Часть 2
21 апреля 2026 г., 20:00
Хан Джисон в свои двадцать пять был тем, кого в приличном обществе называли «вундеркиндом».
Но элита сеульского подполья называла его иначе: «тот пугающе нежный парень, который может разрушить твою жизнь одним нажатием клавиши».
У него было такое лицо, знаете? Из тех, что бабушки любят щипать за щеки со словами: «Ой, какой милый мальчик!»
Его вечно юные, почти пухлые «беличьи щечки» буквально излучали невиновность.
А его улыбка? О, его улыбка была шедевром обмана. Широкая, искренняя на вид, с лучиками морщинок в уголках глаз — она заставляла вас мгновенно расслабиться.
Ложь. Каждая её деталь.
За этой улыбкой скрывался мозг, работающий со скоростью миллион миль в минуту, просчитывающий, препарирующий, ищущий каждую слабость, каждую уязвимость.
Он был генеральным директором «Наперстянки» (Foxglove) — звучит как название уютного цветочного магазина, верно? Прелестно.
На самом деле «Наперстянка» была самым мощным подпольным цифровым музыкальным синдикатом Кореи.
Представьте себе Spotify, но вместо прав на стриминг они торговали секретами, цифровым шантажом и тем сортом грязи на высшее общество, который мог разрушить карьеру быстрее, чем неудачное танцевальное движение.
Джисон построил эту империю с нуля, не имея ничего, кроме таланта к программированию, эйдетической памяти на данные и поистине пугающего понимания человеческой жадности.
Он был гениальным продюсером. Из тех, кто мог взять сырую вокальную дорожку и превратить её в хит, возглавляющий чарты.
Неуловимый автор песен? Да, он написал под псевдонимом больше хитов для известных айдолов, чем кто-либо знал; их имена красовались на альбомах, в то время как его имя оставалось шепотом в легендах.
Слухи о том, что он тех-хакер? Безусловно.
«Слухи» были лишь вежливым способом сказать: «он может получить доступ к чему угодно, где угодно и когда угодно, и вам лучше не переходить ему дорогу». Этот парень был цифровым призраком.
Он стал миллиардером к двайцати пяти. Осознайте это. Большинство людей в его возрасте всё ещё разбирались с долгами за обучение, а он владел половиной цифрового музыкального ландшафта, пусть и его теневой частью. Но всё равно, богатство было ошеломляющим.
И всё же «беличьи щечки» никуда не делись. Сладкая улыбка была его визитной карточкой, его самым мощным оружием.
Она заставляла людей терять бдительность.
Она заставляла их недооценивать его. И именно так ему и нравилось — думал он, откидываясь в своем роскошном кожаном кресле.
Шепот о нем следовал повсюду, как зловещее эхо. Говорили, что он может обанкротить лейбл за одну ночь. Сделать безымянного артиста вирусным быстрее, чем видео с котиком.
Захоронить скандал так глубоко, что он никогда не увидит свет. Всё зависело от того, что вы могли ему предложить.
Какова была цена? Потому что для Джисона она была у всего. И он не имел в виду деньги.
О нет. Деньги были лишь удобным инструментом. Он говорил о рычагах давления. Власти. Контроле.
Его девиз, по которому он жил и который иногда нашептывал себе при заключении особенно выгодной сделки, был прост, леденящ душу и абсолютно правдив: «У всего есть цена. Особенно у людей».
Этим утром первым делом после чашки вполне приемлемого авторского кофе — подарка от его всегда внимательного секретаря, Чанбина, который точно знал, как именно Джисон его любит (что было впечатляюще, учитывая придирчивость Джисона), — он открыл записи с камер видеонаблюдения клуба «The Velvet Underground».
Он не терял времени даром.
Время было валютой, и он не собирался тратить его на праздное любование личиком. Без обид для Луны, конечно. У неё действительно было красивое лицо. И замечательный голос.
— Чан-хён, — позвал Джисон. Его голос был ровным, лишенным обычной ранней утренней хрипоты. Он был настроен серьезно. — Зайди ко мне в кабинет. У нас новый проект.
