Алым по белому

Вот уже и 20 часть. Даже не верится, что я столько написал. Хе-хе. Ладно. Сорян, что она меньше чем прошлые, как смог так и написал. Всем хорошего прочтения.

***

Пиво, еда и свободный вечер. Это — и только это — было у этих двоих, и их это полностью устраивало. После всех тревог, бессонных ночей и кухонного кошмара тишина и холодные банки в руках казались настоящей роскошью. Эллиот стоял перед столом, задумчиво разглядывая пиво, которое они уже успели переложить на столешницу. Остатки конденсата маняще стекали по алюминиевым бокам, и от этого желание поскорее попробовать «напиток богов», как про него иногда говорили, росло с каждой секундой. Эллиот даже облизнул губы, представляя, как холодная горечь приятно обожжёт горло. Но где-то в глубине сознания, словно ржавый гвоздь в половице, всё же ворочалось смутное, липкое терзание. Кое-что из того, что он помнил слишком хорошо, не давало ему просто взять и решиться — хотя… да и чёрт с этим. Тьфу ты, в конце концов, с кем не бывает? Отмахнувшись от внутреннего голоса, будто от надоедливой мухи, он твёрдо решил, что всё идёт как надо. И, уже не раздумывая, потянулся к ближайшей банке, предвкушая, как та послушно и тихо зашипит, открываясь… Но тут же его остановили. — Так, подожди, — раздался голос Севена, и тёплая ладонь легла ему на плечо. — Давай мы сначала разложим продукты и проведём нашу не такую уж любимую «процедуру». Ну… чтобы на нас Теламон потом не бурчал, а? Эллиот замер. Его пальцы всё ещё касались холодной банки, но внутри что-то неприятно кольнуло. Мысль об этой «процедуре» ударила под дых внезапно и больно. Слова Севена, конечно, звучали логично. Даже слишком логично. Эллиот тяжело вздохнул, медленно убрал руку от пива и перевёл взгляд на перевязанное запястье Севена. Его собственные пальцы дрогнули, но он всё же осторожно взял чужую руку в свои — бережно, почти благоговейно, словно боялся сделать больно одним прикосновением. — Ты уверен? — спросил он тихо, и в его голосе отчётливо слышалась тревога. — Просто… я думаю, это не очень хорошая идея. Он аккуратно провёл пальцами по неровным слоям бинта — той самой перевязке, которую сам же и сделал несколько часов назад. Под пальцами чувствовалось лёгкое тепло, но он знал, что под марлей скрывается ещё не зажившая рана. — Особенно после того, как я тогда тебя ранил, — добавил он, и в голосе проскользнула вина. Севен на секунду замер, а потом мягко, но настойчиво сжал его пальцы в ответ. — Во-первых, не ты, а это была случайность, — твёрдо сказал он, заглядывая Эллиоту в глаза. — Да и я сам виноват — не надо было так резко дёргаться. А во-вторых… — тут его лицо чуть расслабилось, и на губах заиграла едва заметная усмешка, — я же не пират. У меня есть и вторая рука. Он слегка шевельнул здоровой левой ладонью, словно демонстрируя её в полной сохранности. Шутка вышла немного неуклюжей, но искренней — и Эллиот невольно выдохнул чуть свободнее. Севен видел его волнение. Понимал его. Но они оба знали: это нужно сделать. Без этого обращение Эллиота затянется, а чем дольше тянется этот процесс — тем больше рисков для них обоих. — Всё будет нормально, — уже мягче добавил Севен. — Правда. Не волнуйся ты так. — Ладно, — выдохнул Эллиот, наконец поднимая на него взгляд. Тревога никуда не исчезла — она застыла в глубине зрачков, но к ней примешивалась решимость. Его руки всё ещё лежали на раненой руке Севена, пальцы чуть дрожали, плечи опустились — будто он принимал что-то неизбежное. — Но… только если станет плохо или что-то подобное — говори сразу. Хорошо? — Хорошо-хорошо, — мягко усмехнулся Севен. — Не волнуйся. Я тебе сразу скажу. Они стояли так ещё секунду — лицом к лицу, чуть ближе, чем обычно. Пахло пивом, осенним вечером за окном и чем-то ещё — тем самым, чему они оба пока не решались дать имя. А потом Севен первым отстранился, легонько похлопал Эллиота по плечу и кивнул в сторону пакетов: — Давай сначала продукты. Потом — кровь. А уж потом — пиво. Идёт? Эллиот кивнул. Взял себя в руки, убрал дрожь из пальцев и потянулся к пакетам. В конце концов, вечер только начинался. Через пару мгновений они уже разложили все продукты по холодильнику и полкам. Оба даже удивились щедрости Теламона — тот закупился намного больше, чем было написано в списке. Пакеты ломились от еды: какие-то незнакомые соусы, свежая зелень, пара упаковок печенья и даже шоколад, о котором никто не просил. Севен от этого начал ломать голову: где взять деньги, чтобы отдать Теламону за всё это? Мысли о финансах неприятно заскреблись где-то под рёбрами, но он мотнул головой, прогоняя их прочь. Лучше оставить это на потом. Сейчас не до того. Он догрузил последнее в холодильник и захлопнул дверцу. С продуктами было покончено. Пиво перекочевало в зал — по общему молчаливому решению — и они уселись поудобнее, готовясь