hastilude

Ладони Дунка всё ещё горели от верёвки, когда Эгг соскользнул с его плеч, ухая, как обезьяна. Жар после труда — это хорошо. Его руки ныли, но не слишком сильно. Его оруженосец не дерзил в наглую перед знатью. А присутствующая знать пребывала в превосходном расположении духа — хотя, должно быть, это лишь упоение победой заставило Лионеля виснуть у него на руке и так широко улыбаться. — У меня есть бочонок арборского красного, который так и просит, чтобы его осушили, и мне нужен большой муж с большой жаждой, чтобы помочь мне осушить его, — сказал он. — Что скажете, сир? У меня есть ребята, которые займут вашего оруженосца. Может, они сами во что-нибудь сыграют. — Я вернусь в лагерь, — внезапно произнес Эгг, не поднимая глаз. Дунку следовало бы отвесить ему подзатыльник за невоспитанность: негоже пялиться на грязь на своих сапогах в присутствии великого лорда. Мальчишке повезло, что Лионель был человеком великодушным и к тому же уже слегка нетрезвым. — Проверю, не вздумал ли какой-нибудь вор потревожить лошадей. Как странно: за те пару часов, что Дунк знал мальчишку, тот показал себя разборчивым в напитках и вряд ли бы упустил шанс отведать изысканного вина лорда, пусть даже сильно разбавленного по его возрасту. Лионель стоял совсем близко, его грудь всё ещё тяжело вздымалась после тяжёлой игры, а от одежды исходил тот же пряный аромат благовоний, что и раньше, и вдруг все возражения просто исчезли. — Угости Легконогую яблоком, если она смогла удержать остальных в узде, — крикнул он вслед лысой голове, мелькнувшей в толпе. Лионель пялился туда, где только что стоял Эгг. — Странный говор у твоего яйцеголового. Напомни-ка, где ты его подобрал? — Он из Королевской Гавани. — Скорее всего, просто сирота. Что в мальчике может заинтересовать Лионеля Баратеона, оставалось загадкой: перед игрой в канат тот потер макушку Эгга на удачу, после чего, казалось, сразу забыл о существовании паренька, пока тот не подал голоса. Рыцарь задумчиво хмыкнул, но Дунк, толкнув его плечом, снова поймал его внимание. — А-а, неважно. Я всё ещё тобой впечатлён, сир Чурбан. Еще вчера у тебя за душой не было ничего, кроме меча и щита. А сегодня ты умудрился за один вечер обзавестись и оруженосцем, и прозвищем. Боюсь, если я выпущу тебя из виду дольше чем на день, ты умудришься обзавестись белым плащом, землёй и женой — а мне-то что останется? — Вы по-прежнему останетесь наследником титула верховного лорда Штормовых Земель, милорд, — ответил Дунк, — и точно не рыцарем Королевской гвардии с женой. В ответ он получил резкий, похожий на лай смех. В животе разлилось тепло от улыбки Лионеля. — Пошли тогда уже, сир Дункан. Твой дерзкий язык нужно промочить, иначе какой-нибудь напыщенный уёбок, менее щедрый, чем я, того и гляди прикажет его укоротить. Я же помру со скуки, если лишусь твоего очаровательного говора Блошиного Конца. Ты помнишь дорогу к моему шатру или ты достаточно вымахал, чтобы увидеть его отсюда? Дунк был не настолько высок, чтобы разглядеть шатёр Баратеонов с другого конца турнирного поля. Лионелю пришлось вести его через этот раскинувшийся на Эшфордском лугу лабиринт, болтая без умолку всю дорогу. Путь от той части лагеря, где такие, как Дунк, могли найти дешёвый эль и ещё более дешёвые развлечения, до стороны, где люди вроде Лионеля спали на шелках, был не самым близким, но довольно приятным. Шатры и прилавки пестрели яркими красками и полнились шумом. Люди сновали между ними и вокруг и убирались с пути, завидев герб штормового рыцаря и размерище межевого. Дунк