Индийский контракт

      Утро после брачной ночи настигло Драко не мягкими лучами солнца и не постепенным, плавным пробуждением — оно обрушилось на него всей тяжестью, едва он попытался пошевелиться.       Первое, что он ощутил, была боль. Не острая, не резкая — глубокая, разлитая по всему телу, словно каждая мышца, каждая косточка, каждый сустав вопили о пощаде. Стоило ему сделать попытку приподнять руку, как предплечье пронзило такой ломотой, что он зашипел сквозь зубы. Попытка повернуться на бок успеха не возымела вовсе — тело отказывалось слушаться, налитое свинцовой усталостью. Даже дыхание, казалось, требовало усилий: рёбра ныли, грудная клетка отзывалась болью при каждом вдохе. — Чёрт… — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, надтреснуто, словно он вчера не стонал от наслаждения, а кричал на поле боя. — Чёрт, чёрт, чёрт…       Он лежал на шёлковых простынях, которые ещё вчера вечером казались прохладными и гладкими, а теперь превратились в скомканное, влажное гнездо. Его кожа, всё ещё хранившая следы прикосновений, перьев, губ и клыков, горела. Поясницу ломило так, словно он провёл всю ночь, согнувшись над котлом со сложнейшим зельем. Бёдра отзывались тупой, ноющей болью при малейшей попытке сдвинуть ноги. А внутренняя поверхность бёдер — о, Мерлин, — внутренняя поверхность бёдер была покрыта едва заметными, уже затягивающимися царапинами от чешуи, и каждое прикосновение шёлка к этим местам заставляло его морщиться. Драко стиснул зубы и замер, пытаясь отдышаться и совладать с этой всепроникающей, вездесущей ломотой.       Рядом с ним, на смятых подушках, возвышался Аравинд. Он уже проснулся и теперь полулежал, опираясь на локоть, во всём своём великолепии. Его обнажённый торс блестел в утреннем свете, длинные чёрные волосы свободно спадали на плечи и на подушку, а хвост лениво скользил по ложу, описывая плавные дуги. Он улыбался.       Драко, скосив глаза, заметил эту улыбку — довольную, сытую, почти кошачью, — и мгновенно разозлился. Злость придала сил. — Чего ты лыбишься? — прохрипел он, и получилось не так ядовито, как ему хотелось бы. — Тебе смешно? Я тут, кажется, умираю, а ты сидишь и скалишься, как довольный кот.       Аравинд чуть склонил голову набок. Его тёмные глаза, с вертикальными зрачками, смотрели на Драко с выражением, в котором странным образом смешивались нежность и собственническое удовлетворение. — Я не скалюсь, — ответил он спокойно, и в его низком, шипящем голосе слышалась та самая интонация, от которой у Драко всегда пробегала дрожь по спине. — Я любуюсь. — Любуешься? — переспросил Драко. — Чем?! Тем, как я не могу пошевелиться? Тем, как у меня всё болит? Как я лежу тут, будто меня переехала повозка с котлами? — Тобой, — просто ответил Аравинд.       Драко на мгновение лишился дара речи. Затем его щёки — бледные, с лёгким румянцем, — запылали. — Ты — невозможное, невыносимое, бесстыжее создание, — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал холодно и высокомерно, но вышло скорее смущённо и чуть хрипло. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал? Я не могу поднять руку. Я не могу повернуть голову без того, чтобы шея не отозвалась болью. Я, кажется, даже дышать нормально не могу — рёбра ноют.       Аравинд продолжал смотреть на него с тем же спокойным, тёплым выражением. — Ты преувеличиваешь, — заметил он. — Я?! — возмутился Драко и тут же поморщился, потому что даже возмущение отозвалось болью в плечах. — Я преувеличиваю?! Да я сейчас начну перечислять тебе всё, что у меня болит, и мы тут до обеда пролежим! — Мы и так пролежим до обеда, — спокойно ответил Аравинд. — Я не намерен отпускать тебя раньше, чем ты сможешь стоять на ногах без посторонней помощи.       Драко снова открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент Аравинд начал двигаться. Его хвост — длинный, мускулистый, покрытый гладкой, переливающейся чешуёй, — заскользил по простыням. Он двигался медленно, плавно, и Драко, забыв о своём возмущении, заворожённо следил за тем, как чешуя переливается в утреннем свете, словно жидкое золото. — Что ты делаешь? — подозрительно спросил он. — Забочусь о тебе, — коротко ответил Аравинд. — Лежи спокойно. И постарайся не бурчать хотя бы пять минут. — Я не бурчу! — буркнул Драко.       