Валентинка

      Лето давно кануло в прошлое, унося с собой последние крупицы тепла и уступая место проклятому, пробирающему до костей холоду. Как же Секби ненавидел это время года, эти бесконечные сумерки и колючий воздух. Уже с ноября он начинал кутаться в громоздкие свитеры и длинные шарфы, выслушивая ехидные, но в целом беззлобные подшучивания друзей. Казалось, лишь одному Алфёдову по-настоящему по душе этот колючий мороз и ослепительная белизна снега, покрывавшего всё вокруг. Оденься он полностью в белое – и вовсе сольётся с пейзажем, станет его ожившей частью.       Первые две четверти одиннадцатого класса пронеслись как один миг, промелькнув чередой контрольных, домашних заданий и привычных школьных будней. А вот после долгожданных, таких коротких новогодних каникул, проведённых в их уютной и скромной компании друзей, учёба снова навалилась тяжким, неумолимым грузом. Секби, пожалуй, и вовсе бы махнул на неё рукой, если бы не глупое, упрямое чувство долга — обязанность окончить школу с хорошим аттестатом и набрать достойные баллы на предстоящем ЕГЭ. И если бы не он. Джаст, смуглый, спокойный парень, переведшийся к ним в самом начале девятого класса и незаметно ставший неотъемлемой частью их маленькой компании.       Он удивительно быстро и органично влился в сложившуюся компанию, состоявшую из взбалмошного Альцеста, невозмутимого Алфёдова, добродушного Сантоса и самого Секби. Теперь их было пятеро, и эта пятёрка казалась незыблемой. Джаста приняли без лишних слов, сразу и навсегда, как родного.       За три года, казалось бы, прочной дружбы, личное мнение Секби о Джасте менялось тысячу и один раз. Сначала новичок показался ему тихим занудой и зубрилой, но первое впечатление быстро развеялось, сменившись на иное, более тёплое и сложное. Джаст оказался таким же, как они, — почти. Его отличала лишь поразительная, ровная успеваемость, да и та была на зависть высокой, без видимых усилий. Раньше в учёбе негласно лидировали Алфёдов с Альцестом – учились вроде бы хорошо, а вроде спустя рукава, особенно второй, предпочитавший шумные сборища чем скучные учебники.       А потом, под самый конец десятого класса, в груди у Секби начало разливаться странное, смущающее его трепетное тепло при одной только мысли о Джасте, при звуке его смеха или его спокойного голоса. Это открытие насторожило его не на шутку. Он инстинктивно старался избегать лишних встреч, стал отдаляться даже от старых друзей, пытаясь с головой погрузиться в учёбу, но навязчивые мысли снова и снова возвращались к тому, чьё простое присутствие теперь будоражило душу и сбивало пульс. Вскоре, поняв тщетность своих попыток, Секби вернулся к привычной рутине, твёрдо решив игнорировать ту самую птицу в груди, которая то и дело начинала беспокойно трепыхаться, биться крыльями о невидимую клетку страха и пытаться пробиться сквозь рёбра наружу.       Месяц пролетел быстро и незаметно настал февраль. Самый короткий, но и самый напряжённый, выматывающий месяц. Одиннадцатиклассников усердно, день за днём, готовили к грядущим экзаменам – то пугали страшными перспективами, то хвалили за малейшие успехи, чего только не делали преподаватели, пытаясь вложить в их головы последние крупицы знаний.       За окном класса медленно кружились в зимнем танце крупные снежинки, прилипая к холодному стеклу, словно желая показать, как причудливо и завораживающе может быть их тихое кружение. Но рассеянный взгляд Секби был прикован сегодня к другому, куда более важному объекту.       Он сложил руки на прохладной поверхности парты и уткнулся в них лицом. Почти. Лишь слегка повернул голову, чтобы свободные рукава белой школьной рубашки не мешали краем глаза наблюдать. Он не мог не восхищаться, не мог оторвать взгляда. Джаст, уставший после бессонной ночи, упирался щекой в ладонь и лениво, почти механически водил ручкой по тетради, выводя немного кривые, торопливые строчки конспекта. Очки незаметно съехали на самый кончик носа, отчего он казался забавным, немного рассеянным. Секби замер, затаив дыхание, словно перестал дышать вовсе. Или это только так казалось в тишине класса? Неважно...       Резкий, пронзительный звонок с урока вырвал его из этого оцепенения. Пришлось оторваться от рук и нехотя покинуть класс. Остаточная сонливость мгновенно развеялась после слов, произнесённых рядом знакомым белокурым голосом. — Секби-и-и... — с лёгкой насмешкой протянул Алфёдов, беззаботно положив свою руку ему на плечо, а затем, наклонившись, добавил настойчивым шёпотом: — Ты сегодня слишком явно пялишься на Джуста. Будь осторожнее.       Ехидный, тихий смешок сорвался с бледных губ альбиноса, когда тот увидел, как мгновенно вспыхнули щёки Секби. Алфёдов коротко, по-дружески потрепал его по взъерошенным волосам и так же быстро скрылся в потоке учеников, как и появился.       Птица в груди снова отчаянно затрепыхалась, требуя внимания и свободы, но её снова, уже в который раз, удачно и старательно проигнорировали, загнав чувства поглубже.       Дни текли стремительно, время ускорялось с каждым часом. Только-только начался февраль, только-только отвыкли от ёлочных огней, а на календаре уже наступило романтичное четырнадцатое число. Окна в школьных коридорах были украшены вырезанными из бумаги сердечками, а в холле скромно стояло самодельное подобие почтового ящика для любовных посланий. Секби чувствовал себя полнейшим идиотом, сидя в одиночестве дома и подбирать неуклюжие слова на листке алой бумаги. Волнение смешивалось со жгучим стыдом, стыд — с чем-то тёплым, пугающим и сладким, а затем снова сменялся леденящим стыдом.       Где это видано — влюбиться в собственного, самого близкого друга? Да ещё и одного с тобой пола? Где логика, где нормальность? В глубине души шевелилась тревожная, холодная мысль: всё это неправильно, и он сам теперь какой-то неправильный, сломанный. Но сердце, эта упрямая, нелогичная мышца, твердило совершенно иное. В тот момент он чувствовал себя так, будто снова оказался в шестом классе, с дрожащими руками пишет любовную записку симпатичной однокласснице и до ужаса боится быть высмеянным и отвергнутым. Но сейчас-то всё должно быть иначе, правда? Они же взрослые.       Оставив на столе криво вырезанное, но от этого не менее искреннее сердце из красной бумаги, он тревожно и беспокойно погрузился в короткий, прерывистый сон.       Настало то самое, решающее утро. Секби долго и мучительно сомневался, стоя в своей комнате, — брать ли с собой это дурацкое послание, наконец выпустить на волю ту птичку, что так долго томилась в тесной, душной клетке, или навсегда захлопнуть дверцу, похоронив надежду.

