Forever was never

      Взрыхлённая и пропитанная кровью земля дрожала и рычала под ногами, когда она бежала по задымлённым траншеям, перепрыгивая очередной вывороченный наизнанку труп солдата. Густой от гнилостного зловония смерти и тяжёлого запаха пороха воздух содрогался от взрывов и выстрелов, в лицо летели комки грязи и куски плоти, и из тучи смога с разных сторон доносились крики и вопли военных. Дышать было невыносимо трудно – лёгкие горели и разрывались из-за бега и удушающей вони, – во рту стоял вязкий металлический привкус, от которого к горлу подступала тошнота, голова гудела и раскалывалась из-за подрывающихся рядом гранат, а яркие красные всполохи огней, на мгновение освещающие полумрак в этой кровавой общей могиле, только усугубляли состояние.       Бежать уже не осталось сил. Ноги в грязных заношенных сапожках тонули в сырой из-за луж крови почве с противным чавканьем, и Габриэлла могла только надеяться, что она не наступила в чьи-то вытекшие мозги, потому что иначе её до предела напряжённый желудок не выдержит и извергнет наружу желчь, которая прожжёт ей все внутренности. Усталость ноющим спазмом сковывала мышцы, но времени на передышку совершенно не оставалось – страх гнал её по кишащим хаосом траншеям, и она, превозмогая боль и изнеможённость, металась в смердящем тумане в поисках безопасного места. Господи, смилуйся, не дай ей оказаться заживо похороненной под бездыханными изуродованными телами в проклятых промёрзлых из-за сырости и прогнивших от крови окопах и помоги укрыться от всего того кошмара, в эпицентр которого она попала случайно.       Габриэлла судорожно бормотала молитвы, прячась за деревянными ящиками и наблюдая, как в голову очередному солдату прилетает пуля. Кровь горячими брызгами окропила ей лицо, и она едва подавила крик, от которого сводило горло. Кругом господствовала смерть, повсюду лежали мертвецы, и весь мир будто перепачкался кровью, погрузившись в кричащую голосами потерянных и умирающих солдат беспросветную тьму. Зажмурившись, Габриэлла вновь бросилась бежать, чтобы не видеть остывающее тело, из пробитого черепа которого вместе с кровью вытекала жизнь, и не смотреть в остекленевшие и широко распахнутые в предсмертном ужасе глаза. Глаза несчастных мёртвых душ, что пристально и обречённо глядели ей в след, давя на неё мертвенным гнётом, словно могильной плитой.       – Вечный покой даруй им, Господи... И да сияет им свет вечный... Господи, помилуй... Христе, помилуй... Господи, помилуй...       Габриэлла неразборчиво шептала свящённые строки, заученные во время службы в католической церкви, куда она ходила каждое воскресенье ещё задолго до войны (когда это было? Тысячу лет назад? В прошлой жизни? Или всего лишь в её наивных мечтах и неземных снах?). Сбивалась, путалась в словах, из-за сухости во рту невнятно их произносила, но отчаянно молилась осипшим хриплым голосом, взывая к Богу и в слепую убегая от покойников – от смерти, которая была слишком близко и преследовала, оглушая взрывами и ослепляя алыми вспышками.       Однако идея бежать с закрытыми глазами, не смотря под ноги, оказалась по-детски глупой. Габриэлла споткнулась об окоченевшую руку одного из мёртвых солдат и, громко ахнув, с шлепком упала в грязь. Земля с примесью крови попала в рот, желудок содрогнулся и свернулся, будто завязавшись в узел, и напряжение тяжёлым комком подскочило к солнечному сплетению. Горькая желчь всё-таки хлынула фонтаном, подобно кислоте обжигая горло и оставаясь мерзким привкусом во рту, и впиталась в почву, в которой глубоко погружались руки в грубых насквозь сырых варежках. Габриэлла тяжело дышала, стоя на четвереньках, перед глазами всё плыло от слёз, и после рвоты голова разболелась ещё сильнее и внутренности словно перекрутили в мясорубке. Силы иссякли. Габриэлла больше не могла бежать. Она устала убегать.       На дрожащих слабых конечностях Габриэлла подползла к самой стене траншеи и привалилась спиной к шероховатым и побитым выстрелами доскам, чувствуя, как зазубрины впивались ей в лопатки. Слезы, смешиваясь с грязью, градом катились по щекам – так страшно, так больно, так холодно... И так одиноко. Тихо всхлипывая и размазывая землю по мокрым щекам, Габриэлла прижала гудящие после беготни ноги к груди и уткнулась лицом в колени. Грязным клубочком свернулась на самом дне громыхающей от пальбы траншеи, как внутри огромного свирепого зверя, и закрывала голову руками от летящих сверху комков земли, оглушающих взрывов и красных вспышек света. Одиночество, которое её преследовало рука об руку со смертью, что угрожающе трясла косой в костяной руке, объяло её влажным склизким холодом, заиндевевшими пальцами сжало и без того стенающую от боли грудь и вонзило когти в трепещущее сердце. Габриэлла осталась одна среди трупов, что тяжело глядели на неё угасшими взглядами из пропахшей свинцом и медью темноты, и никто ей теперь не поможет – никто не возьмёт за руку, не обнимет и не спасёт от кошмара.       Их больше нет. Её больше нет. Они все давно гниют глубоко под землёй. И в этом только её вина.       