к самому нелюбимому. Воздух в комнате будто стал плотнее, тяжелее. Севен уже по привычке вытянул руку — только теперь левую, — терпеливо ожидая Эллиота. Тот не стал препираться или возмущаться. Он понимал: спорить с необходимостью нельзя, а затягивать — только хуже для них обоих. Он хотел покончить с этим. И поскорее. И вот его руки — почти машинально, по привычке, пугающей своей лёгкостью — ложатся на чужое запястье. Пальцы находят удобное положение. Секунда замешательства. Глубокий вдох. Клыки входят в кожу. Алая жидкость течёт быстро — Эллиот чувствует её вкус, но старается не думать об этом. Сейчас важно другое. Он не пьёт жадно, как в прошлые разы, а словно контролирует каждое движение, каждый глоток. Глаза его неотрывно смотрят на Севена — он мониторит каждое изменение в его лице, ловит малейшие признаки дискомфорта. Да, он знает: вряд ли та безумная вспышка голода повторится снова. Севен уже выпил кровь из донорского пакета, и ему стало куда легче. Ситуация под контролем. Но мысль о том, что он может снова навредить, била прямо под дых, не давая ни минуты покоя. Она висела тяжёлым грузом, сжимала горло, заставляла сердце биться чаще. Взгляд Эллиота был прикован к Севену. Его алые глаза — яркие, неестественно светящиеся в полумраке комнаты — пристально впивались в лицо парня, словно пытались пробраться в самые потаённые уголки чужой души. От этого по спине Севена пробежали мурашки. Всё же это выглядело… жутковато. Не страшно. Не опасно. Но какая-то древняя, животная часть его существа реагировала на этот взгляд — взгляд того, кто питается его кровью, и при этом почему-то волнуется больше, чем он сам. Севен постарался не дёргаться. Сидел неподвижно, смотрел куда-то в сторону, считал про себя секунды. Тишину нарушало только тихое, почти неслышное дыхание Эллиота. Когда всё кончилось, Эллиот быстро отпрянул — резче, чем планировал, словно его ударило током. Тыльной стороной ладони он стёр излишки с губ, с подбородка, чувствуя, как металлический привкус расползается по языку. Он поморщился. Теперь единственное, чего ему хотелось — запить этот чёртов вкус крови пивом. Смыть его. Заглушить. Хотя бы на время забыть, что это вообще было. Он потянулся к банке не глядя — пальцы сами нащупали холодную жесть. Крышка со щелчком открылась, из горлышка повалил лёгкий парок. Севен наблюдал за ним исподлобья, слегка улыбнувшись краешком губ. — Ну что, начнём? — тихо спросил он. Эллиот сделал большой глоток, поморщился — пиво показалось горьким и чужим после крови, — но всё же ответил: — Начнём. И они одновременно выдохнули, позволяя напряжению наконец-то отпустить их на свободу. И вот через полчаса пива почти не осталось. Эллиот выпил три банки, а Севен допивал свою последнюю. Доставщик чуть покачивался, и было видно: алкоголь подействовал на него куда сильнее, чем должен был. Его веки отяжелели, движения стали плавными, чуть замедленными, а на губах застыла какая-то отстранённая, блаженная улыбка. Севен же что-то рассказывал себе под нос — по привычке, даже не думая о том, что его слушают. Он болтал о какой-то старой истории про работу, про Теламона, про то, как однажды они с Ноли чуть не спалили кухню, — но слова лились сами собой, без цели, просто чтобы заполнить тишину. Конечно, он заметил, что Эллиота немного «развезло», но он и не подозревал — насколько. А в это время в голове у Эллиота, покачивающегося в такт своим мыслям, родилась странная идея. Нелепая, неожиданная и почему-то казавшаяся ему гениальной. И он решил её реализовать. Севен сидел на диване в позе лотоса, прикрыв глаза, и расслабленно тянул пиво. И вдруг в одно мгновение на его ноге оказалась чужая голова. Тяжёлая, тёплая, с длинными волосами, которые рассыпались по его коленям. Эллиот устроился так, будто так и было задумано, и с абсолютно счастливой, чуть придурковатой улыбкой уставился на Севена снизу вверх. В его алых глазах плясали весёлые искорки — и ни капли смущения или стыда. Севен замер. Банка с пивом застыла на полпути ко рту. Он медленно опустил её, перевёл взгляд на наглую голову у себя на коленях, потом на довольную физиономию — и выдал: — Ты ахренел? Вопрос прозвучал на удивление резонно. — Эх, — добавил он с тяжёлым вздохом, покачав головой. — Мог бы напомнить или предупредить, что у тебя переносимость алкоголя хреновая. Он начал причитать — скорее для себя, чем для Эллиота, — потому что до него наконец дошло, в чём тут дело. Как он сразу не понял? Организм Эллиота сейчас и так работает на пределе из-за обращения: гормоны скачут, метаболизм перестроен, печень вообще неизвестно в каком режиме функционирует. Да и сам он смутно помнил, а вернее, вспомнил только сейчас, что при каком-то их старом разговоре Эллиот упоминал, что очень плохо переносит алкоголь. И тут на него сваливается пиво. Три банки. За полчаса. — Чёрт, надо