KING OF GREED || HAN JISUNG FF. (#3)КОРОЛЬ ЖАДНОСТИ || ФАНФИК О ХАНЕ ДЖИСОНЕ (#3)

Воздух в «The Velvet Underground» обычно пах разлитым соджу, застоявшимися амбициями и едва уловимым оттенком отчаяния. Сегодня в нем смешалось и то, и другое, и третье. А еще где-то у бара пахло новыми приторными духами, чей аромат неприятно сливался с привычной липкостью душной сеульской ночи. Шин Юна — или, скорее, «Лун», как гласила надтреснутая вывеска у входа в клуб, — этого почти не замечала. Когда она стояла на крошечной, обшарпанной сцене, ее мир сжимался до размеров резонаторного отверстия гитары и бешеного стука собственного сердца. В такие моменты больше ничего не имело значения. Все остальное казалось фоновым шумом. Неважным. Юне было двадцать три. В большинстве случаев она чувствовала себя на все сто три, если бы кто-то спросил. Или на тринадцать — в совсем плохие дни, когда холодильник решал производить только ледяную крошку вместо холода, или когда посреди песни лопалась струна, заставляя импровизировать на ходу. У жизни была привычка бить тебя, когда ты уже на земле, затем протягивать снисходительную руку помощи и резко отдергивать ее, как только ты к ней потянешься. Она знала об этом не понаслышке. Три года назад она была Шин Юной. Не «Лун», не каким-то анонимным призраком, перебирающим аккорды в забытом богом подвале. Тогда она была «будущей звездой» в Starlight Entertainment — девушкой с голосом, способным, по общему мнению, разбивать стекло, и мечтой, такой же блестящей и хрупкой, как новенький альбом. Так говорили все. Ее менеджер, учитель по вокалу, даже старшие айдолы, которые обычно просто игнорировали стажеров. Все они кивали, улыбались и шептались о ее «потенциале». Какая шутка. «Потенциал» был просто красивым словом для обозначения того, что она «еще недостаточно хороша, чтобы начать приносить прибыль». Затем случился «инцидент». Уф, даже от одного воспоминания желудок скручивало. Таблоиды, эти стервятники, устроили настоящий пир. «Позор Starlight: трейни разоблачает империю и сжигает за собой мосты». Этот заголовок преследовал ее. Она видела вещи. Вещи, которые не должен видеть ни один новичок с горящими глазами. Скрытые контракты, манипуляции с голосованием, айдолы, доведенные до точки невозврата, а затем выброшенные, как вчерашний мусор. Она слышала и шепот. Шепот о купленных шоу и замолкших голосах. И в порыве чистой, беспримесной, а возможно, и очень глупой праведной ярости она выложила всё. Она вошла прямо в кабинет генерального директора — напуганный, но непокорный маленький солдатик — и выложила все улики, которые собрала. Каждую сомнительную сделку, каждый случай принудительного молчания, каждую угрозу, брошенную шепотом. Она думала, что совершает благородный поступок. Она думала, что сможет что-то изменить. Ха. Ее наивность, как она теперь понимала, была настоящим шедевром комедии. Индустрия, проявив всё своё «обаяние», вознаградила её за храбрость тем, что с треском захлопнула перед её носом каждую дверь. В черном списке. Капут. Игра окончена. Финито. Она исчезла быстрее, чем группа-новичок после единственного провального камбэка. И вот она здесь. Не в сверкающем концертном зале с морем восторженных фанатов и лайтстиков. Нет. Она была в подвальном клубе, который нарушал, наверное, штук пять правил пожарной безопасности, а может и шесть, если считать подозрительную проводку рядом со сценой. Она играла для толпы, состоящей в основном из скучающих бизнесменов, пытающихся на пару часов сбежать от жен; горстки «утонченных натур», которые делали вид, что «открыли» её, громко рассуждая об «аутентичности» её звучания; и случайных туристов, которые забредали сюда в поисках K-Pop, а находили... что ж, находили Лун. И Лун в этот момент, скорее всего, звучала просто как чья-то ворчливая старшая сестра, пытающаяся спеть о своем бывшем. Ее квартира? Обувная коробка. Она иногда шутила, что та едва ли больше сцены, на которой она стоит, и это не было сильным преувеличением. Она ела лапшу быстрого приготовления чаще, чем готова была признать, — пожалуй, достаточно часто, чтобы претендовать на победу в каком-нибудь чемпионате по поеданию рамёна. И она писала музыку, свою настоящую музыку, под псевдонимом. Не просто «Лун» для сцены, а совсем другое имя для авторских прав — защитная оболочка от ядовитых щупалец лейблов, которые она когда-то разозлила. Они были похожи на мстительных призраков, которые всё еще бродили где-то рядом, готовые наброситься, если она когда-нибудь посмеет снова показать свое истинное лицо на публике. Слава? Не-а. Этот корабль уплыл, затонул и, вероятно, уже мутировал в какое-то глубоководное чудовище с биолюминесцентными глазами и пристрастием к выброшенным мечтам. У нее не было иллюзий. Всё закончилось. И она была с этим согласна. Почти. Месть? О, а вот это уже был совсем другой зверь. Зверь, который грыз ее — тихо, но настойчиво. Иногда это была тупая боль, иногда — резкая вспышка. Но он всегда был рядом, постоянно напоминая, почему она всё еще берет в руки свою потрёпанную акустическую гитару каждую ночь. Не ради