Oh, darling, I know, what you’re going through

I will never end up like him

Behind my back I already am

Морозный февральский воздух, отдающий запахом её спутанных взмокших кудрей, обдаёт голую кожу мелкой дрожью, когда в розоватых лучах занимающейся на темнеющем горизонте зари она выскакивает за дверь в одной ночной рубашке, даже не оборачиваясь на прощание. Последний поцелуй на его губах, остывая на огрубевших кончиках пальцев вязкостью чужой слюны, ещё будоража что-то под тонкой, едва ли целомудренно удерживаемой одной рукой простынёй, мелькает в сознании ещё не испорченными мозгом воспоминаниями. Он прислоняется лбом к треснувшему стеклу оконной рамы, позволяя прозрачной прохладе остудить остатки горящего румянцем на щеках возбуждения, и, всматриваясь в раскачивающиеся тени гнущихся от ветра деревьев, смотрит ей вслед. На белое пятно её сорочки на фоне потемневшего сада, ангельски подсвеченное холодным светом далёкой луны. На разметавшиеся по плечам кудри, которые он, убирая за уши, ещё несколько часов назад целовал у взмокшего виска, губами собирая мягкость завитков. И на то, как решительно она, шагая по подъездной дорожке, забирает с собой что-то от него. Часть или целое. Которое он отдал ей в тот момент, когда в первый раз поцеловал её в той комнате, поддавшись секундному порыву, где-то в голове представляя свою сломанную под тяжестью собственного тела шею, обмотанную верёвкой эшафота. Он закрывает глаза, и поскрипывающая проржавевшими пружинами кровать, тихонько взвизгивая, снова принимает его в свои объятия липким теплом сбившихся простыней. Он зарывается в них носом и, задерживая дыхание, втягивает в лёгкие их запах, оставшийся на ткани россыпью капель, и где-то в груди, отдаваясь в ушах чересчур громко, сердце бешено заходится снова. Мелькая на периферии сознания обрывками прошлой жизни, сжимаясь под рёбрами ядовитой змеёй эгоизма, мысль возникает в голове мимолётно: Если бы всё было по-другому… Он обдумывает её лишь долгую, но не вечную секунду. Стук в дверь прерывает меланхоличный поток рассуждений, застывая в комнате звенящей тишиной клокочущего в горле чувством тревоги выжидающего предвкушения. Он поворачивает голову, и вместе с тем дверная ручка поворачивается под настойчивыми руками нежданного гостя. Он опускает на пол босые ступни, торопливо натягивая полупрозрачную простынь вверх по напряжённо замершему животу, и всё тот же февральский воздух, дрожью поднимаясь от пальцев ног вверх по позвоночнику, словно стрелой пронзая тело, теперь ударяет в нос запахом дорогого одеколона, алкоголя и пепла сигар. — Командор! Утверждение вместо вопроса, застрявшее в горле не выпущенным сквозь изумленно приоткрытые губы воздухом, заставляет поперхнуться. Он подаётся вперёд, чтобы встать, но по-военному плавно выставленная вперёд ладонь в тёмной перчатке, скрипящей от движений натуральной кожей, заставляет замереть. — Ник? Фред закрывает за собой дверь почти бесшумно, лишь предупреждающе щёлкая замком в оглушительной тишине между ними, и, игриво наклоняя голову к плечу, выпускает сквозь растянутые в обманчиво доброжелательной улыбке губы вопрос вместо утверждения. Наливаясь свинцом, ноги прилипают к полу. Командор делает шаг. И, стягивая с широких плеч тяжёлое незастёгнутое, будто надетое для чего-то наспех пальто, по-хозяйски вешает его на спинку чужого стула, разглаживая несуществующие складки на дорогой пушащейся от ежедневной носки и влаги шерсти. Тёмные, кажущиеся почти чёрными в предрассветных сумерках глаза, застилающие зрачком всю кофейную радужку, заинтересованно впиваются в чужое, скрытое тенями лицо. Он делает ещё шаг. И, улыбаясь ещё шире, оголяет в удовлетворительном оскале зубы, клацая ими в такт размеренно произнесенным словам. — Ты трахаешь её. Зубы инстинктивно сжимают пересохшую плоть щеки, оставляют след на бледнеющей слизистой, выпуская в сгустившуюся слюну металлическую соль железа. Ник не сглатывает. Просто, упираясь расфокусированным взглядом почти прозрачно-голубых глаз в чужое насмешливо кривящееся напротив лицо, думает. Опустевшая голова, позвякивая обрывками бессвязного бреда по стенкам просторной черепушки без мозгов, подступая вкусом вчерашнего ужина к глотке, кажется, начинает кружиться, как на грёбаной детской карусели. Он думает? И, снова подаваясь вперёд, сжимает в трясущихся руках лишь простынь, так постыдно обнажающую перед Фредом не только его. Но и каждую его тайну. Которая давно ему известна. — И как она? Хороша? Такая дерзкая и жизнелюбивая. Бойкая, строптивая, необузданная. Наверное, невероятно трахать её, когда она тебе отвечает? Неестественно холодная ладонь упирается в чужое плечо, прошибая неожиданностью прикосновения. Фред останавливается, упираясь коленями