Всё-таки, с глубоким, нервным вздохом, он взял конверт с собой.

      Поднявшись на нужный, безлюдный в этот ранний час этаж, он быстро, почти не глядя, дрожащей от волнения рукой сунул злосчастный конверт в узкую щель почтового ящика. Будь что будет. Теперь пути назад не было.       Ближе к пятому уроку, когда внимание уже начало рассеиваться, в их класс зашла улыбчивая девчонка из десятого – Ники, кажется? — Здравствуйте! Я заберу у вас всего минуточку времени, — немного неловко взглянула она на строгого учителя и, получив короткий разрешающий кивок, весёлой походкой принялась раздавать разноцветные валентинки.       И когда та самая, небрежно вырезанная красная валентинка вместе с небольшой стопкой других попала в спокойные, уверенные руки Джаста, Секби отчаянно захотелось провалиться сквозь землю. Или выйти. Можно даже в окно, благо, их кабинет был на третьем этаже. Волна жгучего, всепоглощающего стыда накрыла его с головой, и он даже не обратил внимания на то, что его собственная парта осталась пустой и одинокой – без единого заветного сердечка.       Сразу после долгожданного звонка Секби пулей вылетел из кабинета и на всех оставшихся уроках и коротких переменах старательно избегал пересекаться с кем-либо из друзей. А что они подумают? Что они теперь скажут? Дружат с гомосеком — вдруг им станет противно, неловко? Вдруг Джаст уже всё понял, узнал его по корявому, знакомому почерку?       Уже натягивая пальто и завязывая на шее свой любимый, старый, жёлтый в клетку шарф, Секби решительно двинулся прочь из школы, спеша в безопасное уединение, но прямо у главного выхода неожиданно столкнулся с Джастом. Тот явно кого-то поджидал, прислонившись к косяку.       Заметив яркий жёлтый шарф, Джаст сразу же, как будто только этого и ждал, мягко улыбнулся и сделал шаг навстречу. У Секби немедленно возникло дикое, паническое желание развернуться и бежать без оглядки. — О, Джаст... — скованно, не так, как обычно, произнёс он, нервно отводя глаза в сторону. — А ты чего тут торчишь? Кого-то ждёшь? — Жду, — просто кивнул беловолосый, и его взгляд стал пристальным, тёплым. — Тебя жду. — Меня? — Секби чуть не подавился собственным дыханием. — Зачем? Что случилось? — Да ничего особенного, — ответил он спокойно, разглядывая его лицо. — Просто хотел пригласить тебя прогуляться сегодня... Снег красиво ложится, в городе огни зажигают. Да? — И затем, прищурившись с лёгкой, непонятной улыбкой, он медленно достал из внутреннего кармана своей куртки тот самый, до боли знакомый красный конверт. — Это, случайно, не твоя?       Внутри у Секби всё похолодело и оборвалось, земля буквально поплыла и закачалась под ногами. — Да... моя, — голос предательски выдал всё его волнение и страх, и Секби тут же, отчаянно, попытался перевести всё в нелепую шутку. — Джаст, прошу тебя, не воспринимай это всерьёз, я просто пошутил, глупая традиция, ты же меня знаешь... — Вот как, — с нескрываемым интересом протянул тот, изучая его смущённое лицо. — Интересная шутка. Но я, тем не менее, всё ещё предлагаю тебе прогуляться. Ты не против?