аплодисментов и уж точно не ради жалких грошей. Ради того дня, когда она, возможно, сможет оглянуться назад и сказать, что она не просто выжила, а вернула своё. Вернула ту часть себя, которую они пытались растоптать. Это была мечта — тихая, тлеющая, опасная. Сегодня она играла одну из своих новых песен. Это был подчеркнуто меланхоличный трек под названием «Пепел и бриллианты». «Очень оригинально», — саркастически думала она каждый раз, когда записывала название в свой потрёпанный блокнот. Песня была о том, как потерять всё, но обрести странную, холодную силу среди руин. О том, что иногда самые красивые вещи рождаются из разрушения. Вполне в духе Лун. Или, как любил говорить ее единственный друг, вечно накачанный кофе бариста по имени Джихун: «Очень в стиле Ю-ны». Каламбуры у него были ужасные. Она терпела его только потому, что он варил чертовски хороший кофе и никогда не спрашивал о Starlight. Ее пальцы танцевали по грифу с привычной легкостью, скрывавшей внутреннюю сумятицу. Мышечная память. Она могла бы сыграть эту песню во сне — и, вероятно, иногда так и делала, судя по её странным снам, порожденным тревогой. Ее голос, обычно мягкий и неземной, когда она говорила, наполнялся сырой, почти отчаянной силой, когда она доходила до припева. «Они забрали золото, они забрали корону, но, дорогой, они не смогли забрать мой голос». Слова были простыми, прямыми. Декларация. Средний палец, выставленный всей системе. Конец первого куплета встретили редкие хлопки. Пьяный выкрик «Давай, Лун!» откуда-то из глубины зала, невнятный и радостный. Просто очередной вторник. Она кивнула и выдавила маленькую вежливую улыбку. Затем она закрыла глаза, позволяя музыке поглотить себя. Это был привычный побег. Короткий, прекрасный момент, когда горечь прошлого и грызущая неуверенность в будущем отступали. Они просто исчезали. На несколько драгоценных минут их заменяла чистая, неподдельная радость творчества. Только она, струны и мелодия. Мир снаружи мог хоть сгореть дотла — ей было плевать. Когда она снова открыла глаза, финальные ноты бриджа всё еще висели в задымленном воздухе, как обещание. Она обвела взглядом лица в тусклом свете. Теперь она делала это автоматически — привычка из прошлой жизни: вечный поиск дружелюбного лица, или насмешки критика, или скаута по талантам. Несколько завсегдатаев, кивающих в такт. Пару новых лиц, которые она смутно узнавала по другим андеграундным заведениям. И тут её взгляд зацепился. Он сидел в угловой кабинке. Окутанный тенью. Серьезно, освещение здесь было ужасным, но он почему-то выглядел еще больше похожим на призрака в дымке сигаретного дыма и дешевого алкоголя. Он смотрел на неё не так, как остальные — не со снисходительным одобрением, не с томной скукой и даже не с пьяной похотью, которой она навидалась вдоволь. Его взгляд был... другим. Напряженным. Выжидающим. Словно хищник оценивал добычу, но с почти пугающей неподвижностью. Никакой суеты, никакой дрожи в пальцах, просто... застывшее спокойствие. Она не могла толком разглядеть черты его лица в полумраке. Но она чувствовала тяжесть его взгляда. Будто невидимая рука коснулась её кожи, заставляя волоски на руках встать дыбом. По телу пробежали мурашки, несмотря на духоту в клубе. Он был хорошо одет. Слишком хорошо для «The Velvet Underground». Костюм индпошива, который наверняка стоил больше, чем все её сбережения. Ткань, которая буквально кричала: «Дорого». Слабый отблеск чего-то ценного на запястье — часы или, может быть, браслет. Трудно было разобрать. Он просто сидел там — тихий, неподвижный, и наблюдал за ней. Он не улыбался. Не кивал. Просто смотрел. Она закончила песню, последний аккорд повис в воздухе, как вздох. Раздались привычные жиденькие аплодисменты — вежливые, одобрительные. И всё равно его глаза были прикованы к ней. Ни улыбки, ни тени эмоций, только этот пугающе сфокусированный взгляд. Она слегка поклонилась, сердце забилось чуть быстрее обычного. Может, она просто выпила слишком много кофе. Или виновато то подозрительное буррито из обеда. Да, наверняка буррито. — Спасибо, что слушали, — пробормотала она. Голос звучал немного хрипло от напряжения, даже для такого маленького зала. Она быстро выдернула шнур из гитары, её движения были точными, отработанными. Она старалась не смотреть ему в глаза. Искренне старалась. Но этот взгляд был как магнит. Она чувствовала его физически. Он не пошевелился, лишь наблюдал за ней с пугающим спокойствием, пока она упаковывала инструменты. Это было жутко, честно говоря. Словно за тобой наблюдает очень умный и очень голодный кот. Такой, который точно знает, как заставить тебя нервничать, даже не шевельнув усом. Она закинула чехол с гитарой на плечо, готовая бежать в крошечную, тесную «гримерку» (читай: каморку для швабр с зеркалом и единственной мигающей люминесцентной лампой). Она не рискнула оглянуться еще раз. В этом не было нужды. Она чувствовала его. Этот тяжелый, молчаливый, расчетливый взгляд продолжал провожать её. Она не знала, кто он такой. И она еще не знала, насколько основательно он планирует разрушить её привычный мирок.