В постели с врагом

      Есть вещи, на которые можно смотреть бесконечно: как течёт вода, как горит огонь, как работают другие и как кто-то отстаивает твою честь врукопашную. Но я не располагаю достаточным количеством времени, чтобы упиваться ликованием от того, что доблестный рыцарь явился меня спасти, — дело принимает неожиданный оборот: Цезарь умудряется извлечь свою чёртову пушку.       И минуты не сомневаясь, я хватаю с прикроватной тумбочки лампу, подскакиваю к сцепившимся лидерам и обрушиваю своё оружие вниз, целясь в нужную голову. Легко промазать: из-за их противостояния Цезарь теперь такой же растрёпанный, как и Дикарь.       Он роняет пистолет, но не теряет сознания. Тут уже делает свой ход мой защитник: завладев пушкой, он лупит собрата рукояткой в висок. Цезарь издаёт какой-то неразборчивый звук и оседает на пол. Его глаза закатываются.       Уф…       Мы с Дикарём тяжело дышим и растерянно смотрим друг на друга.       — Спасибо, — говорю я, и слова льются изо рта бесконтрольным потоком, — но… почему ты здесь? Как ты узнал? У тебя будут неприятности? Он мёртв?       Дикарь проверяет у Цезаря пульс и медленно мотает головой. Я замечаю, что у него разбита губа, что, конечно, ему только к лицу. Мне приходится силой прогнать глупые мысли и сконцентрироваться на насущных проблемах.       — Тут есть камера, — помедлив, отвечает Дикарь, — не ищи её, она хорошо спрятана. А внизу — комната, куда транслируется видео. Обычно Граф никого туда не пускает, но сегодня он неважно себя почувствовал и попросил меня вместо него проконтролировать, чтобы Цезарь не натворил дел…       Очень предусмотрительно со стороны Графа! За этим придурком нужен глаз да глаз.       — Но здесь должна была быть… другая девушка, — добавляет Дикарь. — Вроде как, обычно Цезарь встречается с ней.       — Среда, — догадываюсь я. — Подожди-ка! Только с ней?       — Рей, — устало осаживает меня Дикарь, — я не знаю подробностей. Но чаще остальных на поверхности бывал Принц. Цезарь выходит во вторник и среду, а Граф в понедельник и…       — Четверг, — произношу я почему-то шёпотом. По спине пробегает неприятный холодок. Это, если опустить, что я толком не одета, меня чуть не изнасиловал очередной лидерообразный психопат, а двое клонов едва друг друга не прикончили.       Чтобы как-то отвлечься от нарастающей тревоги, я поправляю лиф и шаровары. Дикарь никак это не комментирует — ему точно не до любования моими прелестями. С сосредоточенным видом он устраивает Цезаря у стены и стягивает его запястья ремнём, выдернутым из шлевок своих брюк.       Я присаживаюсь на краешек постели и ёрзаю, ощутив дискомфорт там, где без приглашения побывал палец Цезаря. Но я отделалась малой кровью. Если бы не Дикарь, внушительный орган его собрата оставил бы мне нехилую травму. Базин на своих лекциях упоминала такой вид секса, как самый неприятный для женщины, подразумевающий предварительную подготовку.       А не с места в карьер!       — Жаль, что ты его не убил, — вырывается у меня.       Дикарь, занявший место на полу у стены подле Цезаря, поднимает на меня глаза. Он будто боится отойти от товарища и, пожалуй, правильно делает. Что-то подсказывает мне, что Цезарь, очнувшись, ещё устроит нам кучу проблем.       — Он не такой плохой, как ты думаешь, — внезапно огорошивает меня Дикарь. Его голос звучит печально и словно нежно. Ни дать ни взять старший брат, переживающий за своего нерадивого младшего.       — Ой ли, — обиженно говорю я.       — Погляди-ка, — Дикарь подползает к Цезарю и стаскивает с него сапог и протягивает мне. Я несмело приближаюсь, чтобы разглядеть, на что он хочет обратить моё внимание, но ничего не вижу.       