было про это подумать, — бормотал Севен себе под нос, пытаясь при этом аккуратно отодвинуть чужую голову. — Эх! И что мне с тобой пьяным в стельку делать? Я-то думал, просто посидим и всё. Эллиот же не сопротивлялся. Он просто лежал и слушал, глупо улыбаясь и смотря на Севена взглядом, в котором читалось что-то очень похожее на обожание. Его пальцы лениво теребили край пледа, дыхание было ровным и спокойным — таким, каким оно бывало только тогда, когда он лежал с Севеном в обнимку, чувствуя, что он в безопасности. — Ты такой тёплый, — вдруг сказал он совершенно серьёзно. — Как грелка. Только лучше. Хе-хе! Севен замер, открыл рот, закрыл — и понял, что ему абсолютно нечем ответить на этот поток пьяной нежности. Он растерянно заморгал, чувствуя, как к щекам приливает жар. Спасибо полумраку комнаты — хоть не видно, как он покраснел. — Ладно, — выдохнул он наконец, сдаваясь. — Лежи уже. Но если блеванешь на мои штаны — я тебя собственными руками убью. Воскрешу. И снова убью. Эллиот только довольно промычал и уткнулся носом в колено Севена, явно не собираясь никуда уходить. Он даже потёрся щекой о ткань, как огромный довольный кот, и прикрыл глаза. Севен обречённо откинул голову назад, уставился в потолок и тихо спросил себя, как ему вообще живётся с таким счастьем. В комнате было тихо. Только редкое гудение труб да ровное дыхание двух людей, которые наконец-то перестали притворяться. Эллиот лежал на коленях у Севена, уткнувшись носом в мягкую ткань его домашних штанов, и, казалось, был готов вот-вот провалиться в сон. Но в какой-то момент он пошевелился, приподнял голову и снова поднял взгляд на Севена — прямой, открытый, без привычной тени тревоги. Его алые глаза в полумраке комнаты казались двумя тлеющими угольками, в которых отражался мягкий свет от кухонной лампы, пробивающийся через дверной проём. — Знаешь, Севен… — сказал он тихо, но очень ясно. Голос звучал мягко, почти невесомо, но при этом в нём чувствовалась какая-то давно накопленная серьёзность. Словно эти слова он прокручивал в голове уже много раз за последнее время, но никак не решался высказать их вслух. — Я… Я так рад, что встретил тебя. Севен замер. Банка с остатками пива опять застыла в его руке на полпути к губам. Он даже дышать перестал на секунду — не потому, что слова были обидными или странными, а потому, что они были… слишком искренними. Слишком правильными для пьяного вечера, когда один из них едва держится на плаву после трёх банок. — Чего? — выдохнул Севен, и голос его чуть дрогнул. Эллиот не отвёл взгляд. Наоборот — он посмотрел ещё пристальнее, словно хотел, чтобы Севен увидел в его глазах всю ту правду, которую словами не передать. — Нет, правда. Я очень рад, — продолжил он, чуть помедлив, будто собираясь с мыслями. — Знаешь, я раньше думал, что это было худшим моментом в моей жизни… не считая гибели матери. Ведь ты вечно меня доставал, мешал, отвлекал от работы. Я злился. Бесился. Думал, что ты — моё личное проклятие. Он на секунду замолчал, и по его лицу скользнула тень воспоминаний. А потом уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти грустной улыбке. — Но сейчас… — голос стал тише, но не менее уверенным. — Сейчас я думаю, что это был лучший момент в моей жизни. Лучшая встреча за всю мою жизнь. Севен сидел не шевелясь. Его сердце колотилось где-то в горле. Он хотел сказать что-то — съязвить, отшутиться, спрятать этот внезапный комок, подступивший к горлу, — но слова застревали. Эллиот тем временем снова задумался. Его взгляд стал рассеянным, брови чуть сошлись к переносице, будто он пытался поймать какую-то ускользающую мысль. А потом он заговорил снова — ещё тише, почти шёпотом: — Севен… Я… Он не договорил. — Да заткнись ты, придурок! — выпалил Севен резко, даже слишком. Его рука метнулась к лицу Эллиота — не грубо, но настойчиво, заставляя того отвернуться. Ладонь легла на щёку, пальцы коснулись края губ, и Севен почувствовал, как горяча кожа Эллиота от алкоголя. — Ты, блять, пьян! Хватит нести эту чушь! Но даже когда он говорил это, его голос дрожал. А лицо — он чувствовал это кожей — залилось краской. Стыд? Смущение? Или что-то ещё, чему он боялся дать имя? Банка в его левой руке жалобно хрустнула — пальцы непроизвольно сжались слишком сильно. Эллиот не сопротивлялся. Он просто замер, глядя куда-то в сторону, и терпеливо ждал. И тогда Севен вдруг выдохнул — шумно, с каким-то отчаянием, — и его плечи поникли. — Хотя знаешь… — проговорил он уже совсем тихо, почти себе под нос. — Я думаю… Он хотел сказать что-то важное. То, что тоже копилось внутри долгие дни, недели, может быть, месяцы. Слова уже крутились на языке — горячие, неловкие, пугающие. Но тут он услышал звук. Ровное, тихое, едва уловимое посапывание. Эллиот уснул. Прямо так — с головой, повёрнутой набок, с лицом, прижатым к ладони