уже начал привыкать к близости Лионеля и по-настоящему вслушиваться в его слова. У того была странная манера речи: рассказывая что-то, он пускал в ход своё господское златоустие, и слова лились точно дождь — величественно и в то же время вкрадчиво, но стоило ему закончить одну мысль, как следующая оказывалась громкой и по-Лионельски дерзкой. Он процитировал половину поэмы, на ходу пересочинив вторую, потому что забыл строки, а затем лениво пригрозил выследить, насадить и зажарить барда, сочинившего её — за то, что тот когда-то посмел ухаживать за леди, которую сам Лионель пытался обольстить много лет назад. — Разумеется, — сказал он, когда они подошли к золотисто шелковому павильону, увенчанному короной из ветвистых оленьих рогов. — На следующее утро я проснулся и обнаружил в своей постели его, а не её. Но тому неудачнику, который всё же умудрился залезть девице под юбку, пришлось выбрать Стену, чтобы её разгневанный папаша его не оскопил, так что нам с бардом в ту ночь повезло больше, чем в одном смысле… Он замолк, когда они вошли внутрь и обнаружили, что в шатре почти никого нет. — О, пекло, не могли же они все разойтись делать ставки и гоняться за юбками! Давос! Давос! Куда ты там спрятался? К ним подошла служанка в жёлтом фартуке, чтобы забрать плащ Дунка. Он почувствовал, как к шее подступает жар, когда он передал ей его — ему стало стыдно за вид плаща, но женщина лишь улыбнулась и оставила его наедине со своим господином. — А ну подтяни штаны и застегни пояс, ты, грязнорукий ублюдок! — рявкнул Лионель. Если с турнирами у него когда-нибудь не заладится, он озолотится, работая зазывалой на рынке. — А ну брысь отсюда чесать свои яйца в другом месте, не то я их отрежу и швырну в костёр! Из глубины шатра показался черноволосый и чернобородый мужчина. Он вполне мог быть одним из тех, кто сидел за почетным столом на пиру. А мог и просто вынырнуть из стен палатки с единственной целью — явиться на зов своего лорда. Первое — рассудил Дунк, заметив золотого оленя, приколотого к его чёрному кушаку. И в самом деле бастард. — Невозможно, ты всё ещё пьян…— начал Давос Шторм, но осёкся, завидев Дунка. Он и сам был ненамного ниже Лионеля, однако ему пришлось задрать голову, чтобы встретиться с Дунком взглядом. — Боги милостивые. Где ты это откопал? — Попридержи язык, братец. Сир Дункан наш гость, и принимать его следует подобающе, — Лионель подмигнул Дунку, будто между ними обоими была какая-то понятная только им шутка. — Он в одиночку скосил добрую дюжину тирелловских сорняков в состязании силы и заслужил выпивку получше той мочи, что разливают там, снаружи. Дунк почувствовал, как к шее прилило ещё больше жара. — Мне помогал мой оруженосец. — Да он размером с зубра, — сказал Давос. — Да и силён как он. — Тебе сегодня ещё биться на копьях, сидя верхом, Лионель. На глазах у самого принца Драконьего Камня. — Вот я и слежу за тем, сколько пью! Избавь меня от своего нытья. Пойди найди… — Лионель махнул рукой куда-то в пустоту, — …какое-нибудь развлечение себе. Давос вскинул брови, и Лионель рявкнул: — Где-нибудь в другом месте, глухой ты кретин! Иди. Иди уже! Седьмое пекло, мужик, у тебя уши только для украшения? Шёлковые пологи сомкнулись за спиной ворчащего брата. Лионель тихо хмыкнул: — Не стесняйся выбивать всю дурь из своего мальчишки. Этого я бил редко, когда мы были моложе и погляди на него теперь: мастер над оружием, полный дурак, возомнивший себе будто у него есть право чесать языком почём зря. — Он сделал паузу. — Пить хочешь? — Боги, да, — сказал