Сапог и сапог.       — Ну, — тороплю я. Мне категорически не хочется брать сапог в руки. По правде говоря, я предпочла бы в отместку затолкать его Цезарю в задницу, а не слушать попытки Дикаря его оправдать. Несомненно, он планирует именно это.       — Когда-то он был первым отклонением от нормы, — заявляет он, мигом распалив мой интерес. Это Цезарь-то отклонение? С какой стати?       Дикарь словно наслаждается моим недоумением. Выждав паузу, он продолжает:       — Всего на пару сантиметров ниже Лидера, но этого было достаточно, чтобы все остальные стали над ним издеваться. — Он кивает, поймав мой рассеянный взгляд. — Да-да. Это теперь его зовут Цезарем, а когда-то — карликом, гномом, лилипутом и всё в том же духе.       Засмущавшись от долгого зрительного контакта, я всё-таки забираю у Дикаря сапог и рассматриваю толстую подошву, незаметную со стороны. Его слова заставляют меня глубоко задуматься: какая-то пара сантиметров!       — Как же это глупо, — бормочу я.       — Он озлобился из-за всех этих насмешек, — говорит Дикарь, — даже когда стали появляться другие… дефективные. На контрасте с тем же Соней или слепым Драконом, пара сантиметров — сущая ерунда, но Цезарь слишком привык кусаться первым, как бы кто не куснул его.       Это всё, безусловно, чрезвычайно трогательно, но я-то чем провинилась?       — Зачем ты мне это говоришь? — прямо спрашиваю я.       На языке вертится другой вопрос: зачем ты нарушил ваши правила?       Зачем сказал мне, что Цезарь — не настоящий Лидер, а всего лишь клон?       Но я не осмеливаюсь это озвучить.       Занервничав, я возвращаю сапог Дикарю, а он прилаживает его обратно на ногу поверженного товарища.       — Не знаю, — он беззаботно пожимает плечами, — хочу тебя обезопасить. Если Цезарь снова попытается что-то выкинуть, ты сможешь поставить его на место.       — О… спасибо, — благодарю я, — но не очень-то хорошо с твоей стороны по отношению к нему.       — Да уж, — соглашается Дикарь с грустной улыбкой, — но это вынужденная мера, потому что он основательно перегибает палку, изображая деспота и тирана.       Опустим, что в некоем смысле я сама спровоцировала Цезаря. Это я совершила месть за месть, за которой последовала новая… Потом я вновь попыталась бы отыграться — и что бы вы думали это за собой повлекло? Новую месть!       Я нехотя признаю, что это перетягивание каната может продолжаться до бесконечности.       Цезарь вздрагивает и со стоном приоткрывает веки. Его расфокусированный взгляд скользит по комнате и находит меня. Ожидаемо, ему не нравится то, что он видит. А я огорчена, что он так быстро очухался, лишив меня возможности провести время в приятном обществе Дикаря.       — Тебя не должно здесь быть, — шипит Цезарь, обращаясь не то к двойнику, не то ко мне.       — Но я здесь, — спокойно откликается Дикарь, — и сейчас мы с тобой пойдём вниз.       — Да какого?! — слабо возмущается Цезарь.       — Такого, — уже жёстче говорит Дикарь.       Он заставляет Цезаря встать на ноги и ведёт к спуску в бункер. Я зябко обнимаю себя за плечи, провожая их глазами. Никто не предлагает мне пойти вниз, а мне ещё не доводилось быть одной в этой комнате. Признаться, она такая пустая, что невольно наводит тоску.       — А я… — тихо напоминаю я о себе.       — Я пришлю Графа, — обещает Дикарь. — Надеюсь, ему уже лучше.       Он одаривает меня такой тёплой улыбкой, что моё глупое влюблённое сердце пропускает удар. Я не хочу Графа. Я хочу, чтобы Дикарь сопроводил этого самовлюблённого засранца в бункер и вернулся ко мне. Но я знаю, что этому не бывать.       Никогда в жизни я не была так сильно разочарована.