Габриэлла вновь до кругов под веками крепко зажмурилась и прижала плотные варежки к ноющим от звона ушам. Хотела хоть на мгновение не видеть трупов, не слышать воплей и зычных криков солдат, заткнуть терзающее изнутри чувство вины и не вспоминать тот роковой день, когда она собственными руками погасила свой лучик света и снова очутилась во тьме, но кровавые образы всё равно болезненно вспыхивали перед до боли сомкнутыми глазами в воспалённом мозгу, были высечены глубоко под коркой и кровоточили – Габриэлла даже на миг с испугом подумала, что из её глаз текут не слёзы, а капли крови. Лихорадочно провела варежкой по щеке и взглянула, с замиранием сердца опасаясь увидеть багровые следы, и с сомнительным облегчением заметила лишь грязь на плотной и тёмной от сырости ткани. Шмыгнув носом, Габриэлла спрятала лицо обратно в коленях и плавно начала покачиваться взад-вперёд, пытаясь себя утешить: усмирить крупную дрожь и обезумившее сердце, грозящее выбить рёбра.       – Святой Ангел Божий... Хранитель и покровитель души моей... Пребудь всегда со мной... – вновь забормотала она молитву, будто напевала себе колыбельную.       Даже в такой тёмный час, когда над головой висели свинцовые тучи, не пропуская солнечного света, в носу оседал запах пороха и крови и взрывы оглушали слух, Габриэлла не переставала верить в Бога и отчаянно взывала к Нему. Ей было до ужаса одиноко и до смерти страшно, и Габриэлла надеялась, что Бог над ней смилуется, сможет простить ей все её грехи и вернёт свет, который она так безалаберно и жестоко уничтожила. Она всегда в Него верила, каждый день молилась, благодарила за еду, за каждый пережитый на этой земле день, пусть какой-то из них и не был таким хорошим и солнечным, каким хотелось бы. В церкви проповедовали, что на всё своя воля божья, и грех оспаривать это и недовольно причитать – нужно быть благодарным и оставаться верным своему Творцу, что создал этот мир и пустил сюда их – своих смертных преданных рабов. И Габриэлла верила и не роптала. Потому что Бог однажды протянул к ней – несчастному дитя – руки, когда она оказалась потерянной во тьме и её невинная душа была опорочена и зверски разорвана в клочья, вывел обратно к свету и послал ей самого настоящего ангела. Чистосердечного и доброго ангела, чьи нежные и по-матерински тёплые руки когда-то обняли её истерзанное и «изуродованное» тело, чтобы залечить душевные раны и оградить от всей этой боли и безнадёжной тьмы.

***

      Она силой запихивала кулак себе в рот, впивая в уже и без того искусанные и расцарапанные костяшки зубы, не позволяя воплям всколыхнуть сонную тишину, воцарившуюся в девичьей комнате над двумя рядами кроватей со спящими детскими телами. Габриэлла знала, что в здешнем приюте, который она уже успела возненавидеть всем сердцем и куда её пристроила местная лондонская полиция, найдя в сыром хладном подвале местного морального чудовища, бытовало устоявшееся правило – рыданиям тут не место.       Воспитатели равнодушно игнорировали слёзы на детских щеках, занятые наиболее важными делами, чем проблемы воспитанников, а для сирот, ожесточённых и обиженных свой несправедливой судьбой, чужой плач являлся слабостью и поводом для издевательств и насмешек. Поэтому Габриэлла пряталась в духоте одеяла, чтобы её никто не видел, и заталкивала себе в глотку судорожные всхлипывания, чтобы её никто не слышал. Кожу на руке неприятно пощипывала жгучая боль от саднящих укусов и во рту чувствовался вкус крови, но это казалось такой незначительной мелочью по сравнению с тем, какая агония сжигала её изнутри.       Пока все остальные дети безмятежно спали под призрачным сиянием луны, льющимся из старых побитых окон, пропускающих свистящий сквозняк, от которого приходилось прятать под одеялом озябшие ступни, она словно застряла где-то между сном и явью. Ночные кошмары просачивались из тёмных недр отравленного сознания, словно гной, сочащийся из свежих ран, воспоминания водили в воспалённом мозгу истеричные кричащие хороводы, и Габриэлла сильнее стиснула челюсти на своём запястье, когда протяжный вой едва не вырвался из горла, сдавленного в плаксивом спазме. Стоило ей хоть на секунду закрыть опухшие от слёз глаза, как вновь возвращалась в тот роковой день, когда она бродила в одиночестве среди трущоб Ист-Энда, куда она попала из своего родного Гамбурга после смерти матери, спрятавшись в трюме одного из кораблей, и наткнулась на одинокий старенький с поблекшей розовой краской фургончик с мороженым, откуда из окошка ей любезно со смазливой широкой улыбкой протягивал вафельный рожок с клубничным пломбиром мужчина примерно сорока лет.       Тот мужчина так ласково и заискивающе разговаривал, выслушивал её и поддерживал, что Габриэлла, не заподозрив ничего странного и не заметив опасную искру в одержимом взгляде, с обнадёживающим доверием протянула руки к угощению. Она как раз была голодна, бесцельно бродя без денег по бедным незнакомым улицам Лондона, и ощущала наивную радость и облегчение, что нашёлся такой добрый и бескорыстный человек, готовый задаром угостить маленькую девочку вкусным мороженым в тёплый солнечный день и утешить её после горестной утраты. Однако счастье было мимолётным, и приятно подпекающее весеннее солнце резко погасло, когда её схватила грубая мужская ладонь, до боли как в тисках сжав её ручонку и выронив на грязный покоцанный тротуар нежно-розовое мороженое, и силой затащила её в темноту своего фургона.       