Бан Чан, его операционный директор, вошел мгновением позже. Выглядел он так, будто не спал уже несколько часов, что, скорее всего, было правдой.
Чан был «твердой рукой», стратегическим умом, стоящим за повседневными операциями «Наперстянки».
Он был старше Джисона, настоящий «хён», и единственный человек, который мог время от времени отговорить Джисона от его более... диких идей.
— Проект? — спросил Чан, уже доставая планшет. — Что-то с аукциона прошлой ночью?
— Лучше, — сказал Джисон, и медленная, акулья улыбка расплылась по его лицу. Именно от этой улыбки у Чана, несмотря на годы знакомства с Джисоном, по спине пробежал легкий холодок. — Кое-что органическое. Кое-что... найденное.
Он повернул монитор к Чану, показывая зернистые кадры с Луной на сцене. Чан наблюдал мгновение, склонив голову. — Интересно. Инди-талант?
— На самом деле, талант из черного списка, — поправил Джисон, постукивая пальцем по экрану и останавливая видео прямо на лице Луны. — Шин Юна. Бывшая стажерка «Starlight Entertainment». Подняла нехилый шум три года назад. Исчезла с радаров. И снова всплыла как «Луна» — и где бы ты думал? — в «The Velvet Underground».
Он усмехнулся. — Вот уж точно, падение с небес на землю.
Чан поднял бровь. — Шин Юна? О ней много шумели. Храбрая, глупая девчонка — смотря с какой стороны посмотреть. Ты хочешь её?
— Хочу её голос, — поправил Джисон, хотя блеск в его глазах говорил о другом. — И всё, что к нему прилагается. Её гнев. Её отчаяние. Её огонь. Это... притягивает. Это нечто первобытное. Необузданное. И я думаю, это звучало бы совершенно изысканно под руководством «Наперстянки»».
Он наклонился вперед, его голос упал почти до шепота. — Я слушал, как она пела «Ashes & Diamonds» прошлым вечером. Это было хорошо. Больше чем хорошо. Это было... её. И я хочу сделать это своим.
Чан просто вздохнул. Он знал этот тон. Это был тон в стиле «Джисон одержим, и ничто его не остановит». — Ладно. Что тебе нужно? Её полный цифровой след? Финансы? Её самые глубокие, темные секреты со времен детского сада?
— Всё вышеперечисленное, — сказал Джисон, небрежно махнув рукой. — Но большая часть у меня уже есть. Моя команда... эффективна. — Он ухмыльнулся. — Мне нужна прямая связь. Никаких посредников. Я хочу встретиться с ней. Желательно сегодня.
— Сегодня? — переспросил Чан, уже яростно печатая в планшете. — Джисон, она активно избегает внимания уже три года. У неё, вероятно, включены все настройки приватности, известные человечеству. Потребуется некоторая деликатность.
— Деликатность — это твоя специализация, хён, — сказал Джисон, вставая и направляясь к панорамному окну, из которого открывался вид на раскинувшийся Сеул.
— И кроме того, это не займет много времени. Я уже знаю, где она живет. Это просто вопрос времени. — Он сделал паузу. — И правильного знакомства. Позвони Чанбину насчет адреса. Пусть подготовит машину.
Чан только покачал головой с оттенком раздражения и неохотного восхищения. — Конечно, ты знаешь, где она живет. Кто бы сомневался.
Тем временем у Юны утро было куда менее захватывающим. Будильник, поистине ужасная мелодия из старого мультфильма, вырвал её из сна в 7 утра.
Она застонала, вслепую отмахиваясь от него. — Еще пять минуточек, — пробормотала она в пустоту квартиры. Её кот, облезлый найденыш по кличке Тунец (потому что он обожал тунца, очевидно), сидел у неё на груди и громко мурлыкал, явно не одобряя её режим сна.
— Ладно, ладно, — проворчала она, спихивая кота. — Ты победил, пушистый повелитель.
Её день состоял из привычной рутины: растворимый кофе, половина черствой булки, а затем «восхитительное» путешествие к месту подработки — в небольшой независимый магазин пластинок. Она обожала винил, запах старых пластинок, историю, скрытую в их дорожках.