***

      На Графа действительно больно смотреть, зато он и не думал распускать руки или как-то нарушать установленные им же правила. Он сказал, что чем-то отравился, но не представляет чем, и такого прежде с ним не бывало. Он этого не озвучивает, но по голосу я понимаю, что ему это кажется не менее подозрительным, чем мне.       Уж не Цезарь ли его отравил, чтобы остаться единственным клоном, имеющим доступ наверх?       Исключать это не стоит, но и проверить пока невозможно.       В этот четверг я впервые за всё время своего пребывания в гареме получаю «выходной». Мне остаётся только гадать, как развиваются события в бункере. Признаться, я нервничаю и переживаю за Дикаря — не аукнулся ли ему несанкционированный выход наверх, да и за Графа — Лидера, чуть не ставшего жертвой покушения другого Лидера.       Так нечестно!       Это я вообще-то — глас свободы, здравомыслия, мятежница, бунтарка и прочее тому подобное, проникшая во Дворец, чтобы свергнуть диктатора. Я не переживу, если тираны тиранские как-то справятся без меня, а я так и буду просиживать шаровары в гареме, лопая виноград.       Но долго лопать виноград мне не приходится: меня призывают к себе в пятницу.       Вспоминая с тоской девушку, прежде отвечавшую за этот день, я гадаю — полагается ли мне много пить, как она, чтобы отдать дань уважения и почтить её память? Раз сегодня я ненадолго стала Пятницей.       Прошлый ужин с Лидером в любом случае был ужасен, потому я и в этот раз готовлю себя к самому худшему. На столе очень кстати в изобилии присутствует сангрия. Я опрокидываю в себя бокальчик для храбрости, прежде чем взглянуть на гостя из подземелья.       А он в свою очередь смотрит на меня и молчит.       И это меня напрягает. Вроде как, в доступном ассортименте диктаторов диктаторских и врагов вражеских не имелось глухонемого, только слепой. Царапины нет. А есть ли фингал? С моего места не разобрать.       Набравшись храбрости, я встаю и подбираюсь поближе. Неопознанный клон ничего не говорит по этому поводу, но галантно выдвигает кресло возле своего, чтобы я могла сесть. Я продолжаю топтаться рядом, сканируя его лицо на предмет синяка или иной подсказки.       — Ты голодна? — спрашивает Лидер, словно смутившись затянувшейся паузы.       — Эм… — бормочу я, — нет, спасибо.       Вдруг он надумает «накормить» меня тем же способом, как это когда-то сделал Цезарь?       — Ладно, — многозначительно изрекает он.       — Ладно, — тупо повторяю я.       Мне кажется, что даже солдатам, наблюдающим этот бессмысленный диалог, делается за нас неловко, если они вообще способны что-то чувствовать. Возможно, под масками прячутся не люди, а разумные машины. Или, как считает Воскресенье, инфернальные сущности, слуги сатаны.       — А вы, господин? — продолжаю я эту нелепую сценку. — Голодны?       — Господин? — задумчиво повторяет Лидер и морщит нос. — Зови меня, пожалуйста, по имени.       На меня накатывает ощущение дежавю, и я почти готова поверить, что Принц каким-то образом вернулся из мёртвых. Мы с ним уже это проходили. Но ведь его «утилизировали», что бы это ни значило!       Стоп.       До меня постепенно начинает доходить, почему сегодня всё складывается так по-идиотски: потому что этот клон понятия не имеет, что от него требуется во время ужина. Он здесь впервые.       Поддавшись минутному порыву, я делаю шаг вперёд и плюхаюсь ему на колени. Он оплетает меня руками — мягко, деликатно, а не как Дракон, чуть не переломавший мне все рёбра в порыве страсти.       