На солнцепёке таял клубничный пломбир, пока её увозили в душной железной коробке далеко за город рядом с лесом, и впитывался в пыльный асфальт, когда она оказалась в клетке среди холодных бетонных стен и затхлой сырости. Кричащая на фоне предвечерних сумерок неоновая вывеска «Cinema» с перегоревшей буквой «m», неприятно режущая глаза, предостерегающе мерцала, как сирена скорой помощи, грубая рука всё также тисками держала её взмокшую от холодного пота ладошку и тащила её в грязный кинозал, пропитанный отвратительным склизким запахом застоявшегося воздуха, чужих тел и попкорна. Грубая рука небрежно гладила её по голове, дотрагивалась до волос и хлопала её по коленке, пока она пусто и ошарашено глядела на огромный экран, где мелькали чёрно-белые картинки какого-то неизвестного ей кино – про что он был и о чём говорили актёры, Габриэлла по сей день не могла вспомнить. Только сальная рука, мерзко дотрагивающаяся до неё и предлагающая солёный попкорн в красно-белом квадратном стакане, и смутные кадры, мелькающие в темноте душащего вонью зала.       Габриэлла жалела, что в тот момент она не смогла закричать из-за оторопи, чтобы привлечь внимание других зрителей.       Грохот работающих стиральных машин в подвале прачечной надолго остался в её памяти, как ожоговое клеймо – казалось, они ревели громче каждый раз, когда он заходил к ней, словно грубо и гортанно хохотали. Звон бляшки кожаного ремня, синеющие кровоподтёки в виде отпечаток холодных грубых рук на такой же нежно-розовой, как то злополучное мороженое, девичьей коже, и пронзительные крики «мама!», заглушающиеся грохотом стиральных машин. Грохот. Грохот. ГРОХОТ.       Габриэлла в панике распахнула лихорадочные глаза и сжала в потной ладони край одеяла. Проносящиеся в голове события минувших дней ранили вновь и вновь, делая больнее и мучительнее, и так происходило каждую ночь, когда гасили свет и тишина, в которой были слышны лишь шорохи простыней и умиротворённое спящее дыхание с соседних кроватей, окутывало тревожным тяжёлым гнётом. В душе словно образовалась большая воспалённая опухоль: днём она тяготила сосущей пустотой, и Габриэлла ходила по шумным коридорам приюта как в вакууме, чем походила на ожившего мертвеца, бесцельно и потеряно плутавшего среди кипевшей жизни, пока в её сознании назойливо всплывали рожок клубничного мороженого, неоновая красная вывеска «Cinema» с перегоревшей буквой «m», кадры чёрно-белого кино и грохочущие старые стиральные машины.       А глубокой ночью опухоль болезненно пульсировала с каждым быстрым ударом сердца, и Габриэлла едва могла сделать вдох – боль была настолько сильной и невыносимой, что парализовывала всё тело, будто над ним снова безжалостно надругались и разрывали на части. От неконтролируемых слёз уже жгло изувеченную кожу не щеках и скомканная подушка под головой стала ужасно сырой, но Габриэлла была не в силах их остановить. Её била крупная дрожь, словно озноб в разгар простуды, хотелось глотнуть хоть немного воздуха, но из-за чудовищной боли в груди и забитого носа сделать это было очень трудно.       Может, она всё-таки умрёт? И наконец-то избавиться от этих страданий? Как же хочется просто закрыть глаза, забыть тот кошмар, уснуть вечным сном, отдав рассвету свою разорванную душу, как та самая старая штора на окне их комнаты, и вернуться к маме...       Вдруг сквозь агонию кто-то мягко дотронулся до её содрогающейся от сдавленных всхлипов спине, и Габриэлла застыла, как заяц при приближении к нему хищника. Всё-таки она умудрилась кого-то разбудить своими истошными рыданиями. Габриэлла зажмурилась, ожидая язвительного замечания, чтобы она наконец-то заткнулась и перестала пускать сопли и выть, не давая другим спокойно спать. Но вместо этого рядом с ней раздался мягкий шёпот, а рука переместилась со спины на напряжённое плечо и осторожно потрясла её:       – Эй... Я знаю, что ты не спишь. Посмотри на меня, пожалуйста.       Габриэлла тихо и протяжно шмыгнула носом, мимолётно подумав, что ей этот шёпот послышался. Что она просто уже сошла с ума от череды беспокойных ночей, наполненных кошмарами, слезами и страданиями, и у неё начались галлюцинации. Тем не менее, медленно стянув одеяло с головы, Габриэлла всё-таки осмелилась приподняться на локте и обратить своё заплаканное лицо с опухшими глазами и покрасневшим носом на девочку в белой ночной сорочке, что стояла возле её кровати и нежно гладила её по спине.       – Вот так... Всё хорошо, – продолжала она шептать, и для Габриэллы это было похоже на ласковое дуновение лёгкого ветерка.       Она растеряно хлопала глазами. Хотелось что-то спросить, но слова застряли комом в горле. Габриэлла невольно окинула взглядом другие кровати, с тревогой проверяя, не проснулся ли ещё кто-нибудь, однако остальные соседки по комнате неизменно спали, явно видя уже десятый сон. Габриэлла взглядом затравленного и запуганного зверька вновь посмотрела на девочку, будто ждала от неё удара, и та не спеша залезла к ней на кровать, присаживаясь на самый край, отчего пружины в матрасе издали тихий скрежет под её весом. Лунный свет из окна выхватил из тьмы комнаты её сонные и мягкие черты бледного лица, темные глубокие глаза, которые блестели, как два чёрных жемчуга, в обрамлении растрёпанных вороных волос.       Казалось, что эта девочка не обычная несчастная сирота, как все остальные в здешнем приюте, а посланная с самых дальних звёзд Млечного Пути. Спустилась с небес, вместе с призрачным сиянием луны проникла в комнату через окошко и мягкой неземной поступью подлетела на её безутешный плач. Габриэлла, обурённая собственной болью и погруженная в свой внутренний мир, где существовали лишь холодные острые руины, не замечала других детей и не знала ещё никого тут в лицо или по имени. И с этой девочкой она совершенно незнакома, и видела её впервые под светом луны и лёгкой дымкой сна в сумрачной комнате.       – Тебя же Габриэлла зовут, да? – тихонько спросила девочка, внимательно вглядываясь в раскрасневшееся лицо Габриэллы с небольшой россыпью веснушек и изобилием белёсых полос шрамов.       Та поспешно отвела взгляд и отвернулась, стушевавшись под пристальным чужим взором – обычно на неё смотрели равнодушно или с отвращением из-за изуродованного лица, но эта девочка глядела с любопытством и нескрываемым сочувствием. От этого у Габриэллы снова встал ком в горле.       – Да... – хрипло едва слышно ответила она на вопрос и медленно приняла сидячее положение, опустив одеяло себе на колени и низко склонив голову, чтобы за редкими прядями волос спрятать свои увечья.       Габриэлла чуть сгорбилась и обняла себя за локти, косо и недоверчиво посматривая на девочку рядом с собой. Она выглядела красивой... Утончённой и кроткой, как ягнёнок. Худенькие плечи, на которые чёрным водопадом ниспадали длинные волосы, тонкие бледные ручонки, робко прикасающиеся к запястьям Габриэллы и заставляющие её еще больше тушеваться от ощущения нежной кожи на своих содранных костяшках, и мягкая улыбка, застывшая на тонких губах. Габриэлла настолько чувствовала себя рядом с ней ущербно и нелепо, что хотелось обратно нырнуть под одеяло и свернуться в калачик. Она такая уродливая и грязная... Красные пятна на лице, отёки из-за постоянных слёз, из-за которых рубцы казались ещё более безобразными, копна светло-рыжих засаленных волос, напоминающие охапку соломы. И истерзанное тело, на котором остались шрамы и не все кровоподтёки успели зажить. А у девочки тело чистое и целое, выглядело непорочным и неземным при лунном свете, только на содранном локте красовался пластырь с бурым пятном йода под ним – Габриэлла бы соврала, если бы сказала, что в тот момент у неё не проснулась зависть.       – Габри... Красивое имя, – восхищённо промолвила девочка и придвинулась к Габриэлле чуть ближе, когда она услышала шуршание одеял на соседней кровати. После этого заговорила ещё тише, склонившись так близко и совершенно не брезгуя обезображенным видом, что Габриэлла чувствовала, как её волосы, пахнущие дешёвым детским мылом, щекотали ей лицо: – А меня зовут Мия, и... я могу тебе чем-то помочь?       Габриэлла долгое время не отвечала, исподлобья разглядывая свое мутное отражение в чужих глазах, в которых можно было утонуть, как в тёмное озеро в тёплую летнюю ночь. Немного боязно нырять в эти чернильные воды и довериться их потоку, но всё равно они манили окунуться в ласковую умиротворённую гладь, куда с неба рассыпались мириады звёзд. А потом она опустила взгляд на свои руки, трогая увечья на них, и слабо качнула головой. Хотела бы она сама знать, что ей вообще может помочь.       – Не знаю, – отрывисто едва слышным шёпотом произнесла Габриэлла и тяжело с дрожью вздохнула, зажмурившись, как только руки стали расплывчатыми из-за жгучей пелены слёз.       Мия с сожалением поджала губы и осторожно провела ладонью по небрежно стриженным коротким волосам Габриэллы. Когда-то они были густыми и доставали до лопаток, но Габриэлла их в порыве истерики срезала маленькими затупленными ножницами, которыми обычно вырезают что-то из бумаги для различных подделок. Её тошнило от понимания, что к её волосам прикасался он сальными мерзкими лапищами, сжимал их и волочил её по сырому бетону, когда она сопротивлялась, и Габриэлла отчаянно и остервенело избавлялась от них, злясь, психуя и роняя горячие слёзы, пропитанные отвращением и яростью, когда тупые лезвия скользили по её прядям волос и никак не могли их отрезать. Она ненавидела себя: свои «испачканные» волосы, обширный бугристый рубец, белёсой сеткой покрывающий её щёку, сморщенный шрам на порванной нижней губе, глубокие порезы, на всю жизнь оставшиеся жестоким напоминанием о тех адских днях, и своё испорченное и использованное тело. Как же хотелось этими же ножницами срезать с себя кожу с фантомными следами грубых прикосновений и ноющими ранами.       После, рассматривая изуродованные пряди в отражении зеркала, торчащие в разные стороны подобно иглам дикобраза, Габриэлла представляла, как из её головы за место волос вырастают змеи, словно у Медузы Горгоны. И кривила губы, когда понимала, что они теперь чем-то похожи, босой чумазой ножкой дотрагиваясь то срезанных бледно-рыжих волос, дождевыми червями раскиданных по пыльному полу... Только жаль, что она не умеет взглядом обращать людей в камень.       Габриэлла инстинктивно вжала голову в плечи, стоило нежной руке Мии дотронуться до её жалких обрубков на макушке. Она гладила её, как перепуганного бездомного котёнка, найденного в одинокой и размокшей от дождя коробке. Габриэлла уже и забыла, когда в последний раз с ней так ласково обращались: судьба отняла у неё маму, она стала жертвой жестокого насилия чужой похоти, а в приюте её встретили отчуждение, равнодушие и насмешки... Со смертью матери в жизнь Габриэллы пришли сплошные беды и горе, и она оказалась потерянной в холодной тьме, как будто в ней что-то с треском надломилось, разбилась лампочка под сокрушительным ударом, и свет погас, оставив после себя мрак и звенящую пустоту.       