Хвост скользнул по его ногам. Сначала — легко, почти невесомо, касаясь лодыжек. Чешуя была тёплой, почти горячей, и от этого тепла кожа Драко мгновенно покрылась мурашками. Хвост обвил его лодыжки — мягко, но плотно, — и начал медленно, ритмично сжиматься и разжиматься. Это было похоже на массаж — глубокий, проникающий, — и боль в икрах, которую Драко до этого момента даже не осознавал, начала понемногу отступать. — О… — выдохнул он. — Что? — тут же спросил Аравинд. — Больно? — Нет… — неохотно признался Драко. — Не больно. — Тогда расслабься и наслаждайся.       Хвост продолжал своё движение. Он поднялся выше, к икрам, обвил их, и Драко почувствовал, как напряжённые мышцы начинают расслабляться под этим тёплым, пульсирующим давлением. Чешуя была гладкой, как отполированный камень, и в то же время удивительно живой — она двигалась, перетекала, подстраивалась под изгибы его тела. Хвост скользнул к коленям — сначала к одному, затем к другому, — и Драко тихо, с огромным облегчением выдохнул, когда боль в коленных суставах, которую он заработал вчера, стоя на коленях перед алтарём, начала отпускать. — Ты как удав, — пробормотал он. — Настоящий удав. Душишь меня. — Я не душу, — возразил Аравинд. — Я массирую. Чувствуешь разницу? — Чувствую, что ты — животное, — проворчал Драко, но в его голосе уже не было прежней резкости. Только ворчливое, почти уютное недовольство.       Аравинд тихо, низко рассмеялся. — Я — наг, — поправил он. — Это не совсем животное. Но, полагаю, с твоей точки зрения разница невелика.       Хвост тем временем обвил бёдра Драко. Здесь чешуя легла особенно плотно, и от этого прикосновения Драко вздрогнул — внутренняя поверхность бёдер всё ещё была чувствительной после вчерашнего. Но Аравинд, казалось, знал об этом. Его хвост двигался осторожнее, нежнее, едва касаясь покрасневшей кожи. Кольца хвоста ложились одно за другим, и каждое новое кольцо приносило с собой волну тепла, которая растекалась по телу, успокаивая ноющие мышцы. — Где ещё болит? — спросил Аравинд, когда его хвост достиг талии Драко. — Везде, — честно ответил тот. — Спина. Плечи. Руки. Шея. Я, кажется, вчера вывернулся так, как человеческое тело выворачиваться не должно. — Вейловское тело, — поправил Аравинд. — Неважно, — отрезал Драко.       Аравинд не стал спорить. Его хвост обвил талию Драко, затем поднялся выше — к животу, к груди. Чешуя была тёплой, почти горячей, и от этого тепла боль в мышцах отступала, сменяясь глубоким, почти блаженным расслаблением. Драко чувствовал, как с каждым новым витком его тело становится мягче, податливее, как уходит напряжение, которое он даже не осознавал.       Но Аравинд не ограничился одним хвостом. Его руки — сильные, с длинными, изящными пальцами и едва заметными чешуйками на тыльной стороне, — легли на плечи Драко.       И вот тут Драко не выдержал. — А-ах… — стон сорвался с его губ, и он тут же прикусил язык. — Чёрт… — Здесь? — спросил Аравинд, и его пальцы надавили на особенно напряжённый узел под левой лопаткой. — Да… — выдохнул Драко. — Именно здесь… что ты… — Я уже говорил, — голос Аравинда звучал низко, интимно, — ты носишь слишком много напряжения в плечах. Всегда. Сколько я тебя знаю — с самой первой нашей встречи, — ты никогда не расслабляешь их до конца. Как будто всё время ждёшь удара. — Привычка, — глухо ответил Драко. — Малфоевская осанка. Отец вбивал её с детства: «Драко, не сутулься. Драко, держи спину прямо. Драко, ты — наследник древнего рода, веди себя соответственно». — Твой отец, — задумчиво произнёс Аравинд, не прекращая массажа, — знает толк в самоконтроле. Но даже ему иногда нужно позволять себе расслабиться. И тебе тоже.       Его пальцы двигались глубоко, методично, находя самые напряжённые узлы и безжалостно разминая их до тех пор, пока мышцы не начинали расслабляться. Драко стонал — тихо, сквозь зубы, — но это были стоны облегчения, а не боли. Аравинд работал с его плечами, с его лопатками, с его шеей, и каждое прикосновение приносило с собой новую волну тепла. — Ты всё ещё бурчишь? — спросил Аравинд, и в его голосе промелькнула улыбка. — Заткнись, — беззлобно отозвался Драко. — Просто продолжай.       