Я расслабляюсь.       Вот оно что!       Конечно, я не могу на всю столовую заорать: «ЭТО ТЫ!». У меня и без того в гареме не самая лучшая репутация, к тому же это будет чертовски подозрительно. А Бахус и так заметно нервничает. Я уже не сомневаюсь, что это он, и я в восторге от этого открытия. В восторге от его трансформации из пропащего алкаша в прекрасного принца.       Но мне трудно сдержаться. Я по-кошачьи льну к Бахусу и глажу его пальцами по лицу, а он смотрит на меня так трепетно, как ещё никто из них не смотрел. Пожалуй, ни с кем из них мне не хотелось растянуть мгновение на целую вечность, чтобы прочувствовать все полутона.       «Ты уж разберись, мелкая шлюшка, — сердито говорю я себе, и внутренний голос почему-то звучит, как голос Цезаря, — в кого из них двоих ты влюблена».       Я мысленно отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи. По-хорошему, я исполняю важную миссию, и здесь нет места чувствам. Я должна убить одного из обитателей бункера, и велика вероятность, что меня тоже убьют. Моя жизнь — короткая вспышка. Разве я не имею права напоследок урвать хоть крошечный кусочек счастья?       — Я голодна, — проникновенным шёпотом говорю я, — но в другом смысле.       — Хорошо, — с ласковой улыбкой откликается Бахус.       Он подхватывает меня и встаёт вместе со мной. Я оплетаю его шею руками и утыкаюсь носом в кожу над воротничком кителя, непривычно пахнущую какой-то парфюмерной отдушкой.       Бахус избавился не только от щетины, но и от перегара.       Я близка к тому, чтобы умереть от счастья. Вот прямо здесь и сейчас. Мне приходилось по-разному преодолевать расстояние до лидерской спальни, даже ползком, но уж точно меня не таскали на руках, как невесту.       Безусловно, все мои злоключения того стоили!       — Тебя выпустили наружу! — выпаливаю я, стоит двери спальни отрезать нас от посторонних глаз и ушей.       — Ага, я был пай-мальчиком, — подтверждает Бахус и легонько целует меня в висок, — но у меня была железобетонная мотивация, чтобы постараться, — последнее он добавляет с по-мальчишески стеснительной улыбкой.       Меня почти до слёз умиляют очаровательные морщинки в уголках его глаз.       — Какая? — невинно похлопав ресницами, спрашиваю я.       — Ты, — на выдохе говорит он и целует меня с головокружительной нежностью.       Конечно, я не была бы собой, если бы не попыталась всё испортить и отравить себе удовольствие.       Я думаю: «чёрт возьми, а ведь, возможно, сейчас я целуюсь с настоящим Лидером».       Или Бахус, или Граф.       Главный ублюдок нашего Отечества — кто-то из них двоих. И по злой иронии список подозреваемых сузился до самых приятных людей из всей компашки обитателей бункера. Не сомневаюсь, что по закону подлости с Графом тоже окажется что-то не так. И всё — пиши пропало.       Но почему не Цезарь?       Почему не Дракон?       Почему мне придётся однажды (скоро) совершить выбор между чувством и долгом? Как бы я ни была очарована Бахусом, я пришла сюда, чтобы уничтожить настоящего Лидера. Это неизменно. Это — смысл моего существования. Даже если на одной чаше весов лежит свобода для всех, а на другой — моё сердце.       Бахус усаживает меня на кровать и, разорвав поцелуй, внимательно вглядывается мне в лицо. Он ищет в нём ответ, пока я ищу ответ в самой себе.       — Ты уверена? — спрашивает Бахус.       — Уверена, — отвечаю я и тянусь за поцелуем.