Севена. Его губы чуть приоткрылись, ресницы вздрагивали во сне, а дыхание стало глубоким и спокойным — таким, каким Севен слышал его лишь тогда, когда их объединял общий сон. Никакой тревоги. Никаких кошмаров. Только абсолютная, беззащитная тишина. Севен застыл на несколько секунд, глядя на него. Потом осторожно убрал руку — очень медленно, чтобы не разбудить, — и провёл ею по своим волосам, тяжело вздыхая. — Я… Я тоже очень рад, что встретил тебя тогда… — прошептал он едва слышно, глядя в потолок. Губы его дрогнули в кривой, виноватой улыбке. — Наверное, только благодаря тебе я ещё полностью не ушёл в одиночество… Спасибо. Он посидел ещё немного, не решаясь двигаться, а потом очень аккуратно, стараясь не потревожить спящего, поправил плед — тот самый, который всё это время ненавязчиво намекал им о своём существовании. Укрыл Эллиота до самых плеч, подоткнул края, чтобы не сползли. Пустые банки он сгрёб с дивана на пол — ворох алюминия негромко звякнул, но Эллиот даже не шелохнулся. Спать в такой позе было неудобно. Но будить его — выше сил Севена. Вместо этого он сам аккуратно сполз пониже, привалился спиной к мягкому подлокотнику, подложил под голову одну из подушек — и закрыл глаза. В комнате стояла тишина. Тёплая, чуть горьковатая, пропитанная запахом пива и осени. Где-то за окном шумел ветер, перебирая голые ветки старого дерева. Севен не сразу уснул. Он долго лежал с открытыми глазами, слушая ровное дыхание рядом, и думал о том, что, возможно, сегодня ночью Эллиоту не приснится ничего страшного. А если и приснится — он будет рядом, чтобы разбудить. Потому что теперь они оба знали: одиночество кончилось. И вот настало серое утро. На часах было где-то около семи. Первым от головной боли и затёкшей шеи проснулся Эллиот. Он недовольно повернул головой, пытаясь как-то сделать подушку помягче, но в мгновение понял — под его головой не подушка. От осознания он протянул руку и начал щупать то, что находилось под ним. Это было что-то тёплое. Очень тёплое. Даже живое. Эллиот начал осторожно приоткрывать слипшиеся веки — и тут же зажмурился от света. Да, его было не много, но для того, кто только что проснулся после, скажем так, мини-пьянки, даже тусклое утро за окном казалось прожектором. Он проморгался, потер лицо ладонью — и когда пелена перед глазами наконец рассеялась, начал осматриваться, пытаясь понять хоть что-то. И тут он заметил, что лежит головой на ногах Севена. Тот же свалился на бок и уткнулся лицом в ближайшую подушку, растерянно раскинув руки. Один из его локтей почти касался пола, а вторая рука… Вторая рука лежала поверх пледа, которым был укрыт сам Эллиот — по плечи, аккуратно, будто Севен специально подоткнул края, чтобы не сползли. Эллиот, наконец сообразив, что происходит, начал осторожно подниматься на локтях. Тут же его пронзила резкая боль в затекшей шее, и он скривился, но всё же сел ровно. На секунду прижал ладони к вискам — голова раскалывалась, во рту было сухо, а вкус вчерашнего пива и крови всё ещё ощущался где-то на языке. Сквозь пульсацию в висках он поднял взгляд на Севена. Тот безмятежно спал, чуть приоткрыв рот, и дыхание его было ровным, глубоким. В сером утреннем свете лицо выглядело непривычно мягким, почти уязвимым. Эллиот застыл на пару минут, просто глядя на него, — и не заметил, как его собственное лицо расслабилось. А потом воспоминания вчерашнего вечера начали настигать его одно за другим. Теламон с переполненными пакетами. Кровь. Пиво. Три банки. А после… После он помнил только отрывки: как Севен что-то бормотал про переносимость алкоголя, как он сам, кажется, жаловался на что-то, а потом… потом что-то невнятно бормотал. Но что именно? Какие слова? Эллиот напряг память, но вместо чётких фраз — только обрывки тепла, чужого голоса и ощущение, что он говорил слишком много. Слишком откровенно. От этого осознания по телу прошлась горячая волна стыда. Она поднялась от груди к лицу, и Эллиот почувствовал, как щёки начинают гореть. «А что он говорил? Не наговорил ли лишнего? А вдруг он сказал слишком много или откровенно?» Эти вопросы бешено заметались в голове, вгоняя его в краску всё глубже. Чёрт, ему и правда не стоило пить! Он же помнил, что у него плохая переносимость алкоголя, — и всё равно решился. Три банки за полчаса. Идиотизм. Он резко мотнул головой, пытаясь прогнать липкое чувство неловкости, и тут же пожалел об этом — шею прострелило новой вспышкой боли. — Чёрт! — вырвалось у него громче, чем планировалось. И в этот момент за спиной послышался шорох и тихая, чуть невнятная речь: — Бля… Не шуми ты так, блять… — промямлил Севен, который кое-как, через силу, открыл глаза. Он щурился, морщился и выглядел так, будто его только что переехал грузовик. — Голова трещит… Ты чего орёшь с утра пораньше? Эллиот замер, не зная, куда деть взгляд. Ему вдруг