Было по-своему иронично работать там, где превозносят музыку, в то время как её собственная музыкальная карьера была фактически похоронена. Но это оплачивало счета — едва-едва — и позволяло ей находиться рядом с единственной вещью, которая всё ещё заставляла её чувствовать себя живой.
— Доброе утро, Юна! — чирикнул её коллега, вечно жизнерадостный парень по имени Минджун, когда она вошла, всё еще полусонная. — Уже насыщенный день. Привезли новую партию редкого джаз-фьюжна из Японии.
— Моё любимое, — пробормотала Юна, выдавливая улыбку. Редкий джаз-фьюжн, пожалуй, был саундтреком к её нынешней жизни. Непонятный и смутно меланхоличный.
Утро прошло как в тумане: она вытирала пыль с конвертов пластинок, помогала растерянным покупателям найти «ту самую песню из той дорамы» и старалась игнорировать тупую боль в плече после вчерашнего выступления.
Тот парень в угловой кабинке в «The Velvet Underground» всё еще не выходил у неё из головы. У него было такое лицо, которое запоминается, даже в тени. Странная смесь мальчишества и чего-то крайне опасного. Наверное, она всё это выдумала. Просто устала.
— Юна, можешь отнести ту стопку классики на склад? — крикнул Минджун. — Я присмотрю за залом.
— Конечно, — ответила она, подбирая тяжелую стопку. Задняя комната была в основном складом: пыльные полки, слабый запах картона и забытых мечтаний. Она отодвинула стопку старых журналов, ища свободное место на полке, когда услышала это.
Тихий стук в заднюю дверь. Она нахмурилась. Никто никогда не пользовался черным входом, если только это не доставка. Или если это не... неприятности.
Она приоткрыла дверь, выглядывая наружу. И вот он. Мужчина из клуба. Стоял там, в грязном переулке, выглядя совершенно неуместно в своем идеально сшитом костюме, с легкой, почти невинной улыбкой на губах. Его «беличьи щечки» теперь были отчетливо видны. И да, они делали его обезоруживающе милым. Всё это было ложью. Теперь она это вспомнила.
— Шин Юна, я полагаю? — сказал он. Его голос был подобен бархату — гладкий и низкий, он вызвал у неё дрожь, которая не имела никакого отношения к прохладному воздуху переулка.
Глаза Юны расширились. Откуда он узнал её настоящее имя? И как он нашел её здесь? Это было её убежище, её тайное место.
— Вы кто? — спросила она резким, защитным тоном, прижимая стопку пластинок к груди, как щит.
Он усмехнулся. Мягкий, приятный звук. — Мои извинения. Мне следует представиться. Хан Джисон. Генеральный директор «Наперстянки». — Он сделал небольшой шаг ближе — не угрожающе, но достаточно, чтобы она инстинктивно отступила назад, упершись в полку. — И я полагаю, нам нужно обсудить ваш голос.
У неё отвисла челюсть. «Наперстянка»? Та самая «Наперстянка»? Ужасающая цифровая империя? Этот парень с милым лицом и был тем самым Хан Джисоном? Она вдруг почувствовала себя очень, очень маленькой. И очень, очень беззащитной.
— Мой голос? — выдавила она, пытаясь звучать безразлично, но сердце бешено колотилось о ребра.
Он лишь сохранял ту же неестественно приятную улыбку. Ту самую, которая кричала: «Я собираюсь уничтожить тебя, но сделаю это вежливо». Он протянул руку — не чтобы коснуться её, а сделал широкий жест, словно указывая на весь переулок, на весь город.
— Да. Ваш голос, — сказал он, и хищный блеск в его глазах теперь невозможно было не заметить, даже несмотря на солнечные блики на его дизайнерских часах. — Тот, который вы изливаете на той крошечной сцене, в том... очаровательно грязном клубе. — Он слегка наклонил голову, и его улыбка расширилась на миг. — Он хорош, Юна-сси. Правда. Сырой. Полон... нереализованного потенциала.
Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе — тонкое оскорбление, смешанное с опасным комплиментом.
— Хороший голос, — добавил он, и его тон смягчился почти незаметно, словно он давал добрый совет. — Жаль, что он пропадает зря.