***

      Я больше не занимаюсь сравнительным анализом, ибо уже поняла, что имея одинаковую внешность и набор генов, клоны совершенно разные люди, проявляющие себя по-разному. И я даже напрочь забываю про Дикаря, смирившись, что он словно создан для платонической, а не плотской любви. Что весьма забавно, учитывая его кличку, подразумевающую настойчивое желание утащить самку в пещеру и кормить мясом мамонта.       Ну, в моём представлении.       К чёрту Дикаря со всеми мамонтами вместе взятыми!       Мне слишком нравится то, что сейчас происходит между мной и Бахусом. Как минимум, он не ставит меня на четвереньки и не пытается превратить акт любви в пытку. Он вообще никуда не торопится, будто у нас не ночь, а вся жизнь впереди.       Хотела бы я в это верить!       Одежда (её жалкое подобие, которое принято носить в гареме) пока на мне, а он сидит рядом со мной на кровати, и мы целуемся, кажется, уже целый час. Ещё немного — и мои шаровары можно будет выжимать, чтобы обеспечить влагой какой-нибудь засушливый регион Государства, и я едва держу себя в руках. Не сомневаюсь, что и Бахус возбуждён не меньше моего, но я сдаюсь первой.       Я забираюсь к нему на колени и трусь промежностью о выпуклость в его брюках. Его пальцы вычерчивают узоры на моей обнажённой пояснице. Я жажду ощутить их в другом месте, но боюсь попросить об этом и испортить момент.       То, что Бахус не спихивает меня с себя и не разражается какой-нибудь дурацкой речью в стиле «нам не стоит этого делать», придаёт мне храбрости. Я вновь веду тазом, и его ладони опускаются мне на ягодицы, задавая нужный темп. Меня злит, что нас по-прежнему разделяют слои одежды. Моя кровь закипает, а кожа покрывается испариной, что подстёгивает меня притираться всё теснее. И я безумно хочу сбросить с себя все эти тряпки.       — Подожди, — шепчет мне в губы Бахус.       Он выпускает меня из своих рук, и я отступаю. Из-под полуприкрытых ресниц он наблюдает, как я стаскиваю с себя лиф и избавляюсь от шаровар. Я не стыжусь своего тела и бёдер, покрытых смазкой. Поздновато смущаться таких вещей после всех своих эротических приключений, о которых в данный момент вспоминать вопиюще неуместно. Но они помогли мне раскрепоститься.       — Моя очередь показывать стриптиз, — зачем-то поясняю я. Бахус кривовато улыбается и следует моему примеру. Его одежда присоединяется к моей на полу, а я снова осёдлываю его колени. Я беру в руку его член и провожу по горячей бархатистой плоти, предвкушая, как он окажется во мне.       Лоб Бахуса прорезает морщина, словно я причинила ему боль.       — Всё в порядке? — испуганно спрашиваю я.       — Да, но…       «Но» никогда не предвещает ничего хорошего.       — Но я никогда раньше этого не делал, — с запинкой заканчивает он и внимательно смотрит мне в глаза, оценивая реакцию. Наверное, признаваться в таком непросто, и ему страшно неловко. Но это признание мне по-своему льстит. А ещё оно сбивает меня с толку.       Не может быть, чтобы настоящий Лидер был девственником!       Но он может быть лжецом.       — Ого, — бормочу я и корчу рожицу. — Увы, не могу сказать того же о себе, потому что не хочу тебе врать.       — Знаю. — Бахус гладит меня по щеке тыльной стороной ладони. — Меня это не беспокоит.       — То есть ты не собственник? — удивляюсь я. — И не прочь поделиться мной с товарищами?       — А кто меня спрашивает? — печально откликается он. — У нас нет выбора.       Я хочу возразить, что выбор есть, но приказываю себе хоть раз придержать язык за зубами. Если я начну бегать по всему Дворцу и на каждом углу кричать, что я задумала государственный переворот, никакого переворота не выйдет, а меня быстренько отправят на «утилизацию», что бы это ни значило.       Однозначно ничего хорошего.       