О-о-о... Секби был ещё как против. Но ноги, будто сами по себе, пошли рядом с Джастом.

      Ближе к середине неспешной прогулки, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая снег в розовато-золотистые тона, внутренний язык Секби наконец начал развязываться. Он с усилием расправил плечи, отодвинув гнетущую неловкость куда-то на второй, дальний план.       Парк, куда они зашли, казался сегодня невероятно красочным и живым: повсюду мигали гирлянды нежных розовых огней, на деревьях болтались бумажные сердечки, а по аллеям сновали счастливые, держащиеся за руки влюблённые пары. Разве не идеальная романтика? Секби, если бы не внутренняя тревога, и сам бы так считал.       Остановившись на старом арочном мосту, перекинутом через плавно несущую свои тёмные, покрытые тонким льдом воды речку, Джаст вдруг, ни с того ни с сего, потянулся к его шарфу. — У тебя развязался, — тихо и как-то очень мягко сказал он, его пальцы аккуратно поправляли ткань, чтобы та не сползала и не размоталась.       Он стоял сейчас слишком близко. Неприлично близко. Секби чувствовал исходящее от него тепло и лёгкий, знакомый запах одеколона и зимнего воздуха.       Щёки Секби снова, помимо его воли, вспыхнули предательским румянцем, а та самая птица в груди отчаянно, с новой силой забила крыльями — будто почуяв, что её долгожданное время наконец-то настало и медлить больше нельзя.       И случилось это. Губы Джаста, тёплые и мягкие, легонько коснулись его щеки. Небрежный поцелуй, застенчивый и нежный, похожий на прикосновение лепестка. И птица – та самая, что так долго билась в клетке его страха и сомнений, – наконец вырвалась из груди, затрепетав на свободе в такт бешено колотящемуся сердцу.       Секби замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже выдохнуть. Весь мир сузился до точки, где щека горела от этого прикосновения, а в ушах стоял тихий, сладкий звон.       Джаст отстранился совсем немного, чтобы взглянуть ему в глаза. В его взгляде не было ни насмешки, ни удивления — только спокойная, почти нежная серьёзность, которую Секби никогда раньше в нём не видел. — Знаешь, — тихо начал Джаст, его голос звучал глубже и мягче обычного, — я очень долго думал, как бы это сказать... Но твоя валентинка всё расставила по местам. Она была такой... искренней. Как и ты.       Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, и Секби почувствовал, как земля окончательно уплывает из-под ног. — А как ты понял.? — Мне не нужно было разглядывать почерк, — Джаст тихо улыбнулся уголками губ. — Я сразу понял, чья она. Потому что всё это время я смотрел на тебя точно так же, как ты — на меня. Просто старался быть незаметнее.       Секби не мог поверить своим ушам. Воздух, казалось, загустел, наполнившись ожиданием и нежностью. — Так что спасибо, — Джаст продолжил, и его пальцы осторожно коснулись края шарфа Секби, поправляя уже и так идеальный узел. — Спасибо, что хватило смелости написать это. Потому что я... я тоже тебя люблю, Секби. Давно. И мне всё равно, что там кто-то может подумать. Мне важно только то, что ты чувствуешь.       Он произнёс это так просто и ясно, словно не признавался в любви, а констатировал самый естественный факт в мире – что снег бел, а небо голубо. И в этой простоте не было ни капли стыда или сомнения. Только чистая, светлая уверенность.       Птица в груди Секби взмыла ввысь, освобождённая и счастливая, и он наконец смог сделать вдох – глубокий, дрожащий, наполненный счастьем и облегчением. Холод февральского вечера вдруг перестал иметь значение, ведь теперь внутри горел костёр, растопленный всего несколькими словами.       Он молча смотрел на Джаста, на его смуглое лицо, на тёплые карие глаза, в которых теперь можно было прочитать всё – и понимание, и надежду, и ответное чувство. Стыд, страх, сомнения – всё растворилось, унесённое тёплым ветром этого короткого признания, которое изменило всё.