Аравинд продолжал. Он перешёл к предплечьям — сначала к правому, затем к левому, — и его пальцы, сильные и чуткие, разминали каждую мышцу, каждый сустав, запястье. Драко чувствовал, как по его телу разливается истома, как боль отступает, сменяясь мягкой, сладкой усталостью. Хвост всё ещё обвивал его торс — тёплый, пульсирующий, живой, — и это ощущение было… странно успокаивающим. — Животное, — пробормотал он снова, но теперь это прозвучало скорее ласково, чем оскорбительно. — Ты повторяешься, — заметил Аравинд. — Потому что это правда. Ты — большое, чешуйчатое, самодовольное животное, которое сначала затащило меня в постель, а теперь пытается задушить своим хвостом. — Я не пытаюсь тебя задушить. — Ну да, ну да, — проворчал Драко. — Ты меня «массируешь». Я помню. И всё равно ты — животное.       Аравинд наклонился ниже, так что его губы почти коснулись уха Драко. — Может быть, — прошептал он. — Но я — твоё животное.       Драко замер. Его щёки, всё ещё хранившие лёгкий румянец, запылали с новой силой. — Это… не аргумент, — пробормотал он. — Это факт, — спокойно ответил Аравинд и снова выпрямился.       Он закончил с руками и теперь, не размыкая колец хвоста, лёг рядом, прижимаясь к боку Драко. Его хвост, всё ещё обвивавший тело Драко, мягко пульсировал, и это ритмичное, тёплое давление действовало убаюкивающе. Драко почувствовал, как его веки тяжелеют, как сознание начинает уплывать куда-то в тёплую, мягкую дремоту. — Так лучше? — спросил Аравинд через некоторое время.       Драко медленно, с наслаждением потянулся в кольцах хвоста — и с удивлением обнаружил, что боль ушла. Почти полностью. Мышцы всё ещё помнили вчерашнюю ночь, но теперь это была не острая ломота, а мягкая, сладкая истома. Он мог дышать, не морщась. Мог повернуть голову. Мог даже, кажется, встать — хотя вставать ему сейчас хотелось меньше всего на свете. — Намного, — признался он. — Спасибо.       Аравинд улыбнулся — не хищно, не собственнически, а тепло и открыто. — Тогда отдыхай, — сказал он. — Мы можем полежать так столько, сколько тебе нужно.       Драко повернул голову и встретился с ним взглядом. В его собственных глазах больше не было ни страха, ни сомнения, ни привычной язвительности. Только тихая, почти уязвимая благодарность. — И все равно, животное, — прошептал он в последний раз, но это прозвучало совсем не как оскорбление. — Твоё, — так же тихо ответил Аравинд.       И Драко, закрыв глаза, позволил себе провалиться в тепло и покой.

***

      Утро прокралось в покои падишаха тихо, почти робко — тонкие лучи рассветного солнца просочились сквозь неплотно задёрнутые шторы и легли золотистыми полосами на изумрудный шёлк простыней, на сплетённые в беспорядке тела, на чешую хвоста, всё ещё обвивавшего их троих защитным, почти собственническим кольцом. В воздухе витал сложный, многогранный аромат — смесь сандала, мирры, пота, семени и крови, — и именно этот последний, металлический, резкий, ни с чем не сравнимый запах выдернул Северуса из глубокого, лишённого сновидений сна.       Он открыл глаза резко, как делал всегда — профессиональная привычка шпиона, въевшаяся в плоть и кровь за десятилетия. Несколько долгих секунд он просто лежал неподвижно, сканируя пространство: где он, кто рядом, есть ли угроза. Мысли, ещё затуманенные остатками сна, постепенно прояснялись, и вместе с ясностью пришло осознание — детальное, неумолимое, — всего, что случилось прошлой ночью. Поцелуи. Прикосновения. Двойное проникновение. Кровь Люциуса на его губах. Исцеляющая слюна. И то, как он, потеряв контроль, вонзил клыки в его шею.       