захотелось провалиться сквозь землю — или хотя бы под плед обратно. — Извини, — выдавил он хрипло. — Шея… затекла. — Шея у него, — буркнул Севен, с трудом садясь и потирая лицо ладонями. Он выглядел помятым, сонным и немного злым — но отчего-то это показалось Эллиоту почти родным. — Ты, блин, на моих ногах всю ночь проспал. У меня они уже не чувствуются. Ай! Сука ещё и спина в этой позе вся затекла. Эллиот виновато уставился в пол. — Прости… — Да ладно, — Севен зевнул, потянулся и вдруг замер, бросив на Эллиота короткий, быстрый взгляд. — Ты хоть помнишь что-нибудь со вчерашнего? Вопрос повис в воздухе. Эллиот почувствовал, как стыд снова поднимается к горлу. — Не очень, — честно ответил он, стараясь говорить спокойно. — Отрывками. А что? Я… я что-то не то сказал? Севен несколько секунд молча смотрел на него — и вдруг усмехнулся, но как-то странно, с лёгкой горечью. — Да нет, — ответил он, отводя глаза. — Ничего такого. Нёс какую-то чушь про грелку и про то, какой я тёплый. А потом вырубился. Эллиот выдохнул — с облегчением, но где-то в глубине души остался маленький, колючий комок. Что-то подсказывало ему, что Севен сказал не всё. Но спрашивать снова он не решился. В комнате повисла тишина. Только ветер за окном да редкие утренние звуки города. Пахло пивом, пледом и чем-то ещё — тёплым, домашним, тем, чему вчера вечером они оба наконец-то позволили быть. Севен первым нарушил молчание: — И ты блять мог бы меня предупредить, что хуёво переносишь алкоголь, придурок — тут же начал причетать Севен, смотря на Эллиота очень недовольно. — Знаю, знаю! Хотя я тебе когда то про это говорил — тут же попытался контраргументировать Эллиот, но вышло плохо. —Когда блять! Пару месяцев назад, когда ты это так в невзначай вкинул?! — тут же очень недовольно крикнул Севен, приподнимая одну бровь. После уже выдахнув и успаковшись, он проговорил: — Ладно… чай будешь? Или у тебя после вчерашнего только пиво из головы не выветрилось? Эллиот слабо улыбнулся: — Чай. Пожалуйста. — Тогда поднимай свою затёкшую шею вместе с задницей. — Севен с трудом встал с дивана, пошатнулся, схватился за спинку и добавил: — И пожалуйста, никогда больше не пей. Хорошо? — Хорошо, — тихо ответил Эллиот, чувствуя, как внутри медленно отпускает напряжение. И пока Севен копался на кухне, гремел чайником и тихо матерился на свою больную голову в перемешку со спиной, Эллиот сидел на диване, укутанный во всё тот же плед, и думал о том, что, возможно, вчера он сказал не такую уж и чушь. Просто не помнил этого. А может быть, даже и к лучшему. Через пару минут Эллиот всё же решился отправиться к Севену — тот уже приготовил чай и успел сжевать пару печенек, которые притащил Теламон. На столе дымились две кружки, рядом сиротливо хрустела надкусанная шоколадная печенька. Эллиот молча уселся на стул, осторожно взял свой чай в ладони и сделал маленький глоток. Горячая жидкость приятно обожгла горло, смывая остатки вчерашней горечи. Голова всё ещё ныла, но теперь это было почти терпимо. В первый момент он этого не заметил, но тут до него вдруг дошло. Севен запомнил, сколько ложек сахара ему класть. Две. Без горки. Именно так, как он любил. От этой мысли Эллиота накрыло тёплой, почти неуклюжей нежностью. Он сам не заметил, как расплылся в глупой, счастливой улыбке, уставившись в кружку. Где-то на задворках сознания шевельнулось вчерашнее смутное воспоминание — как он нёс какую-то чушь про «тёплого Севена»… Может, не такая уж это и чушь была? Чтобы скрыть внезапный румянец, он сделал ещё глоток, побольше. Отпив половину, аккуратно встал и направился к холодильнику. Всё же на одном чае и печенье сыт не будешь, да и Теламон накупил столько всего, что даже не грех что-нибудь приготовить. В конце концов, организм после вчерашнего требовал нормальной еды. В тот же момент сзади бесшумно подошёл Севен, положил локоть ему на плечо и заглянул в холодильник поверх головы Эллиота. От него пахло чаем и всё тем же утренним сном — тёплым, чуть взлохмаченным. — Ну так, что готовить будем? — спросил он, не убирая локтя. Эллиот на секунду замер, чувствуя непривычную тяжесть чужой руки на своём плече, но не сбросил. Даже почему-то не захотел. — Не знаю, а что бы ты хотел? — ответил он вопросом на вопрос, продолжая изучать полки. — Да мне как-то без разницы, — хмыкнул Севен. — Я съем всё, что ты сварганишь. Даже если это будет гречка с кетчупом. — Ну тогда давай… О, придумал! — Эллиот оживился, доставая яйца, сыр, колбасу и тонкий лаваш, который нахера то Теламон тоже купил. — Приготовлю ленивую пиццу. Быстро и сытно. — Звучит как план, — кивнул Севен и наконец убрал руку, но остался стоять рядом, наблюдая. — Помочь? — Нарежь колбасу, — бросил Эллиот, уже доставая сковородку. — Только кубиками по три сантиметра. — Хорошо, хорошо. Будет сделано, — ответил с усмешкой Севен и