Дунк. Лионель оскалился в своей волчьей ухмылке, сверкнув зубами, и кивком головы подал знак следовать за собой. Он провёл Дунка в настоящую опочивальню или нечто очень на неё похожее. Дунку ещё не доводилось бывать в лордских покоях. Даже в шатре посреди луга обиталище Лионеля сияло роскошью: кресла с резными ручками, мерцавшие при каждом движении света позолоченые многосвечники, и плотный мирийский ковёр, расшитый дивными красными, синими и жёлтыми узорами. Он лежал на досках, подобно сотканному закату, и крал звуки шагов Лионеля, пока тот шёл к столику с вином. Это просто превосходное вино, хотя Дунк, признаться, вряд ли сумел бы отличить дорогое арборское от того местного пойла, которое Лионель чуть ранее выбил у него из рук. Старик не раз говорил ему: пей всласть и до дна всякий раз, когда выпадет случай, ибо между такими случаями могут пройти годы, однако Дунк не желал браться за дальнейшие дела с затуманенной головой, да и открытие турнира пропускать не хотел. Он ограничится двумя кружками, в то время как Лионель уже неспешно потягивал свою первую. Предполуденное солнце, бледное и золотистое, пробивалось сквозь плотный шёлк шатра. Свет заставил и глаза Лионеля позолотеть: цвет его дублета подчеркивал шафрановые искорки в карей радужке. Серебро в его волосах сияло так ярко, точно как у владыки драконов. Дунк отвёл взгляд за плечо рыцаря, чтобы не глазеть на него в упор, но это оказалось ошибкой — глаза упёрлись в огромную перину, заваленную ворохом примятых простыней. Такими мягкими они казались, такими уютными. Неужели он спит здесь совсем один? Лионель рассказывал о своих братьях, своей сестре и о сводном брате, а еще о проказах, которыми они в детстве изводили своих многострадальных учителей. Мысли Дунка метались между ним и постелью: вот Лионель лежит в кровати, обнажённый, лицо наполовину скрыто копной поседевший кудрей, а голая спина согрета пятном солнечного света — и тут Дунк встряхнулся. — Что-то не так, парень? — невинно спросил рыцарь. На губах его играла улыбка — та самая острая, как нож, усмешка, которая становилась ещё пронзительнее всякий раз, когда он одаривал ею Дунка. Если я его поцелую, подумал Дунк, расслабленный и охмелевший, на вкус он будет как арборское красное. Так он и сделал, и он угадал. В прошлый раз Дунк был в стельку пьян, чтобы по-настоящему прочувствовать это: колкую шёрстку Лионеля, горько-кисло-сладкий всплеск, когда тот на миг размыкал губы, и частое дыхание груди, прижатой к его собственной. Лионель не молчал даже когда его губы были заняты. Он издал низкий, глубокий стон, зарождающийся где-то в глубине его груди. Дунк ловил эти звуки, упивался ими, целовал Лионеля ещё глубже и ждал, когда он отстранится. И когда он наконец отпрянул, чернота зрачков почти поглотила золото его глаз, а белые зубы остро впились в покрасневшую губу. Дунк вдохнул его запах: солёный мускус пота и смолистый жар пряных благовоний. Мускатный орех, гвоздика или, быть может, кардамон. Что ты знаешь о кардамоне, бродяга? Ничего, кроме того, что Лионель Баратеон не то чтобы пьян, но и не совсем трезв, и пахнет он как нечто баснословно дорогое. Как истинный лорд. Был бы я псом — нюхом бы понял чем конкретно. Кушак, стягивающий талию Лионеля, в итоге оказался обвязанным вокруг запястья Дунка. Стеганый золотистый дублет расстегнулся на плече. Когда Лионель скинул его, Дунк увидел, как под льняной тканью перекатываются мышцы плеч. Даже бельё у него было из тончайшей выделки — оно облегало его длинное, гибкое тело так, как ножны облегают