в узкий матрас, и, загораживая единственный источник света в комнате своим темнеющим на фоне разбушевавшейся за окном стихии силуэтом, нависает над Ником неотвратимостью расплаты? Божьей кары? Ник не верит в бога. Но, не давая себе отстраниться, подчиняется воле того, кто, соскальзывая рукой по напряжённой крепкой шее, путается тонкими пальцами в коротко стриженном ёжике волос. — Когда ты не стеснён расписанием, женой и миссионерской позой? Опускается на подбородок, больно сжимая в пальцах идеальные точеные линии, и дёргает на себя, заставляя вернуть стыдливо отведённый взгляд. Ник открывает рот, чтобы возразить. И первый удар, оглушая своей силой, выжигающим кожу алым пятном отпечатывается на впалой щеке, позвякивая в забитых будто ватой ушах переливами чужого голоса. Комната плывёт перед глазами обрывками знакомого силуэта на знакомых образах, и, задыхаясь на вдохе, Ник чувствует, как, разжимаясь на подбородке, пальцы, поскрипывая кожей перчаток, теплом его собственного тела, оставшимся на них, впиваются в шею, сжимаясь на податливо похрустывающих под хваткой хрящах. — Когда тебе от неё нужен просто секс, а не ребенок, которого ты всё никак не можешь зачать? Оседая каплями конденсата на взмокших висках, дыхание растворяется шумными размеренными вдохами у чужого уха, опаляя тонкую кожу за заалевшим хрящом. Фред раздвигает лодыжки одним пинком и, настойчиво вклинивая колено между бледных, едва прикрытых простынёй бёдер, упирается им в матрас, перенося вес тела вперёд. Больно впиваясь в острые лопатки, пружины поскрипывают под весом двух тел, протяжно завывая вместе с бушующим за окном ветром, и, прилипая к холодной от пота спине, простыни мнутся под чужой кожей, впитывая в себя остаток этой ещё не закончившейся ночи. — И когда она так обожающе простодушно думает, что ты правда её любишь? М? Каково это, Ник? Застывая на синеющих от недостатка кислорода губах, стон боли мешается с теплом чужого дыхания, обдающего их запахом сигар и виски, и, пробираясь под лёгкую ткань колышащейся под чужими прикосновениями простыни, пальцы сжимают плоть вместе с бьющим по голове осознанием. Фред отнимает руку от чужой взбухшей венами под бледной кожей шеи всего на секунду и, позволяя Нику всего один отдающийся судорожной тряской в теле вдох, упирается ею в чужую часто вздымающуюся грудь, вжимая в матрас. — Но ведь это неправда, Ник. Неприятно прилипая к разгорячённой сухой плоти, кожа чужих перчаток, соскальзывая кольцом пальцев по длине, размеренными движениями запястья колышет простыню в такт чужим словам, и с каждым новым движением, отпечатываясь довольным оскалом на чужом лице, Ник становится всё твёрже в чужой ладони. — Что ты ей наобещал? Что ты заделаешь ей ребёнка, а потом как счастливая семейка вы убежите в закат, сверкая пятками и пулей у меня во лбу? Сжатые до скрипа зубы с каждым новым движением запястья, кажется, крошатся в мелкую пыль прямо во рту, и, впиваясь в тонкую ткань, пальцы немеют, загоняя под ногти застиранные накрахмаленные волокна. Чужие слова, отдаваясь болью во всё ещё звенящей от удара голове, разливаются под спазмированной диафрагмой горьким ядом осознания. Они оба прекрасно знают, что Фред прав. — Фу, какая пошлость, Ник. Разве тебе не рассказывали, что женщин обманывать нехорошо? Ведь правда заключается в том, что вы оба останетесь здесь. Влажные холодные губы, невесомо касаясь раскрасневшейся от удара скулы, чередой хаотичных поцелуев опускаются до виска. Ник упирается взглядом в потолок. И, смутно распознавая на нём затуманенным взором узор дешёвой люстры, вдруг моргает часто, выгибаясь дугой на кровати. Повисая на подрагивающих от частого поверхностного дыхания ресницах, слёзы, раскачиваясь с каждым новым движением чужого запястья, хрусталём чужого бессильного гнева срываются на простыни, расплываясь новыми пятнами по старым следам. И, скручиваясь внизу живота, стыд вперемешку с чем-то неконтролируемо животным подступает к горлу горечью желчи из сжавшегося в комок желудка. — Вы оба останетесь здесь, и всю вашу оставшуюся жизнь лишь я буду решать за вас, как и что вы будете делать. Тебе ясно? Взрываясь перед глазами ослепительной вспышкой белого света, оргазм, вырываясь единственным всхлипом из-за плотно сжатых губ, оседает на тёмном нагревшемся материале белым жемчугом капель. — И можешь больше не запирать дверей на ночь. Кто знает, кому ещё понадобится пробраться к тебе после полуночи. Ведь так? И в подтверждение чужой власти поцелуй так целомудренно отпечатывается на чужих губах привкусом его же собственной крови и стыда. — Спокойной ночи, Ник. Постарайся не опоздать на работу. У нас завтра много важных дел. И дверь закрывается за чужой спиной с тихим шорохом обещания… Неотвратимого.