послушно взял в руки. Эллиот включил плиту, бросил на сковородку кусочек масла и принялся взбивать яйца в миске. На кухне запахло жареным, домашним, почти уютным. Где-то за окном продолжалось серое утро, но внутри, между ними двоими, словно зажгли маленькую тёплую лампу. Севен молча резал колбасу, иногда поглядывая на Эллиота. Тот, казалось, полностью ушёл в процесс готовки — сосредоточенный, слегка нахмурившийся, но при этом спокойный. Вчерашняя тревога ушла. Осталась только тишина, шум масла на сковороде и редкие команды: — Сыр потри. — Уже тру. — Не так мелко, ленивый. — А ты попробуй сам, гурман. Они переглянулись, и Эллиот не выдержал — улыбнулся. Севен усмехнулся в ответ, и оба вернулись к готовке, больше не говоря ни слова. Минут через двадцать всё было готово. Сковорода стояла на столе на подставке, окутывая их обоих прекрасным ароматом — расплавленный сыр, поджаренный ловаш, колбаса и травы. Запах был настолько густым и домашним, что у обоих непроизвольно потекли слюнки. Эллиот осторожно отрезал аккуратный кусочек ленивой пиццы, переложил его на тарелку и поставил перед Севеном. — Только смотри, ешь не так быстро, — предупредил он, чуть нахмурившись. — Она очень горячая. Севен сидел на единственном стуле — и вид у него был мрачнее тучи. Он скрестил руки на груди и исподлобья смотрел на Эллиота, который, чёрт возьми, стоял у стола и даже не думал садиться. — Я не понимаю, — процедил Севен. — Почему это ты стоишь, а я сижу? У нас один стул. По логике, мы должны меняться. — По моей логике, — спокойно ответил Эллиот, накладывая второй кусок уже себе в тарелку, — тот, кто готовил, имеет право командовать. А я командую, чтобы ты сидел. У тебя рука перевязана, между прочим. Да и кто у нас на спину жаловался? — Это левая! — возмутился Севен. — И я уже почти не чувствую боли. Да и спина почти прошла. — Вот когда совсем перестанешь чувствовать боль— тогда и поговорим. — Эллиот откусил от своего куска, стоя, и довольно прикрыл глаза. — А пока ешь и не ной. Севен недовольно буркнул что-то про тиранов на кухне, но спорить не стал. В конце концов, перед носом дымилась тарелка с горячей, румяной пиццей, и это перевешивало любые принципы. Он тут же схватил вилку, отломил кусочек, дунул для приличия один раз — и отправил в рот. — Ай, блять! — вскрикнул Севен, вытаращив глаза, и быстро схватил свой уже остывший чай, делая большой глоток. Эллиот, стоя напротив, только покачал головой и усмехнулся. — Ну я же говорил, блин. — Ты говорил «не быстро», а не «не горячо»! — аргументировал Севен, но уже более осторожно продолжил есть — дуя на каждый кусочек с почти театральной тщательностью. И вот, когда первый кусок наконец был благополучно пережёван и проглочен, Севен замер. Его лицо разгладилось, веки прикрылись, а по губам расползлась блаженная, совершенно идиотская (в самом хорошем смысле) улыбка. Севен откинулся на стенку, прижал руку к сердцу и выдохнул: — Это… Это шедевр. Эллиот, стоящий рядом с собственной тарелкой в руках (потому что стоячая еда — это судьба того, кто буз стула), едва сдерживал смех. — Неужели настолько вкусно? — Не то слово, — прошептал Севен, уже закидывая в рот второй кусок — и снова обжигаясь, но теперь хотя бы не вскрикивая, а только шумно выдыхая через нос. — Ты мог бы шеф-поваром работать. Серьёзно. Как тебя ещё не повысили до него? — Спасибо, я учту, — усмехнулся Эллиот. — А не шеф-повар я потому, что не хочу. Мне нравится и на кассе, и на доставке работать. Хотя и готовить я люблю. Короче, я хочу работать везде и понемногу. Он откусил от своего куска — уже остывшего, но всё равно вкусного. Сыр тянулся длинной жёлтой нитью, пахло уютом и чем-то таким… правильным. Севен задумчиво посмотрел на него, жуя, и кивнул: — Понимаю. Не любишь зацикливаться. — Он запил чаем и добавил уже тише: — Это… даже хорошо. Что ты такой. Эллиот сделал вид, что не расслышал, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они продолжали есть — один на стуле, второй стоя, облокотившись о стол. За окном всё так же серело, но на кухне горел свет, и два человека, которые мирно завтракают. Закончив трапезу, участь мыть посуду снова выпала на долю Севена. Тот, конечно, попытался было повозмущаться — начал что-то бормотать про «несправедливость» и «разделение труда», — но очень понятный и ясный пинок под зад вкупе с лёгким подзатыльником быстро объяснили ему ситуацию и оставили без аргументов. Пришлось подчиниться. Эллиот тем временем вышел из кухни в зал, с наслаждением вытянув затёкшие ноги. Севен, покончив с посудой, отправился следом — и Эллиот поначалу не обратил внимания, пока не заметил, что тот прихватил с собой тарелку с оставшимися кусочками ленивой пиццы. Это немного озадачило. — А зачем она тебе? — спросил Эллиот, кивнув на тарелку. — Щас увидишь, — загадочно проговорил Севен и направился к