, — закончил Эллиот и уже настойчивее добавил: — Так что, дашь покурить или нет? Севен выдохнул — не то с облегчением, не то с лёгкой усмешкой — и расплылся в неуверенной, но тёплой улыбке. Потом молча протянул Эллиоту сигарету и зажигалку. Пальцы Эллиота на секунду коснулись его пальцев. Коротко. Почти случайно. Но почему-то обоим стало чуть теплее. Так они докуривали уже в полной темноте. Севен — одну сигарету, потом вторую. Эллиот сидел рядом, тоже куря, и иногда касался его плечом, словно проверяя — не мераж ли перед ним ? Дыхание обоих выравнилось и в них не осталь ни тревог , ни страха . — Пошли внутрь, — сказал Севен через время, когда последний окурок погас, затушенный о край крыльца. — Замёрз, наверное. Я вот, например, да. — Я тоже немного, — соврал Эллиот, хотя на нём всё ещё висела тёплая куртка Севена. Просто ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Севен усмехнулся — будто прочитал его мысли, — встал и протянул руку. Эллиот взял её без колебаний. И когда они вошли обратно в тёплую, пахнущую деревом кухню, Эллиот поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. Но тут же они оба немного ошарашенно замерли, подняв взгляды, и увидели того, про кого уже успели забыть — Теламона. Он стоял в своей настоящей форме, скрестив руки на груди, и недовольно сверлил их взглядом. По всему было видно: он простоял здесь достаточно долго, пока ждал этих двоих «голубков», как он про себя уже окрестил их. Его челюсть была напряжена, бровь нервно дёргалась, а в глазах читалось что-то среднее между раздражением и усталостью. Севен и Эллиот переглянулись — оба чувствовали себя нашкодившими школьниками, которых поймали на месте преступления. Теламон недовольно выдохнул, шумно и тяжело, и наконец проговорил: — Чёрт, ну и почему вы так долго? Он устало потёр переносицу, словно пытаясь сдержать поток праведного негодования. Уже открыл рот, чтобы начать их отчитывать — наверняка приготовил какую-нибудь язвительную тираду о безответственности, прогулках по ночам и молодёжи, которая не ценит чужое время, — но усталость после работы всё же дала о себе знать. Плечи его поникли, голос сел, и он лишь недовольно махнул рукой. — Ай, ладно, — буркнул он. — Я пошёл. И чтобы вы оба мне завтра отчитались о том, что у вас всё хорошо. Ясно? Он бросил на них последний тяжёлый взгляд — в котором, впрочем, сквозило что-то почти отеческое, — и через мгновение испарился. Просто растворился в вечернем воздухе, оставив после себя только лёгкий холодок чужой магии и… пакет. Эллиот перевёл взгляд на пол и замер. Там стоял пакет с продуктами. И рядом с ним — шесть банок пива? Глаза Эллиота тут же округлились от удивления. Он даже рот приоткрыл, не в силах поверить. Он обернулся к Севену — и увидел его довольное, чуть виноватое лицо, на котором читалось: «Ну да, это я». — Это… — начал было Эллиот. — Ага, — усмехнулся Севен, не давая ему договорить. — Помнишь, я говорил, что кое о чём попросил Теламона? Эллиот снова посмотрел на банки. Шесть штук. Целых шесть. — Ты серьёзно? — в его голосе смешались изумление и восхищение. — Ты попросил его притащить нам пива? — А что? — Севен пожал плечами, но в уголках его губ уже играла откровенная улыбка. — Заслужили, мне кажется. Эллиот не нашёлся, что ответить. Он просто опустился на пол рядом с пакетом, взял одну холодную банку в руки, провёл пальцами по мокрой от конденсата жести — и вдруг рассмеялся. Тихо, устало, но искренне. — Чёрт ! Какой же ты придурок . — сказал он, поднимая на Севена сияющие глаза.— В нашей то ситуации и пива ? — Знаю, — легко согласился тот, опускаясь рядом. — Но , как говорится , "чем чёрт не шутит" . Имеем право отдохнуть нормально один вечерок , после всего , что с нами случилось . Ночь только начиналась. А у них было шесть банок пива, целый пакет еды и — впервые за долгое время — чувство, что всё будет хорошо.