Tae

Тэхён стирает большим пальцем с лица Чонгука белесые капли — его же собственные, только что излившиеся в момент наивысшего накала, когда кровать не выдержала их исступлённого танца и рухнула, превратившись в груду щепок и погнутых пружин. — Говорил тебе, пора кровать менять, — голос Тэхёна хрипит, сорванный на недавних стонах, которые вырывались из горла, когда Чонгук, оказавшись сверху, душил его, одновременно скача на нём как ненормальный. — Экономный ты мой зайчонок. Ким улыбается, глядя, как Чон морщит нос, когда проводит языком по его щеке, собирая остатки. Солоновато, с горьковатым послевкусием — вкус их безумия, вкус восьми лет, проведённых в этом аду, который они называют любовью. Чонгук пытается сказать что-то, вероятно, возмутиться, но Тэхён не даёт. Он подхватывает его на руки — Чон всегда кажется ему удивительно лёгким, несмотря на все эти горы мышц, накачанных в спортзале. — Тэхён, чёрт возьми, я сам могу... — Можешь, — соглашается Тэхён, осторожно выбираясь из обломков сломанной кровати. Осколки дерева хрустят под босыми ступнями. — Но я так хочу. Чонгук замолкает. Тэхён несёт его через гостиную, мимо разбросанной одежды — их футболки спутались в комок на ковре, джинсы валяются у дивана, носки — под журнальным столиком. На кухне он опускает Чонгука на стол. Гладкая столешница из искусственного мрамора встречает спину Чона холодом, и тот тихо охает, выгибаясь. Чонгук хмуро смотрит на него снизу вверх, исподлобья, его губы припухли от поцелуев, на шее уже алеют следы отметин, оставленные Тэхёном. — Всё ещё злишься на меня, зайка? — Ким улыбается, наклоняясь, его волосы падают на лоб, закрывая правый глаз. Он разводит ноги Чонгука, устраиваясь между ними, проводит ладонями по внешней стороне бёдер, ощущая, как под пальцами вздрагивает горячая, влажная от пота кожа. Чонгук сглатывает. Адамово яблоко ходит ходуном. — Возможно, — голос Чона звучит ниже обычного, с хрипотцой, которую Тэхён обожает. — Из-за сегодняшнего? — пальцы поднимаются выше, оглаживая напряжённые мышцы. — Или вчерашнего? Или, может быть, начиная с первого дня тура по Америке? На самом деле Тэхён знает ответ. Чонгука опять одолела ревность. Глубокая, как колодец, в котором тонут все остальные чувства, кроме одного — желания обладать. — Можно подумать, ты сам не зна... ах! Тэхён входит в него резко, попадая точно по простате, отчего Чонгук выгибается дугой и протяжно стонет. Тэхён сразу устанавливает ритм. Не медленный и не нежный — Чонгук не заслужил нежности сегодня. Зайчонок заслужил наказание. За то, что снова усомнился; за то, что снова позволил своей ревности взять верх; за то, что испепелял Тэхёна гневным взглядом, будто тот уже изменил ему, хотя единственный, кого любит Тэхён вот уже восемь лет — это Чонгук. Чонгук запрокидывает голову, его глаза закатываются, обнажая белки. Рот приоткрыт, из груди вырываются прерывистые вздохи, смешавшись со стонами. Руки сжимают край столешницы. Весь он сейчас — воплощение уязвимости и силы одновременно, Тэхён любуется им, не переставая двигаться. Его зайчонок прав. Тэхён действительно знает. Он знает, почему сегодняшняя ревность Чонгука достигла апогея, превратив их спальню в поле боя, а кровать — в груду обломков. Он знает, почему Чонгук накинулся на него, как только они переступили порог дома. Он также знает, что когда Чонгук ревнует, его мысли улетают куда-то далеко, где всё идёт не так, как надо. Где Тэхён улыбается другим. Где Тэхён прикасается к другим. Где Тэхён принадлежит не ему. Чонгук придумывает себе кошмары и сам в них верит. И Тэхён не в силах это остановить — он может только быть здесь, только доказывать снова и снова, каждой клеткой своего тела, что никого, кроме Чонгука, для него не существует. Подобные вспышки ревности происходят не впервые за все восемь лет, что они вместе. В этот раз всё началось со скандала, который Хайб замял ещё до того, как самолёт приземлился в Лос-Анджелесе. По салону пробежал странный шум: приглушённый ропот, торопливая дробь шагов, холодный блеск чьих-то глаз в проходе. Тэхён поднял голову. Другие мемберы тоже насторожились, откладывая телефоны. — Обнаружили нарушительницу, — сообщил им менеджер. — В хвосте самолёта. Пробралась под видом бортпроводницы. С камерой. Чонгук побледнел. — Сасэн? Менеджер коротко кивнул. Самолёт ещё не взлетел, и где-то в хвосте сейчас допрашивали девушку, которая благодаря преступной халатности или безумной удаче смогла пробраться на борт. Воображение Чонгука, всегда живое и беспощадное, тут же принялось рисовать картины одна деструктивнее другой: тяжёлый объектив, дрожащие от фанатизма пальцы, лихорадочный блеск в глазах. Что, если бы она пробралась не просто в самолёт, а в отель? Что, если бы у неё был не фотоаппарат, а нож? Что, если бы... — Чонгук. — Голос Тэхёна вырвал его из омута фантазий. — Дыши. Чонгук повиновался, но кислород не принёс облегчения. Тэхён видел, что внутреннее спокойствие макнэ разлетелось в щепки. И виной тому был не только этот инцидент, но и тёмное эхо другой истории, что передавалась в индустрии шёпотом. Тэхён узнал её от Чимина, тот — от Хосока, а до Хосока она дошла через одного знакомого из SM Entertainment. Речь шла об известном солисте, в чью спальню пробралась фанатка. Он проснулся от чужого поцелуя, а когда в ужасе попытался выставить незваную гостью, та полоснула его ножом по животу. Парня едва спасли, а дело замяли: девушка оказалась дочерью влиятельного человека, вдобавок с подтвержденным диагнозом от психиатра. Для прессы это осталось «несчастным случаем на репетиции». Мемберы не раз обсуждали это за закрытыми дверями, препарируя тему сталкинга со всех сторон. Тэхён помнит, что в те дни Чонгук ходил мрачнее тучи и в само обсуждение он тогда не вступал. Макнэ нужно было время, чтобы «разродиться», чтобы внутреннее давление достигло критической точки и вышибло пробку молчания, словно из бутылки перебродившего шампанского. В памяти Тэхёна некстати всплыла лекция пьяного Юнги. Тот когда-то, в разгаре бессмысленного спора с Намджуном о природе разрушения, изложил теорию химического взрыва. Тэхён тогда слушал вполуха, но запомнил каждое слово, невольно проецируя их на характер Чонгука. «Для того чтобы произошёл химический взрыв, необходимо одновременное выполнение нескольких условий, — с умным видом вещал Юнги, обращаясь к лидеру. — Наличие веществ-реагентов — окислителя и горючего. Высокая скорость реакции. Выделение газов. Экзотермичность. И инициирующий импульс — искра.» Тэхён часто сравнивал эту лекцию с ревностью Чона. За годы их романтических отношений Чонгук научился усмирять пламя ревности самостоятельно, выстраивая баррикады из доверия. Тэхён гордился его успехами, понимая: если реагировать на каждый жадный взгляд, брошенный на него фанатками или коллегами, их общая нервная система сгорит дотла. Ким намеренно не «тушил» Чона сам, желая, чтобы тот пришёл к осознанному спокойствию. Намджун находил подобный психологический подход борьбы с ревностью любопытным, а Чимин лишь ворчал, что Тэхён — «еблан», а жаль ему в этой ситуации только Чонгука, который от переизбытка чувств полощет мозги всем вокруг, кроме самого Тэхёна. Тэхён тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он сосредоточился на хмуром профиле младшего, который уже надел наушники, отгородившись от мира стеной звука. Так к чему он вдруг вспомнил лекцию Юнги? Ревность Чонгука была взрывчаткой. Это Тэхён понял давно. В ней уже были заложены и окислитель, и горючее — страх, любовь, неуверенность, желание обладать. Они смешивались в опасную смесь, которая могла детонировать от малейшей искры. Предчувствие шептало: тур по Америке станет тем самым горючим, что спровоцирует взрыв небывалой мощности. И у этой грядущей катастрофы, у этой ослепляющей ревности, будет пять конкретных составляющих. Пять компонентов, носящих женские имена.