И теперь она чувствовала на себе – на своём сломленном и измученном болью теле – мягкую руку, которая осторожно перебирала её волосы. Вместе с этим душевная опухоль перестала так сильно пульсировать и боль притупилась, позволяя Габриэлле наконец-то вдохнуть полной грудью. Мия будто так заглаживала раны, затмевала своими осторожными прикосновениями ощущение мерзких рук, которые оставили на ней липкие несмываемые порочные пятна, и безмолвно утешала растерзанную когтями душу, словно на глубокие рваные раны клеила пластыри – не так сильно помогало, как хотелось, но от старания проявить сочувствие и заботу у Габриэллы перехватывало дыхание.       – Я слышала, что с тобой случилось, – осторожно и тихо зашептала Мия, пока её рука запутывалась в копне волос Габриэллы. А та медленно и с опаской подняла на неё глаза с застывшими в них слезами. – Мне так тебя жаль... Не представляю, как тебе больно и страшно.       У той задрожала деформированная губа, а пальцы, покрытые струпьями, сжали и без того смятый уголок одеяла.       Ей... Её жаль...       Судорожный всхлип всколыхнул тишину в спящей комнате, и Габриэлла снова зажмурилась в безрезультатной попытке сдержать слёзы, которые упорно скатились по бугристым шрамам на щеках. Впервые за время после того, как она спаслась из плена того монстра, её кто-то действительно пожалел и хотел утешить. Слухи о её происшествии довольно быстро распространились в приюте, но никто, кроме этой ангельской на вид девочки, так и не проявил к ней сочувствия и даже воспитатели не сочли нужным оказать несчастной воспитаннице хоть какую-то поддержку. Неожиданная доброта, казалось, ударила её сильнее, чем насмешки и оскорбления, которым она успела привыкнуть, тронула до глубины души, и на мгновение Габриэлла даже засомневалась, действительно ли всё это происходит с ней... Как будто предсмертное сладкое видение, где за её покалеченной душой действительно прилетел ангел и гладил мягкой как у мамы рукой.       – Хочешь... Я тебе колыбельную спою?.. – вдруг неуверенно спросила Мия, на что Габриэлла растеряно распахнула глаза и посмотрела на неё сквозь слёзы. Та смущённо прикусила губу и убрала руку с головы Габриэллы, заправив свою длинную прядь волос за ухо. – Я просто слышу, как ты каждую ночь плачешь и хочу тебе помочь... Когда Тодду снятся кошмары или ему страшно засыпать, я ему пою, и он успокаивается. Может, и тебе это поможет?       Между ними возникла напряжённая и неловкая пауза. Габриэлла нервно комкала в вспотевших ладонях одеяло, слыша, как трепетало её сердца от неловкости, что Мия так хочет ей помочь. Она первая, кто услышал её рыдания и не велел ей заткнуться, кто осторожно подошёл к ней, искренне желая помочь и поддержать в такой тяжёлый для Габриэллы час, и кто не презирал её и не смотрел с отвращением, а лишь с сочувствием и теплотой... На миг она снова забыла, как дышать, и с надеждой, что проклюнулась в её душе как росток из трещины на тротуаре, впервые полностью повернулась лицом и поглядела на Мию, которая терпеливо ожидала её ответа.       Колыбельная... В последний раз её пела мама Габриэллы, когда она ещё была жива. И так хотелось снова услышать этот нежный голос, успокаивающий неугомонный разум, и испытать то чувство безопасности, когда мама рядом сидит у изголовья кровати и убаюкивающе гладит по голове.       – Да, – хриплым голосом ответила Габриэлла и прикусила шрам на губе, чтобы в очередной раз не расплакаться. – Спой, пожалуйста...       Мия засияла от радости, когда Габриэлла приняла её помощь. Она взволнованно устроилась по удобнее на краю кровати, Габриэлла легла обратно, укрывшись одеялом и всё ещё чувствуя себя неловко, и Мия снова положила руку ей на всклокоченные волосы, поглаживая их и тихо мурлыча:       – Ярче, звёздочка, гори от зари и до зари... Как алмаз во тьме сверкай, красотою удивляй... Ярче, звёздочка, гори от зари и до зари...       У Габриэллы пробежали мурашки по всему телу, когда осторожный напев проник в её сознание, и она наконец-то немного расслабилась. Робкий голос Мии вытеснял кошмары, болезненные воспоминания и тревожные мысли, которые нещадно теребили загнивающие раны и не давали спокойно спать оглушающими криками и ослепляющими картинками. Габриэлла внимательно смотрела на то, как Мия заметно смущалась и неловко смотрела куда-то в сторону, как слова колыбельной лились с её губ, словно приятно журчащий лесной ручеёк. Она не могла отвести от неё глаз, теперь уже не боясь показать шрамы, пусть и веки тяжелели, измученный разум погружался в бледный туман и голова гудела в болезненной, но приятной истоме. Наконец-то Габриэлла действительно почувствовала усталость и безопасность, усыпляемая тихим нежным голосом девочки, что была так похожа на ангела.       Мия продолжала мурлыкать под нос колыбельную, чтобы её слышала только Габриэлла, а та медленно засыпала и не сводила в полудрёме мутного взгляда с освещённого лунным светом силуэта рядом с собой. Всё-таки она действительно ангел. А если есть ангел, значит есть и Бог, который послал ей на помощь это чудное создание. Ведь рядом с ней так хорошо, словно Габриэлла находилась в священных объятиях самого Господа...       Закрыв глаза, Габриэлла снова вспомнила свою маму – её нежный взгляд, любящие руки и заботливый голос. Она верила в Бога и прививала эту веру и дочери, неустанно утверждая, что Он их любит и всегда приходит на помощь, когда это нужно. Вместе с колыбельной она будто услышала издалека звон церковных колоколов и монотонные голоса прихожан, читающие молитвы перед ликами святых.       «Спасибо, Бог, что помог мне», – мимолётно подумала Габриэлла перед тем, как окончательно провалиться в густой тихий сон под колыбельную Мии:       – Ты сияй, моя звезда, и не гасни никогда...