Угрозы не было. Были только двое его мужей, разметавшихся по обе стороны от него: Гарри, спящий на животе, зарывшись лицом в подушку и свесив массивный змеиный хвост с кровати так, что тот волочился по полу; и Люциус, свернувшийся калачиком на боку, уткнувшись носом в его плечо, с перьями, всё ещё проступавшими на предплечьях и ни в какую не желавшими прятаться обратно. И оба они выглядели до отвращения довольными — даже во сне. Северус поморщился. Его тело отозвалось глухой, тянущей болью в пояснице и ниже — напоминание о вчерашней ночи, которое будет преследовать его ещё несколько часов, — а во рту всё ещё чувствовался слабый, сладковатый привкус крови Люциуса. Он сглотнул и поморщился снова. Сентиментальность не была ему свойственна, но даже он не мог отрицать очевидного: эта ночь была… другой. Не просто физической. Он чувствовал, как пульсирует браслет на его запястье — в одном ритме с браслетами его супругов. Триада завершилась. Связь стала истинной. И от этого осознания было одновременно и тревожно, и странно спокойно.       Он осторожно, стараясь не разбудить Люциуса, всё ещё лежавшего головой на его плече, приподнялся на локте. Спина отозвалась новым приступом боли, и Северус сжал зубы. — Подъём, — произнёс он, и его голос, хриплый спросонья, прозвучал резче, чем он намеревался. — Хватит разлёживаться. День давно начался, и у меня нет ни малейшего желания валяться тут до обеда.       Гарри что-то неразборчиво промычал в подушку и даже не пошевелился. Его пальцы слабо дёрнулись, словно он пытался отмахнуться от назойливой мухи, но тело осталось неподвижным. Люциус же лишь глубже зарылся лицом в плечо Северуса и что-то невнятно пробормотал — кажется, на французском, что-то про «encore cinq minutes». — Я сказал — подъём, — повторил Северус, на этот раз громче, с нажимом, и для верности пихнул Гарри локтем в бок. — Мне нужно привести себя в порядок. И вам, кстати, тоже не помешало бы.       Гарри наконец соизволил пошевелиться. Он медленно, с огромным трудом перевернулся на спину, и его хвост — всё ещё сонный и непослушный, — с глухим стуком соскользнул с кровати на пол. Затем он спустил его полностью и попытался встать. Попытка вышла не слишком удачной: мышцы явно ещё не проснулись, хвост волочился по полу тяжёлым якорем, а сам он покачнулся и едва не рухнул обратно на простыни. — Чёртова анатомия, — пробормотал он, хватаясь за резной столбик кровати, чтобы удержать равновесие. — Когда я был человеком, вставать по утрам было куда проще.       Северус, уже поднявшийся на ноги и накидывавший на плечи чёрную мантию, бросил на него скептический взгляд, в котором читалось всё сразу: и осуждение, и насмешка, и тень профессионального интереса. — Ты падишах нагов, повелитель всех змей Индии, или новорождённый жеребёнок, который ещё не научился ходить? — осведомился он с той самой интонацией, которой когда-то отчитывал нерадивых студентов. — Я падишах нагов, у которого всё ещё болит спина после вчерашнего, — парировал Гарри, наконец выпрямляясь и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — И, кстати, это отчасти твоя вина. Ты был весьма… энергичен.       Северус только хмыкнул — коротко, неопределённо, — и направился было к двери, но остановился на полпути. Что-то было не так. Он замер, прислушиваясь к ощущениям, и медленно повернул голову. Люциус до сих пор не встал. Он даже не попытался пошевелиться, а его лицо, обычно просто бледное, теперь отливало какой-то неестественной, почти прозрачной белизной, которую Северус слишком хорошо знал. Так выглядят люди, потерявшие много крови. — Люциус, — позвал он, и в его голосе, вопреки обыкновению, не было ни резкости, ни сарказма. Только напряжённое, сдерживаемое беспокойство. — Ты собираешься вставать или намерен пролежать так весь день?       Ответом ему было молчание. Люциус медленно, с видимым, огромным усилием поднял правую руку к глазам — и замер. Его пальцы дрожали. Нет, не просто дрожали — они содрогались в сильном, неконтролируемом треморе, словно через них пропускали электрический ток. А затем кончики пальцев вспыхнули крошечными искрами магии — серебристыми, переливающимися, похожими на бенгальские огни. Они сыпались с его кожи, как крошечные звёзды, и гасли, не долетев до простыней. — Северус… — голос Люциуса прозвучал слабо, испуганно, и это было так не похоже на него — всегда собранного, всегда контролирующего ситуацию, — что у Северуса внутри всё сжалось. — Я… я не могу это остановить. Я не могу пошевелить левой рукой. И… кажется, перья тоже не исчезают.       