Но я хотя бы знаю, ради чего пожертвую своей жизнью. Раз она скоро оборвётся, то пусть в ней будет хоть что-то хорошее. Я целую Бахуса, чтобы своей нежностью стереть грусть с его лица. Затем я приподнимаюсь и направляю в себя его член.       Бахус крепче прижимает меня к себе.       Какое-то время мы просто сидим, привыкая к этому положению. Для меня в новинку ощущать единение душ, сопровождающее единение тел. Прежде с первым пунктом как-то не ладилось.       Я давлю Бахусу ладонями на грудь, вынуждая откинуться на спину, и не сдерживаю стона от изменившегося угла. Погружение выходит глубже, а растяжение сильнее. Упираясь коленями в матрас, я начинаю насаживаться на член, не разрывая зрительного контакта. Руки Бахуса находят мои, и он переплетает наши пальцы.       Мне нестерпимо хочется его поцеловать, и я склоняюсь к нему, утопив нас в волнах своих волос. Соски, упёршиеся Бахусу в грудь, напряжены почти до боли. Я предельно близка к краю и, когда он начинает двигать тазом мне навстречу, окончательно теряю голову.       Оргазм выходит таким ярким, что у меня прыгают звёздочки перед глазами, и я лишаюсь ориентации в пространстве. Не выходя из меня, Бахус перекатывает нас по постели, оказываясь сверху, и, ускорив темп, быстро достигает финала. Он прижимается лбом к моему, и наше дыхание сплетается, пока его член пульсирует, извергаясь в меня. Окутанная и наполненная им со всех сторон, я готова умереть от счастья.       «Конечно-конечно, Рей, — стыжу я себя, — лишь бы не делать свою работу!»       Я припоминаю уроки Базин и теорию о посткоитальной мужской сентиментальности.       Стоит ли рискнуть?       В конце концов, Бахус и прежде выдавал мне фрагменты информации, мне не предназначенной. Сейчас, как говорится, сам бог велел.       — Я так и не обнаружила у тебя никаких недостатков, — издали начинаю я, пытаясь заставить голос звучать игриво. — Почему тебя держали на «скамейке запасных»?       Бахус чуть выгибает бровь от этого словосочетания из какого-то другого мира.       — На то она и «скамейка запасных», — заявляет он. Явно стушевавшись из-за вопроса, он торопится извлечь свой орган и натянуть на нас одеяло.       — Ну правда… — не сдаюсь я, — просто скажи мне по большому секрету. Ты…       — Я? — передразнивает Бахус.       — Ты — настоящий Лидер? — заканчиваю я.       — Какая разница? — фыркает он.       — Настоящий Лидер мог бы изменить эти глупые правила, — выдаю я, — и не делиться мной со своими клонами. В их распоряжении целый гарем — пусть с ними и развлекаются!       Язык мой — враг мой. Бахус вздрагивает, как от удара, а его лицо искажает странная гримаса. Он перекатывается на спину. Не ровен час — сиганёт за дверь и спрячется в бункере от меня с моими настырными расспросами. А я-то рассчитывала на второй раунд! И на третий. И…       Нет, что-то не так.       — Эй? — зову я, приподнявшись на локте, чтобы заглянуть Бахусу в глаза. Они подёрнуты мутной пеленой. Его рот мученически кривится, а руки сжимаются в кулаки.       — Дьявол! — сбивчиво говорит он. — Сейчас начнётся.       — Что начнётся?!       — Приступ, — выплёвывает Бахус вместе с первым пузырьком слюны, выступившим на губах. — Ремень…       Я впервые не жалуюсь, что моя голова напичкана разрозненными фрагментами информации, благодаря которым я могу выстроить взаимосвязь между словами «приступ» и «ремень». Я откуда-то знаю, что такое эпилепсия. Спрыгнув с кровати, я ищу брюки, чтобы раздобыть этот самый ремень. Никто никогда не учил меня оказывать первую помощь, но алгоритм действий мне известен.       Наверное, мне не помешает поболтать с Воскресеньем, ведь я сама неожиданно для себя обращаюсь к какой-то абстрактной божественной сущности, а эта чудная девица в них разбирается.       Я молю любую божественную сущность, что в теории может меня услышать:       «Пожалуйста, пусть всё обойдётся. Пусть он не умрёт».