***

      Габриэлла вздрогнула и с хрустом в шее резко подняла голову, когда ощутила чьё-то невесомое прикосновение на своём плече и краем глаза среди кровавой черни траншеи заметила рядом с собой белёсое свечение, разогнавшее хаотичную тьму вокруг неё. Она повернулась, медленно и боязно подняв одичалый взгляд на источник внезапного света, и судорожно вздохнула и отшатнулась, словно её ударили под дых.       – Мия!.. – ахнула Габриэлла прерывистым хриплым голосом, с недоверием и отчаянием вглядываясь в пустой тёмный глаз в прорези маски зайца с неровными ушами, небрежно и впопыхах вырезанной из некогда белой бумаги.       Мия тихонько сидела рядом с ней, марая покрытые струпьями коленки и подол разорванной грязной сорочки в окровавленной земле, и с невинной вымученной улыбкой на бледно-синих губах глядела на Габриэллу. Она, казалось, и не обращала внимание на оглушающие взрывы гранат вокруг, на гниющие трупы с мёртвыми пронизывающими взглядами и на перепачканное грязью и кровью лицо Габриэллы, в глазах которых застыли страх, боль и безысходность. Напротив, царивший в тёмных траншеях хаос будто отошёл на второй план, и Габриэлла, оказавшись в маленьком светлом островке, едва слышала, что происходило за его пределами. Выстрелы и крики солдат доносились, как из-под толщи воды, взрывы будто раздавались где-то на другом конце света. Ощущение, что она погрузилась в некий поверхностный сон, где видела то, чего не могло быть, а суровая реальность маячила на периферии и не могла достучаться до затуманенного сознания.       Рядом с ней Габриэлла ощущала такое знакомое тепло и безопасность даже в самой чреве смерти, что она до боли в дёснах стиснула зубы и в горле застыл давящий ком. Мия до сих пор выглядела кроткой и неземной, несмотря на происходящий рядом кромешный ад, как маленький ангел, и безмолвно находилась рядом с ней и с привычной заботой в мертвенно отстранённом взгляде внимательно разглядывала лицо Габриэллы. Невольно та заметила на том месте бумажной маски, где не было прорези, багровые следы крови, просочившиеся изнутри, и Габриэлла всхлипнула, быстро отвернувшись.       Снова стало трудно дышать, руки в варежках сжались в кулаки, и Габриэлла панически зажмурилась, когда перед глазами пронёслись запустелый амбар на старой ферме, мёртвый кролик на полу с перерезанным горлом и пустыми чёрными глазками, похожими на бусины, и засохший колодец среди омертвелой чащи леса под пасмурным свинцовым небом... Ладонь правой руки одолел навязчивый противный зуд. Габриэлла, морщась и шмыгая носом, бездумно сняла с рук варежки и вперила воспалённый взгляд на напряжённые растопыренные две пятерни. Грязные костлявые пальцы дрожали, как сухие ветки мёртвого кустарника на осеннем ветру, и бледную кожу ладони рассекал косой глубокий шрам, набухший и слегка покрасневший по краям, который Габриэлла рассматривала с тихим ужасом, будто ей только что оторвало кисть взрывом гранаты.       Мия ничего не говорила и пребывала подле подруги в непоколебимой безмятежности, склонив голову на бок и окружая своим ангельским тёплым светом. На шрам, оставленный ритуальным кинжалом, она толком и не посмотрела – её глаз пристально наблюдал только за лицом Габриэллы из узкой прорези маски, словно он проникал глубоко под самую корку мозга и считывал все хаотичные мысли, пожирающим водоворотом бушующие в голове Габриэллы. А та медленно сомкнула пальцы в дрожащий кулак, желая скрыть зловещее клеймо, полыхающее зудом, и забыть про него, и плотно прижала его к груди, будто затыкала таким образом зияющую дыру в сердце. Лицо её, испещрённое шрамами, исказилось в безнадёжном рыдании, по мокрым измазанным в грязи щекам хлынули слёзы, и истошный вой раненой волчицы вырвался из до боли сжатого горла. Плечи, на которые была водружена невыносимая тяжесть огромной вины и чудовищного греха, сотрясали истеричные всхлипы, и Габриэлла согнулась пополам, обхватив себя за живот и зарывшись лбом в сырую землю, насквозь впитавшую в себя боль, кровь и смерть.