Северус в два быстрых шага оказался рядом с ним. Он рывком откинул в сторону скомканную простыню, всё ещё хранившую тепло их тел, и замер, увидев то, что меньше всего хотел бы видеть. Перья на руках Люциуса не только не исчезли — они стали длиннее, гуще, плотнее, чем были вчера, и распространились дальше, захватывая плечи и даже часть груди. Они переливались, мерцали в утреннем свете, и это было бы красиво, если бы не было так пугающе. А сам Люциус лежал, не в силах поднять вторую руку, и его сердце билось так часто, что пульс был виден на шее невооружённым взглядом. — Идиот, — сквозь зубы процедил Северус, уже доставая палочку. — Лежи и не двигайся.       Он провёл палочкой над телом Люциуса — медленно, очень медленно, от головы к груди, от груди к животу, от живота к кончикам пальцев ног. Кончик палочки засветился ровным, диагностическим голубым светом. Северус вслушивался в пульс, в токи магии, в ритм сердцебиения, и по мере того, как он слушал, его лицо мрачнело всё больше. Желваки заиграли на скулах. — Ну что? — не выдержал Гарри, подползая ближе на своём хвосте и заглядывая через плечо Северуса. — Что с ним? Это серьёзно?       Северус выпрямился, убрал палочку в рукав и на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Он придурок, — произнёс он наконец. — Вот что с ним. Клинический, законченный придурок. — Это я уже понял, — нетерпеливо отозвался Гарри, и его хвост беспокойно зашевелился, выдавая тревогу. — Диагноз, профессор. Конкретно. Что с ним?       Северус резко выдохнул, открыл глаза и посмотрел на Люциуса — тот всё ещё лежал, дрожа, не в силах пошевелиться, но в его серых глазах, устремлённых на Северуса, уже мелькало что-то похожее на виноватое понимание. — Диагноз, — начал Северус, и каждое его слово падало тяжело и раздельно, — прост, как пробка от огневиски. Вчера, во время нашего… совместного времяпрепровождения, этот самодовольный павлин целовал меня так, словно пытался проглотить мой язык. Долго. Глубоко. Не прерываясь.       Он сделал короткую, зловещую паузу, давая Гарри время осознать услышанное. — В процессе этого… мероприятия он наглотался моей слюны. Вампирской слюны. В больших количествах.       Гарри перевёл взгляд на Люциуса, потом обратно на Северуса. — И… что? — спросил он осторожно. — Твоя слюна — это же не яд? — Не яд, — подтвердил Северус. — Вампирская слюна в малых дозах действует как афродизиак и лёгкое обезболивающее. Мы это обсуждали накануне свадьбы, если ты помнишь. Но Люциус наглотался её в таких количествах, что она вступила в реакцию.       Он снова посмотрел на Люциуса — на этот раз с выражением, в котором странным образом смешивались раздражение, тревога и что-то ещё, чему он никогда не дал бы названия. — А затем, когда мои вампирские инстинкты взяли верх, я укусил его. Мой яд попал в его кровь. И теперь в его организме циркулирует двойная доза афродизиака: моя слюна и мой яд. Они вступили в реакцию друг с другом, и результат, как вы оба можете наблюдать, налицо.       Гарри снова перевёл взгляд на Люциуса: на его дрожащие пальцы, с которых всё ещё сыпались магические искры, на перья, которые не желали прятаться обратно, на его грудь, которая вздымалась и опускалась в слишком частом, неровном ритме. — И что теперь? — спросил он, и в его голосе прозвучала та особая, требовательная интонация, которая появлялась у него только в моменты, когда он чувствовал себя беспомощным. — Теперь, — Северус уже направлялся к двери, и его чёрная мантия развевалась за спиной, как крылья, — я пойду в свои покои и приготовлю противоядие. Потому что если я этого не сделаю в ближайший час, наш дражайший муж будет лежать тут и светиться, как маггловская новогодняя гирлянда, до конца недели. И это в лучшем случае. В худшем — его инстинкт вейлы возьмет вверх и, чтобы сбросить напряжение, он будет бросаться на каждый столб.       Он уже взялся за ручку двери, когда Гарри кашлянул — тем самым, хорошо знакомым Северусу покашливанием, которое всегда предвещало что-то неприятное. — Северус, — позвал Гарри. — Раз уж ты всё равно идёшь в свои покои…       Северус замер на пороге. Медленно, очень медленно обернулся. Его тёмные глаза прищурились, превратившись в две опасные щёлочки. — Что? — произнёс он с той самой, ледяной интонацией, от которой у провинившихся студентов дрожали колени.       