меч. Серьга вспыхивала и плясала в ухе, пока Лионель избавлялся от бриджей. Дунк покраснел так густо, как и не думал, что умеет, но Лионель лишь рассмеялся тем особым смехом — когда он смеется над тобой, но не издевается; он грелся в лучах внимания, точно кот на солнце. Он превратил простой акт раздевания в представление не хуже, чем у Тансель. Он был таким же высоким, как и она, глаза его были томными, кожа — тёплой, а голос звучал низко и мелодично. Ему пора было трогаться в путь. Нужно было обыскать море купцов в поисках кузнеца; нужно было найти монету на доспехи, а значит того, кто даст приличную цену за Легконогую. В лагере его ждал Эгг; и пусть сам Дунк был даже младше, когда старик впервые оставил его, чтобы удовлетворить мужские потребности, было бы некрасиво бросать мальчишку одного надолго. Ему пора было трогаться в путь, но он позволил Лионелю взять себя за руки. Сначала исчезла рубашка, затем бриджи, и вот он уже лежал на спине, словно на облаке. Перина оказалась самым мягким из всего, к чему он когда-либо прикасался; о подобном комфорте не мог и помыслить ни бродяга из Блошиного Конца, ни безвестный межевой рыцарь. Ложе податливо приняло его, даже когда Лионель навалился сверху; поседевшие чёрные кудри падали Дунку на глаза, пока Лионель устраивался на его бёдрах, а на его руках, ногах и торсе растекались свет и тени, вторя тому, как его мышцы то напрягались, то расслаблялись. В прошлый раз было слишком темно, а Дунк надунканился как настоящий пьяница, чтобы заметить, как жесткие темные волосы на груди Лионеля сбегают по плоскости живота. Они густели в ложбинке тазовых костей, переходя в плотную колючую поросль в паху, в которой — теперь Дунк это видел — тоже мелькала серебристая проседь. Его член слегка клонился влево. Дунк не смог бы даже притвориться, что перед ним женщина — настолько Лионель был мощным, грациозным и хищным. Свет преломлялся в чем-то, что рыцарь сжимал в руке. Это был стеклянный пузырек с нежной прозрачной жидкостью. Сквозь густой туман в голове Дунк узнал запах ланолина и проморгался. — Масло для меча? — Хорошо, что ты помнишь, как оно называется. Ни один истинный рыцарь без него не проживёт. — Масло для меча, — повторил Дунк, и голос Лионеля опустился до вкрадчивого мурлыканья: — Чтобы поточить твою шпагу. Дунк бы с удовольствием душил его всё то время, пока он выливал масло себе на ладонь. Оно стекало по его предплечью скользкими блестящими нитями, кристально чистыми дорожками очерчивая рельеф мышц. Он дразнит нарочно, вспомнил Дунк, он всегда так изводит врагов, пока те не теряют рассудок. Дунк-чурбан, тупой как баран. Он играет на тебе, как на арфе. Лионель ухмыльнулся, и его белые зубы ярко блеснули на фоне чёрно-седой бороды. Он обхватил свой член рукой, и длинные, иссечённые шрамами пальцы скользнули по его налившейся кровью плоти; при этом он отпустил очередную дурацкую шуточку про фехтование. Дунку было плевать, что тот не женщина. Ему было бы плевать, будь перед ним хоть грамкин. Он в оцепенении наблюдал, как Лионель доводит себя до полной готовности. Масло сияло на его члене и костяшках пальцев; хрустальные ручейки пропитывали чёрные волосы на предплечьях, хрустальные капли застревали в густой поросли на бедрах. В голове у Дунка пронеслось с десяток мольб. — Можно мне?.. Лионель уставился на него — Он не позволит тебе коснуться его, только не так, такие люди не отдаются на милость межевых рыцарей — но его улыбка смягчилась, превратившись в кривоватую усмешку, в которой читалось что-то почти нежное. — Только