***

      Беспросветная тьма колодца гипнотизировала, и Габриэлла еле смогла оторвать от неё взгляд, отшатнувшись от на вид бездонного холодного жерла, откуда веяло застоялым запахом сырого камня и протухшей дождевой воды. В руке она крепко сжимала ритуальный кинжал, чувствуя, как порез на ладони подпекал и напитывал варежку кровью, и подняла взгляд к небу, нагромождённому низкими тёмно-синими тучами – предгрозовой ветер колыхал её короткие лохматые волосы, отчего те тряслись, как редкие листья на голых ветках деревьев, выжженные палящим солнцем, и обдувал бугристые бледные шрамы не лице.       – Ещё немного... – прошептала она, не опуская напряжённых от волнения глаз, и криво воодушевлённо улыбнулась. Бог смотрит на неё, наблюдает, ждёт возвращения своего ангела на законные небеса... – Мы уже у цели.       Рядом захрустела жухлая трава под приближающимися шагами. Беккет с опаской неуверенно заглянул в колодец, еле дотрагиваясь до каменистого края, словно он был раскалённым и мог обжечь. Беккет поёжился, когда всмотрелся во тьму, и нервно сглотнул – Габриэлла интуитивно поняла, что он представил, как сам падает туда к неизбежной гибели.       – Габри, ты уверена, что мы делаем всё правильно?.. – спросил он, не смея отводить взгляда от густого мрака, который притаился как хищник, готовый безвозвратно поглотить любого, кто окажется в его ненасытной беззубой пасти.       – Конечно, ведь такова воля Божья, чтобы снова воцарился мир, – без тени сомнения ответила Габриэлла и с подозрением покосилась на Беккета. – Или ты хочешь с этим поспорить?       Тот побледнел и стушевался, всё-таки отвернувшись и сделав шаг назад от колодца.       – Нет, что ты, я не хотел...       – Вот и отлично, – отрезала Габриэлла, больше не оставляя места для возражений, и оглянулась, заслышав ещё одни приближающиеся тяжёлые шаги.       Она встретилась взглядом с Тоддом, в чьих пустых глазах застыли потрясение и тихий ужас. До побеления костяшек он сжимал верёвку, что натёрла ему мозоли на ладонях, и с неимоверным трудом тащил за собой большой свёрток, который был для него тяжелее любого огромного булыжника и неистово давил мёртвым грузом на сгорбившиеся плечи. Позади него раздавался хриплый и тихий голос его сестры, плотно укутанной в старую грязную простыню – она звала его, просила остановиться и посмотреть на неё, на что Тодд каждый раз сильнее вжимал голову в плечи и стискивал челюсти, едва не ломая себе зубы. Габриэлла видела, как внутри него происходила ожесточённая борьба: голос сестры бил Тодда под дых, резал его невидимым ножом и иглами впивался в кожу, и ему хотелось обернуться, броситься к ней и освободить из тесных петель, не позволив ей сгинуть в холоде и тьме колодца. Но он не мог. Не мог посмотреть в сестринские родные и тёплые глаза, всегда излучающие заботу и любовь, которую Тодд собственноручно разрушил и предал.       Габриэлла молча подошла к нему, слегка задев плечом Бенджамина, плетущегося шагом мученика к колодцу и скорбно понурив голову, и положила руку на напряжённое плечо – не поддержка и не сочувствие. Скорее жестокое напоминание, что пути назад у них больше нет. Тодд ступил на этот путь ещё тогда, когда кровь стекла по его запястью на ритуальный круг и когда он оглушил собственную сестру ударом лома по голове, и теперь отступать было слишком поздно. Тодд сжался ещё сильнее, будто ожидал удара, и затравленно взглянул на Габриэллу, мельком поглядев на засохшую сморщенную ромашку, небрежно и ненадёжно вплетённую в колтун её светло-рыжих волос, которую он когда-то скромно вручил ей в качестве подарка. Тогда сердце трепетало и в груди распирало от теплоты и радости, когда цветок приветливо мелькал на виске Габриэллы и смущённая улыбка, искривлённая шрамом, подобно солнцу озирала её рубцы и бледные веснушки на лице. А сейчас всё это замело пургой: улыбка погасла и сменилась на что-то безумное и неумолимое, а ромашка завяла и поникла, утеряв несколько белых лепестков – прямо как сердце Тодда.       Не обращая внимание на несчастные его глаза, Габриэлла прошла мимо и шагнула к свёртку, присев рядом с ним на корточки. Оттуда из копны знакомых вороных волос, к которой налипли веточки, земная пыль и труха от жухлых листьев, в панике глядели два тёмных глаза. Мия заёрзала ещё сильнее, отчаянно пытаясь выбраться из удушающего плена, и сквозь слёзы смотрела на подругу с мольбой и животным ужасом.       – Габри... Пожалуйста... – услышала она безголосый шёпот, на что Габриэлла положила руку ей на голову, где на темечке запеклась кровь и слиплись волосы в уродливые сосульки.       – Чш-ш-ш... – мягко зашептала ей Габриэлла. – Не бойся. Скоро ты окажешься там, где будет тихо и спокойно. Бог позаботиться о тебе, я обещаю, больше тебе не придётся видеть весь этот кошмар. Ты же этого хотела, правда? Чтобы это всё поскорее закончилось? И оно закончится. Сначала для тебя, а потом и для всех нас.       Мия затихла и замерла, уставившись в обезумевшие глаза Габриэллы. Она говорила ласково и заискивающе, но в голосе сквозила некая одержимость и ненормальное благоговение, с которым она гладила гудящую от боли голову Мии. Она думала только о Боге – о том, как он будет доволен и как отблагодарит их за такую щедрую и благородную жертву. Габриэлла же таким образом спасает мир, правильно? Возвращает потерявшегося ангела обратно в его законный небесный дом, а Господь за это вознаградит их и вернёт гармонию на их землю, где им не придётся больше испытывать боль, терять то, что им так дорого, и ронять слёзы от вечных страданий.       Габриэлла хочет для них всех, как лучше. И она это сделает.       Под тихое бормотание молитвы и приглушённое протестующее мычание Мии, кинжал в руке вознёсся над её лицом и обрушился вниз, пока свёрток бился в агонии от дикой пронзительной боли. Габриэлла закрыла глаза, чтобы не видеть брызги крови, тёплыми каплями окропившие её лицо, и чужие слёзы, и сосредоточилась на собственном низком голосе и словах молитвы, гудящих у неё в грудной клетке и черепной коробке, чтобы не слышать хриплые крики жертвы и испуганные возгласы остальных.       Она всего лишь делала то, что должна. Выполняла волю Господа. А она Ему верна. Беспрекословно, безропотно и всецело верна за Его снисходительность, сострадание и доброе сердце. За то, что Он когда-то облегчил её страдания...