Гарри, однако, был не студентом, а падишахом, и колени у него не дрожали, точнее их в помине не было, пока Гарри был в этом обличии. Но вид при этом он имел довольно смущённый. — Может, заодно приготовишь антипохмельное зелье? — спросил он, и в его голосе прозвучала та виноватая, почти мальчишеская интонация, которая появлялась у него крайне редко и которой он сам, кажется, немного стыдился.       Повисла долгая, напряжённая пауза. Северус продолжал сверлить его взглядом. — Антипохмельное? — переспросил он наконец, и каждое слово было пропитано скепсисом. — С какой стати? Ты вчера пил вино, а не огневиски. Я видел. Ты был трезв, как гоблин-счетовод в конце квартала.       Гарри виновато пожал плечами и отвёл взгляд куда-то в сторону камина, где ещё тлели угли. — Вино тут ни при чём, — пробормотал он. — Я… это… — Поттер, — голос Северуса стал ещё тише, ещё опаснее. — Что. Ты. Сделал?       Гарри тяжело вздохнул, понимая, что отвертеться не получится. — Я… в общем… сделал пару глотков. Крови Люциуса. Под шумок. Когда ты его укусил и он… ну, ты понимаешь…       В комнате стало очень, очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в камине и как с пальцев Люциуса с тихим шипением срываются очередные магические искры. — Ты — что? — раздельно, по слогам произнёс Северус. — Она манила меня как магнит! — начал оправдываться Гарри, и слова полились из него сплошным потоком. — Северус, ты же сам понимаешь, я наг, а он — вейла. Его кровь пахла так, как ни одно вино в мире не пахнет. Это не передать словами. Я пытался сдержаться, честно, но когда ты прокусил ему шею и запах ударил мне в нос — всё. Я просто… попробовал. Совсем чуть-чуть. Буквально пару капель. Но эта кровь оказалась похлеще любого алкоголя, и теперь у меня до сих пор голова кружится и во рту вкус…       Он осёкся, заметив выражение лица Северуса. — Ты закончил? — ледяным тоном осведомился тот. — Да, — пробормотал Гарри. — Кажется, да.       Северус закрыл глаза. Медленно, очень медленно. Он, кажется, досчитал в уме до десяти, а затем, для верности, ещё до десяти. — Значит, так, — произнёс он наконец, открывая глаза и окидывая их обоих взглядом, в котором смешались все известные ему оттенки неодобрения. — Позвольте мне подвести краткий итог. Один из вас, — он ткнул указательным пальцем в сторону Люциуса, — лежит и не может пошевелиться, потому что наглотался вампирской слюны так, будто это был лучший эльфийский нектар. Второй, — палец переместился на Гарри, — напился крови вейлы, потому что она «манила, как магнит», и теперь мучается от похмелья. И оба, — он обвёл их красноречивым жестом, — нуждаются в моих зельях, чтобы прийти в норму. Я ничего не упустил?       Гарри слабо, виновато улыбнулся. — Ну… в целом… да. Ты очень точно всё описал.       Северус развернулся на каблуках с такой скоростью, что его мантия взметнулась, как чёрный парус. — Вы оба — придурки, — бросил он через плечо. — Клинические. Законченные. Я окружён идиотами. И когда-нибудь, — он уже открывал дверь, — вы меня вгоните в могилу. И я даже не удивлюсь этому.       Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, и в покоях повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением магических искр с пальцев Люциуса.       Люциус, всё ещё дрожа, слабо улыбнулся. — Как думаешь, он приготовит? — прошептал он. — Приготовит, — уверенно ответил Гарри, снова опускаясь на подушку рядом с ним и осторожно, почти невесомо касаясь губами его виска. — Он всегда ворчит. Всегда возмущается. Всегда обещает нас убить. Но делает. Всегда делает. — Знаю, — прошептал Люциус, закрывая глаза. — Именно поэтому я на нём и женился.       Гарри тихо рассмеялся и, переплетя свои пальцы с его всё ещё дрожащими пальцами, остался лежать рядом, ожидая возвращения Северуса.       А Северус, стремительно шагая по коридору к своим покоям, где хранились его ингредиенты, действительно ворчал себе под нос — и в этом ворчании, если очень внимательно прислушаться, можно было различить не только раздражение, но и ту особую, скрытую нежность, которую он ни за что на свете не признал бы вслух.