***

      Я мысленно извиняюсь перед Воскресеньем за то, что считала её невменяемой и потешалась над её «экзальтированным религиозным бредом». Насмотришься всяких кошмаров во Дворце — поверишь и не в такое. И в рай, и в ад, и в ангелов, и в демонов. И в демоническую одержимость, как в фильмах, которые я никогда не видела, но всё равно провожу параллели между ней и эпилептическим припадком.       Каким-то чудом я успеваю воспользоваться ремнём по назначению, а глаза Бахуса закатываются и начинается представление. Изо рта вырывается звук, больше похожий на звериный вой, нежели что-то издаваемое человеческим речевым аппаратом. За ним следует тишина — жуткое затишье перед бурей.       Его тело выгибается дугой, опираясь на пятки и затылок. Дыхание останавливается, и даже в полумраке спальни я отчётливо могу различить синеватый оттенок кожи и губ. Мне мерещится, что он уже мёртв, и им владеет та самая нечистая сила. Она заставляет конечности сотрясаться в жёстких, ритмичных конвульсиях, а пену — литься изо рта.       Вынырнув из ступора, в который меня повергла эта жуткая картина, я забираюсь Бахусу на грудь, чтобы зафиксировать его на месте, и удерживаю его голову в своих ладонях. Ремень уберегает его зубы и язык от повреждений.       Всё это длится несколько минут, которые кажутся мне вечностью.       Как только он обмякает, а глаза закрываются, я выдёргиваю ремень и скатываюсь на постель рядом. Дыхание Бахуса хриплое и рваное, но я счастлива, что он хотя бы дышит.       Не знаю, сколько он проводит без сознания, потому что я и сама проваливаюсь в тревожный поверхностный сон. Мне снятся адские котлы и пляшущие вокруг них черти, пока это не сменяется убогим интерьером небольшой допросной комнаты с голыми стенами и столом. На мне снова синий комбинезон работницы машиностроительного завода, а на руках наручники.       — Ты можешь сэкономить нам обоим время и сразу всё рассказать, — говорит кто-то.       Я не успеваю ответить, различив сквозь сон другой голос, похожий, но принадлежащий другому человеку.       Бахус — не настоящий Лидер.       Спасибо всем божественным сущностям за этот дар!       Со стоном я приоткрываю веки и вижу его: всё ещё мертвецки-бледного, но живого и, вроде как, избавившегося от своей «одержимости». Рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, как раньше, а волосы мокрые после душа.       Бахус притрагивается ладонью к моему лбу, словно проверяя температуру. Но это не я тут недавно чуть не испустила дух. Безусловно, я была в ужасе и мне хотелось умереть, лишь бы не наблюдать за его страданиями, но я вспомнила, что иногда могу быть достаточно храброй.       — Как ты? — осипшим голосом спрашивает Бахус.       — Я-то в порядке, — говорю я и сажусь на постели, — но ты…       — Я тоже, — выдавив блёклую улыбку, заверяет он. — Спасибо, что…       Я не позволяю ему закончить. Короткий сон помог мне восполнить силы, в том числе и моральные. Вообще-то у меня есть серьёзная причина быть им недовольной.       — Ты совсем, что ли, без мозгов?! — вырывается у меня. — О чём ты думал, бухая, как чёрт, с твоей болезнью?       — В этот раз не алкоголь спровоцировал приступ, — невозмутимо откликается Бахус, — наверное, его отсутствие…       — Да ты что! — не унимаюсь я. — Это ничего не меняет. Тебе категорически нельзя пить… и…       Я так и не придумываю, что сказать дальше. Моё возмущение почему-то умиляет Бахуса. Он садится на постели возле меня, берёт мои руки в свои ладони и внимательно смотрит мне в лицо. Он серьёзен, но в глазах прячется улыбка.       — Мне чрезвычайно приятно, что тебя заботит моя судьба, — признаётся он, — но я, как ты могла догадаться, всего лишь дефективный клон. Бесполезный дефективный клон, ибо именно из-за приступов меня и перестали выпускать на поверхность. Представь себе, как бы это сказалось на имидже Лидера, если бы посреди какого-нибудь официального мероприятия он начал биться в припадке?       «Припадочный», — припоминаю я. Вот кого, значит, имел в виду Дракон!       — И что? Это — повод беспробудно пить и ещё больше усугублять своё состояние? — уже без прежнего запала спрашиваю я.       — Да, — спокойно соглашается Бахус, — я надеялся, что однажды это убьёт меня.       — Ох… — роняю я.       Конечно, после такого мне не остаётся ничего другого, как одарить его утешительными объятиями. Не важно, что мне просто нравится нежиться в тепле его рук, где я чувствую себя в безопасности. Я не избалована такой роскошью.       — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — тихо говорит Бахус, зарывшись лицом мне в волосы, — малоприятное зрелище.       — Да не в этом дело, — отнекиваюсь я.       — Когда ты появилась в бункере, мне расхотелось убивать себя таким образом, — признаётся он. — Появилась причина взяться за голову, завязать с выпивкой и не забивать на приём лекарств. Но что толку? Это всё равно не лечится…       Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.       — И мне придётся всегда торчать под землёй, — мрачно добавляет Бахус. — Увы, я не Дикарь, я не осмелился бы сбежать. Не понимаю, какой в этом смысл, — найдут и притащат обратно. Но и для самоубийства у меня кишка тонка…       Мне кажется, что при упоминании Дикаря в его голосе прорезаются ревнивые нотки.       — И хорошо! — пылко вставляю я. — Не смей даже думать об этом!       — Как прикажешь, — говорит Бахус со своей фирменной кривоватой ухмылкой, но она быстро вянет. — Зануда точно больше меня не выпустит.       Я вспоминаю, что Дикарь поведал мне о камере, спрятанной где-то здесь, и гадаю, транслирует ли она звук. Конечно, меня не радует, что Граф, скорее всего, «приглядывавший» за нами, видел и нашу близость с Бахусом, и его приступ, но я предпочла бы, чтобы он не слышал этого разговора.       — Но я буду приходить к тебе, — обещаю я.       «И к остальным пяти клонам, — уныло добавляю я про себя, — которые тоже не прочь воспользоваться услугами, которые гарем оказывает с доставкой на дом».       От этой мысли мне делается тошно, и я трясу головой, чтобы прогнать её.       Остаток ночи мы с Бахусом просто спим в обнимку — пережитое основательно измотало нас обоих. Ни второму, ни третьему «раунду» не суждено состояться.       И всё же утром он отпускает меня с явной неохотой и очень долго целует на прощанье.       Я возвращаюсь в гарем, окрылённая этим поцелуем, позабыв обо всём на свете, — и недавних потрясениях и, стыдно признаться, своей миссии. Я задаюсь вопросом — когда клоны призовут меня в следующий раз?       Мне не терпится снова спуститься в бункер, чтобы увидеться с Бахусом.       «И убить Графа — настоящего Лидера», — напоминаю я себе.       Однако эти мысли живо улетучиваются из моей головы, стоит мне в главной зале гарема оторвать взгляд от плитки на полу.       Мой взгляд упирается в Роуз Тико, завод оптики, собственной персоной.