◽

Тур по Америке напоминал бесконечный бег по лезвию. Свет софитов ослеплял, а политика компании, стремившаяся превратить Тэхёна и Чонгука в две параллельные прямые, которые никогда не должны пересекаться на публике, лишь подливала масла в огонь. Между ними росла невидимая стена из охранников и протоколов, а ревность Чонгука, лишенная выхода в словах, медленно превращалась в чистый тротил.

◽

Первый реагент был подмешан в Лос-Анджелесе. В VIP-зоне, среди криков и вспышек, стояла Юна. Она не была похожа на хищницу — скорее на паломницу, добравшуюся до святыни. Когда Тэхён склонился к ней, она прошептала, что прилетела из Пусана. — Пусан? Город Чонгука, — мягко улыбнулся Тэхён, стараясь сохранить дистанцию, но девушка, охваченная экстазом, внезапно переплела свои пальцы с его. Тэхён не отдернул руку — вежливость была его щитом и проклятием. Он позволил ей эту секунду близости, глядя на её сияющее лицо с профессиональной теплотой, которая для любого постороннего казалась нежностью. Но его взгляд уже нашарил в тени сцены Чонгука. Чон замер, его челюсть была плотно сжата, а рука мертвой хваткой вцепилась в микрофонную стойку. Когда Юна, осмелев, прижалась щекой к его плечу, Чонгук просто развернулся и ушел во тьму кулис. Тэхён почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод: первая искра упала в порох.