***

      Мия медленно положила ладонь на содрогающееся от рыданий плечо Габриэллы. Она по-прежнему молчала, не смея размыкать бледно-синих губ, навечно застывших в слабой улыбке, а единственный глаз всё также мертвенно-холодно с отдалёнными проблесками заботы наблюдал за подругой из узкой прорези бумажной маски кролика, на которой остались следы крови на том месте, где должен быть второй глаз. Габриэлла в порыве чувств прильнула на встречу мягкой тёплой руке и оказалась в до боли знакомых и родных объятиях, отчего она зарыдала пуще прежнего.       Мия утешающе гладила её по грязным, похожим на ржавчину, мокрым волосам и укрывала её от кошмаров и боли, как тогда в приюте... Габриэлла вспоминала, как Мия заматывала бинтами и заклеивала пластырями её шрамы на руках и лице, чтобы скрыть их от посторонних глаз; как она покровительственно закрывала её собой, чтобы никто не глазел на её изуродованное лицо и не смел за это обижать; и как она заботливо обнимала и по-матерински прижимала к себе, когда Габриэлле было невыносимо плохо...       И всё это она потеряла.       – Прости меня!.. – рыдала Габриэлла срывающимся на крик голосом, утыкаясь лицом в грудь, где сердце замерло навеки. – Прости меня, пожалуйста!..       Она лихорадочно и истерично просила прощения и молилась Богу, который отныне от неё отвернулся, хотя и понимала, что уже бесполезно и слишком поздно. Пустые извинения и никчёмная исповедь не вытащат холодное тело Мии из бездонного жерла колодца, не вернут к жизни друзей и не очистят насквозь очернённую грешную душу... Габриэлла хотела, как лучше, но стало только ещё хуже. Все мертвы, а она осталась одна снова в кромешной тьме. И всё по её вине...       Грубый толчок в плечо вывел Габриэллу из тревожной полудрёмы, и она резко вскинула голову, сморгнув морок и вынырнув из вакуума между сном и явью. Мия исчезла без следа, будто её и не было здесь никогда, ангельский тёплый свет поглотил кровавый мрак траншеи, а перед собой вплотную к её грязному безобразному лицу Габриэлла увидела черноту дула дробовика. Перед ней стоял солдат в грубых кожаных сапогах и противогазе, за стёклами которого не было видно ни глаз, ни лица. Он безмолвно держал оружие перед собой, держа лоб девочки под надёжным прицелом, а Габриэлла затравленно и безынтересно глядела на солдата в ответ.       Вот смерть и её настигла. Теперь она не сможет сбежать.

***

      В плотном мешке невыносимо трудно дышать из-за нехватки воздуха и удушливого затхлого запаха гнилого картофеля. Верёвки натирали кожу на запястьях, деревянный столб больно врезался в позвоночник, но Габриэлла стояла неподвижно и с гордо поднятой головой. Она слышала зычные голоса командиров, отдающих приказы, рычание моторов военных машин, и чувствовала сквозь духоту мешка запах бензина, пороха и лошадиного помёта.       Габриэлла понимала, что умрёт, но больше не видела смысла сопротивляться и убегать. Если на то воля Божья, она также покорно и безропотно примет свою судьбу.       Она закрыла глаза и мысленно переместилась в церковь, вырисовывая в голове священные фрески и статуи святых, нашёптывая молитвы вместе с воображаемыми прихожанами и чувствуя фантомный запах ладана. А потом перед ней возник образ Мии в сиянии луны из окна, её тёмные глаза, похожие на тёплое озеро в ночном лесу, её робкую улыбку и пластырь на содранном локте. И её голос, мурлыкающий колыбельную...       – Ты сияй, моя звезда, и не гасни никогда... – тихонько запела Габриэлла, и по её обширному шраму на щеке скатилась одинокая слеза.       Выстрел. В голове вспыхнула пронзительная боль и белой вспышкой ослепила глаза. А потом темнота... И тишина...