не грубо, сир. Я нежная старая дева, а мне сегодня ещё нужно будет сесть в другое седло, — Он навалился всем весом на бедра Дунка, пока их члены не прижались друг к другу вплотную, и пророкотал: — После первой сшибки на копьях мы сможем… возобновить наши переговоры — ох, пекло, парень– Вес его мужского достоинства ощущался в ладони Дунка горячим и тяжелым. Ему никогда раньше не доводилось держать чужой член; его рука накрыла почти всю длину Лионеля. Бархатистая кожа оттянулась назад, обнажая влажную головку. Всё это было настолько полным, твёрдым и до странного знакомым, что Дунк замешкался лишь на миг, прежде чем крепче сжать пальцы и повести рукой вверх. Стон, сорвавшийся у Лионеля, походил на крик раненого зверя. Он выгнул спину, и его голова упала Дунку на плечо. Двухцветные кудри защекотали лицо, скрывая весь мир за этой массой волос, но Дунк чувствовал, как тот вздрагивает и содрогается от каждого рывка его запястья. Горячее дыхание обжигало горло. Он вцепился в бедро рыцаря, вонзил пальцы в плоть его ягодиц и потянул на себя, вовлекая в свои неловкие, почти животные толчки. — Сладкая святая щель Девы, — прошипел Лионель прямо ему в ключицу, — быстрее, или– У Дунка был один особый прием, движение кистью, которое всегда безотказно доводило его самого до пика. Рывок и поворот с едва ощутимым нажатием коротких тупых ногтей на влажную уздечку — там, где малейшее касание жалит молнией. Штормовой рыцарь издал сдавленный хрип, расчерчивая плечи Дунка огненными полосами ногтей и проклиная его, Семерых и богов, чьих имен Дунк никогда и не слышал. Дунк почувствовал, как бедра Лионеля натянулись, зажав его бока точно тетива лука. Это было единственным предупреждением перед резким высоким воем и горячим всплеском семени на животе и ладони. Вес над ним удвоился — Лионель внезапно полностью обмяк. Тепло и влага заполнили пространство между бедром и обмякшим членом. От скользкого трения кожи о его собственный, не обласканный член всё перед глазами вспыхнуть белым, а бёдра — резко дёрнулись вверх. В какой-то момент он почувствовал, как вес сместился; Лионель пришёл в себя, сжал ноги и прохрипел что-то нечленораздельное где-то над ухом, пока Дунк трахал это влажное месиво между его бёдер. Они быстро поймали ритм. Словно скачешь верхом — или когда скачут на тебе. Значит ли это, что я — конь? Дунку было плевать. Масло и семя густыми тёплыми ручейками стекали по его бокам. Лионель зарычал, как зверь, и крепко стиснул ноги. Его руки сомкнулись на затылке Дунка — он был уже в шаге от того, чтобы окончательно потерять контроль. Запах пота и пряностей смешался с резким ароматом секса. Дунк сорвался в бездну под голос Лионеля. Внутри всё свелось тугим узлом — невыносимое, удушающее напряжение, которое вдруг прорвалось мощным потоком. На какое-то неописуемое мгновение Дунк ослеп и оглох, а весь мир сузился до них двоих. Грохот пульса затих. Дыхание выровнялось. Краски, звуки и чувство дискомфорта возвратились; Дунк очнулся словно от гипноза и осознал, что всё тело ломит, а кожа стала липкой от перемешанного семени, которое по мере высыхания начало вызывать нестерпимый зуд. Лионель соскользнул с него и рухнул рядом бесформенной грудой, пристроив колючую щёку на плече Дунка. Дунк видел, что тот тоже был весь перепачкан: кожа стала липкой, а белые брызги запачкали волосы почти до самой шеи. Спустя какое-то время он прокашлялся. — Когда ты планируешь выйти на ристалище? Дунк, должно быть, ослышался: — Что? — Бросить вызов пятерым защитникам королевы турнира, — сказал