столу в углу комнаты. Эллиот пошёл за ним — и, оказавшись ближе, всё понял. Всё же не в первый раз он видел это существо. Маленькое нечто обитало в старой фетровой шляпе Севена. Учуяв знакомый аромат, существо зашевелилось: приоткрыло свои блестящие глазки-бусинки, нехотя приподнялось, перебирая крошечными цепкими лапками, и поползло к пицце. Через пару мгновений оно уже жадно набросилось на угощение, уплетая его с такой скоростью, что Эллиот невольно засмотрелся. И вот уже через минуту на тарелке остались лишь пара крошек да само существо, которое так объелось, что не могло пошевелиться. Оно лежало на боку, мелко подрагивая брюшком, и всем своим видом излучало глубочайшее удовольствие. Севен усмехнулся, аккуратно подхватил его на руки — существо даже не сопротивлялось, только довольно пискнуло — и перетащил обратно на шляпу. Оказавшись в своём тёплом лежбище, оно моментально прикрыло глазки и тут же уснуло с очень довольной мордочкой. — По моему ты его перекармливаешь, — заметил Эллиот, уже отходя к дивану. — Зато он счастлив, — пожал плечами Севен. Обернувшись, он заметил, что Эллиот уже успел усесться и теперь сидел с таким видом, будто чего-то ждал. Севен на секунду задумался, а потом проследовал за ним и сел рядом — не сразу сообразив, что от него требуется. Эллиот громко выдохнул — тем самым тяжёлым, «я-сейчас-скажу-что-то-важное» выдохом — и заговорил: — Руку давай. Севен сначала не поверил своим ушам. А потом на его лице расплылась усмешка — та самая, хитрая и чуть наглая, которую Эллиот обычно не выносил. — Ого, ничего себе! Ты сам уже предлагаешь? — протянул Севен с притворным изумлением. — Давай не пизди мне, — тут же огрызнулся Эллиот, но без настоящей злости, скорее по привычке. — Чем быстрее покончим, тем лучше. Не твои ли слова? Севен хмыкнул, признавая поражение. — Хотя… — Эллиот чуть замялся, опустив взгляд на перевязанное запястье. Голос его стал тише, осторожнее. — Для начала я могу руку посмотреть? Просто… вчера вечером я перевязывал как-то наспех. Надо убедиться, что всё нормально. Севен посмотрел на него — на этот внезапно проступивший страх в глазах, на то, как Эллиот нервно сцепил пальцы. И вдруг ответил очень мягко, без всяких подколов: — Да, конечно. Он осторожно вытянул левую руку — ту самую, которую Эллиот вчера ранил, когда Севен сорвался и дёрнул рукой от голода. Эллиот сделал глубокий вдох, словно готовился к прыжку в холодную воду, и начал аккуратно разматывать бинт. Севен терпеливо молчал, только иногда поспешно шипел, когда Эллиот нечаянно задевал какой-нибудь чувствительный участок. Но в целом рука уже почти не болела — скорее ныла, напоминая о себе глухим, неприятным гулом. Когда последний слой марли упал на колени Севена, Эллиот замер. Он ожидал увидеть свежую, ещё сочащуюся рану — такую же, как вчера, когда он в панике заматывал запястье, трясущимися руками пытаясь остановить кровь. Но вместо этого… — О… — выдохнул Эллиот, не веря своим глазам. Рана затянулась. Там, где ещё вчера сияли достаточно глубокие рваные борозды от его собственных клыков, теперь красовались аккуратные, подсохшие корочки тёмно-бордового цвета. Края слегка стянули кожу, но вокруг не было ни отёка, ни красноты — только бледный, здоровый рубец, который обещал через пару дней превратиться в едва заметный шрам. — Это… невероятно, — тихо сказал Эллиот, проводя подушечкой пальца вдоль края корочки — не касаясь, почти не дыша, словно боялся сломать. — Такое ощущение, что прошла неделя, а не одна ночь. — Я же говорил, — усмехнулся Севен, но голос его звучал мягче обычного. — Быстро заживает. У нас это в крови… ну, в прямом смысле. Эллиот не ответил. Он всё ещё смотрел на запястье, и лицо его было странным — смесью облегчения, вины и какого-то щемящего, почти благоговейного ужаса. Он сам это сделал. Он ранил. И вот — природа Севена (ну и его теперь) всё исправила. Но почему-то легче не стало. — Не смотри так, — сказал Севен, легко похлопав его по плечу здоровой рукой. — Живой. Не развалился. Значит всё хорошо. — Всё хорошо, — машинально повторил Эллиот, но в его голосе не было уверенности. Севен на это лишь выдохнул и потрепал Эллиота по волосам — тем самым, которые ещё были заплетены в сделанную им же причёску. Косичка немного растрепалась после ночи на диване, но всё ещё выглядела достаточно мило, и Эллиот почему-то ни разу не попытался её расплести. То ли просто забыл, то ли… не хотел. Этот простой жест — тёплая ладонь, перебирающая пряди, — помог Эллиоту немного собраться. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает, и уже более спокойно проговорил: — Ладно. Давай поскорее начнём и закончим с этим. И да, если… — Да-да. Если станет плохо — говори сразу, — тут же перебил его Севен, и в голосе его звучала мягкая, усталая усмешка. — Знаю я. Не волнуйся, всё будет хорошо. Нам осталось лишь пару раз это сделать. Он протянул Эллиоту правую руку — ту, что была целой, ну если не считать вчерашний укус. Жест получился спокойным, почти будничным, словно речь шла о чаепитии, а не о том, что сейчас в его вену вопьются чужие клыки. Эллиоту ничего не оставалось, кроме как начать делать то, к чему он уже почти привык. Он положил ладонь на запястье Севена, пальцы опять легли на привычные места. Клыки вошли быстро — почти безболезненно для Севена, потому что Эллиот научился контролировать каждое движение. Он пил ровно столько, сколько нужно, без жадности, внимательно следя за лицом парня напротив. Никакой паники. Только холодная необходимость и тихая, въевшаяся в кожу тревога. Когда всё кончилось, Эллиот отстранился — и тут же почувствовал, как глаза защипало. Сначала слабо, потом сильнее, словно в них попал мелкий песок или кто-то невидимый дунул в лицо горьким дымом. Челюсть в паре мест тоже начала ныть — там, где были его клыки. Это было не больно, но жутко неприятно, особенно после того, как он только что с таким трудом взял себя в руки. Он зажмурился и начал тереть глаза руками, пытаясь хоть как-то избавиться от этого дурацкого ощущения. Севен, который уже привык, что после «процедуры» Эллиот обычно молча отворачивается и какое-то время сидит, переваривая происходящее, — на этот раз заметил неладное. — Что-то случилось? — спросил он, наклоняясь ближе. — Да так… — пробормотал Эллиот, не открывая глаз. — Просто глаза почему-то стало пощипывать. И челюсть… как будто зубы ноют. Пройдёт, наверное. — Дай-ка я посмотрю, — сказал Севен и, не дожидаясь ответа, мягко развернул Эллиота к себе. Убрал его ладони от лица — сначала одну, потом другую, — придвинулся почти вплотную, так, что их колени соприкоснулись, и заглянул в глаза. И обомлел. Прямо на его глазах цвет радушки Эллиота менялся. Он не верил себе, моргнул, посмотрел ещё раз — но нет, не показалось. Алая радужка, та самая, что появилась после обращения, пугающая и чужая, медленно теряла насыщенность. Багровые искры гасли одна за другой, и из-под них, словно лёд из-под талого снега, проступала чистая, яркая синева — настоящий цвет Эллиота, тот самый, который Севен запомнил ещё с их первой встречи. Тот, в который он, сам того не замечая, вглядывался потом сотни раз. — Твои глаза… — прошептал Севен, не веря себе. Голос его дрогнул. — Они снова принимают свой настоящий цвет! Они снова становятся голубыми! Эллиот замер, пытаясь осознать услышанное. Он сам себя в зеркале ещё не видел, но по тону Севена понял — это не шутка. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — О, я так рад! — вырвалось у Севена спонтанно и так живо, будто это у него глаза снова стали нормальными: — Тебе намного больше идут голубые, чем алые. Честно. С голубыми ты выглядишь куда милее. Его руки сами собой прильнули к щекам Эллиота — тёплые ладони, чуть шершавые, невесомо легли на скулы, словно боялись, что чудо исчезнет, если отпустить. Эллиот же не отстранился. Он сидел, глядя в глаза Севену, чувствуя, как на него смотрят каким-то слишком мягким взглядом — отчего дух перехватило, а в груди разлилось что-то тёплое, тягучее, похожее на растопленный шоколад. А потом, не подумав, он выпалил: — Ты считаешь, что я милый с голубыми глазами? Вопрос повис в воздухе, круглый и нелепый, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. Севен застыл. Его лицо, ещё секунду назад сияющее от радости, сначала потеряло всякое выражение, а потом начало медленно, но верно заливаться краской — густой, пунцовой, которая поползла от шеи к щекам, к ушам, даже к кончику носа. — А…а я… — замялся Севен, сам понимая, как странно это прозвучало. Он быстро убрал руки от лица Эллиота, словно обжёгся, и отодвинулся на полкорпуса назад. — Я не это имел в виду! Ну, вернее, это, но не в этом смысле! И вообще, я просто рад, что это признак того, что ты скоро окончишь своё обращение! Что не так? Он говорил слишком быстро, слишком громко, жестикулируя левой рукой, и выглядел при этом таким растерянным и смущённым, что Эллиот не выдержал — усмехнулся. Тихо, уголками губ, но тепло. — Ладно, ладно, — сказал он, чувствуя, как его собственные щёки тоже начинают розоветь. — Я понял. Ты просто рад. Забудь. Севен издал неопределённый звук — что-то среднее между ворчанием и облегчённым выдохом — и отвернулся к окну, делая вид, что ему вдруг стало безумно интересно, что там происходит на серой утренней улице. Эллиот потрогал свои глаза — пощипывание почти прошло, осталось только лёгкое, едва заметное тепло. Челюсть тоже перестала ныть. В груди же, наоборот, что-то разгоралось — тихое, робкое, но настоящее. Он посмотрел на Севена. На его красные уши. На то, как он нервно барабанит пальцами по колену. И подумал: «Милый, значит…» Улыбнулся и ничего не сказал. Пусть пока они оставят этот так.