Лионель, приподнимаясь на локтях. На его лице остался лишь едва заметный румянец; из ясных тёмных глаз исчез тот шёлковый прицел. — Жребий выпал мне для первой сшибки. Когда ты намерен бросить вызов? — Оу. — Он хочет знать это прямо сейчас? — Завтра, полагаю, или послезавтра. Днём. Дунк хотел сперва присмотреться к другим рыцарям, прежде чем выехать и бить по их щитам. Самые искусные выезжают первыми, пока лошади полны сил, а толпа не пресытилась; лишь когда их силы иссякнут, у менее талантливых рыцарей появится шанс выбить их из седла. Редок тот боец, что способен удержать своё место от первой сшибки до последней. Может быть, он думает, что я трус, раз так долго тяну с вызовом. Может, Дунк и впрямь трус, но такой, который прекрасно понимает: он может и не надеяться устоять против такого рыцаря, как Смеющийся Вихрь. Лионель хмыкнул: — Тогда я могу тебя и не дождаться, если какому-нибудь из этих щенков повезет. — Он не то извернулся, не то рванулся всем телом, пытаясь дотянуться до чего-то на столе. Дунк инстинктивно обхватил его за талию, чтобы тот не свалился с тюфяка, и едва успел отпрянуть, чтобы затылок Лионеля не вписался ему в нос, когда тот наконец нашёл, что искал. — Лионель, чт– Рыцарь прижал подарок к его обнаженной груди: малая тяжесть со спутанными завязками. Кинжал, понял Дунк, с костяной рукоятью, в глянцевых деревянных ножнах на перевязи из телячьей кожи, украшенной тиснением с золотыми танцующими оленятами. Дунк вытянул его, пока свет не блеснул на лезвии. Хорошая сталь. Замковая воронёная сталь. Дунк узнал его — это был тот самый нож, которым Лионель баловался на пиру. — Пусть ваше копьё разит без промаха, Сир Дункан, — торжественно произнёс Лионель, — С моим благословением. Дунк никогда раньше не получал знаков благосклонности. Предполагалось, что их должны дарить девицы. Что ж, ему, пожалуй, повезло, что Лионель ею не являлся — не то честь вынудила бы его лорда-отца сделать из Дунка евнуха. Ему не пришло в голову ничего лучше, кроме как принять кинжал и поблагодарить за щедрость. — Всегда пожалуйста, — заверил его Лионель. Затем он моргнул, скатился с перины и, пошатываясь, побрёл прочь — в чем мать родила, — выкликая слугу, чтобы тот принёс воды умыться, потому что он ебать какой грязный. Обратный путь в лагерь казался ему бесконечным. Бёдра ныли, а спину и плечи саднило. Дунк вжимал голову в плечи и избегал взглядов любого, на ком видел черно-жёлтые одежды; уши пылали так сильно, что, казалось, могли вспыхнуть. Несмотря на все старания, на губы то и дело лезла улыбка. Ему удалось совладать с лицом к тому времени, как он добрался до вяза, но Эгг всё равно подозрительно на него посмотрел. Мальчик обвёл Дунка взглядом своих необычно больших глаз с головы до ног, пока не приметил кинжал у него на бедре. — Это что такое? Дунк отвернулся к Легконогой, чтобы мальчик не увидел его вновь расплывшейся улыбки, но почувствовал, как лицо обдало жаром, и задался вопросом — не светится ли он весь алым от самой шеи до макушки. — Не лезь не в своё дело, не то получишь затрещину. — Вы получили это от Лионеля Баратеона? Когда он вам дал? Почему он вам дал? Даже иноходец с любопытством ткнулась мордой в пояс Дунка. Ему стало чуть менее совестно из-за того, что лошадку придётся продать. Голос Эгга звучал пронзительно и остро: — Это что, залог верности, сир? — Его мать, да хранят Семеро её душу, явно недодала ему тумаков. — А вообще, он дал мне один совет. — Сир? Мальчик оказался не настолько шустрым, чтобы суметь уклониться от затрещины за свою дерзость.