◽

В Лас-Вегасе появилась Соён — новый визажист с тонкими пальцами и внимательным взглядом. — Ваша кожа сегодня особенно капризна, Тэхён-щи, — прошептала она, склонившись так близко, что он чувствовал аромат её парфюма — терпкий бергамот и амбра. Тэхён отвечал на её вопросы с вежливой улыбкой, стараясь не поощрять тот особый блеск в её глазах. Он видел в зеркале, как в дверях гримёрки замер Чонгук. Отражение Чона потемнело.

◽

Чикаго встретил их пронизывающим ветром. Хёджон, ассистентка из местной команды, была тихой и незаметной, пока Тэхён не застукал её за рисованием. Он из любопытства заглянул в её блокнот и замер. На бумаге был он — в мельчайших деталях, от родинки на носу до излома брови. Рисунок дышал обожанием. — Вы заставляете меня нервничать, — прошептала она, не смея поднять глаз. — Мой карандаш только и делает, что ищет ваши черты. Тэхён мягко похвалил талант, стараясь не обидеть, но и не дать ложной надежды. — Красиво. Надеюсь, вы найдете вдохновение и в архитектуре Чикаго, она великолепна, — деликатно перевел он тему. Чонгук, подошедший сзади, увидел только одно: Тэхён склонился над чужим блокнотом, интимно разделяя чей-то секрет. Он сухо бросил: «Саундчек через минуту». Тэхён видел, как дёрнулась жилка на его шее. Макнэ медленно превращался в сжатую пружину.

◽

Нью-Йорк ослепил блеском званого ужина в честь окрытия десятого дня их тура. Минджи, представитель спонсора, была женщиной, привыкшей получать желаемое. На приёме она взяла Тэхёна под руку так уверенно, будто он был её собственностью. — Вы украшение этого вечера, Тэхён-щи, — заявила она, игнорируя его вежливые попытки высвободиться. Тэхён улыбался, кивал, отвечал обтекаемыми фразами, но когда она на прощание фамильярно поцеловала его в щеку, оставив яркий след помады, он понял: предел достигнут. Взгляд Тэхёна тут же нашел Чонгука на другом конце зала. Тот смотрел прямо на алое пятно на коже Кима, не мигая. Макнэ не стал ждать объяснений, устремившись в сторону балкона. Намджун учил быть вежливым со всеми, но сейчас вежливость Тэхёну казалась ядом, который неумолимо отравлял Чонгука. — Ты будешь сбегать каждый раз, как приревнуешь меня? — спросил Тэхён, заходя на балкон. — Я не сбегаю. Просто не люблю шум. — Или людей? Или, может быть, конкретных людей? Чонгук промолчал. Тэхён знал, что Чон опять напридумывал себе невесть что. И хотя во время тура у них не было времени и возможности остаться наедине, чтобы доказать Чонгуку свою любовь в полной мере, Тэхён позволил себе небольшой риск, обвив рукой талию Чона, прижимая к себе. — Что ты... — начал Чонгук. Тэхён поцеловал его шею, слегка мазнув языком по коже, но этого было достаточно, чтобы Чонгук замер. — Тэхён... Тэхён отстранился и растворился в полумраке зала, пока никто из гостей на этой вечеринке не заметил произошедшего.

◽

Скрипачка Джиа, которую наняли для специального номера на концерте в Сан-Франциско, стала финальным аккордом. Живая музыка, классика в электронной обработке, что-то «эксклюзивное для американской публики», как говорили продюсеры. Однажды, во время перерыва, она подошла к Тэхёну. — Тэхён-щи, я играю кое-что новое, и мне нужно мнение со стороны. Послушаете, если я сыграю для вас? — сказала она, глядя на него с неприкрытым вызовом. Тэхён согласился — из уважения к музыке и из-за фатальной привычки быть добрым. Он видел край тени Чонгука за дверью. В тот вечер Чонгук не разговаривал с ним. Он не спорил, не ворчал. Макнэ просто перестал существовать для окружающих, запершись в своей внутренней камере пыток. Тэхён пытался заговорить, но натыкался на глухую стену «угу» и «ага».

◽

Попытки Тэхёна зайти в номер Чонгука в отеле во время всего этого проклятого тура пресекались охраной, нанятой Хайбом, прикрываясь «мерами безопасности после атаки сасэн», будь они неладны. Но теперь, вернувшись после тура и добравшись до их общего дома, где не было ни менеджеров, ни камер, ни охраны, ни кого-либо ещё, воздух буквально затрещал. Едва дверь захлопнулась, Чонгук впечатал Тэхёна в дверь, накрывая его губы своими в яростном, изголодавшемся поцелуе. Весь яд ревности, все прикосновения Юны, Соён, Хёджон, Минджи и Джии выжигались этим столкновением. Чонгук целовал его так, словно пытался заново переписать историю этого тура, стирая с кожи Тэхёна любые чужие следы. Взрыв произошёл. И в его эпицентре не осталось ничего, кроме них двоих.

◽

— Тэхён, — голос Чонгука возвращает его в реальность. Кухня, стол, их спутанные тела. Тэхён смотрит сверху вниз на своего «зайчонка». Чонгук выглядит сокрушительно: его веки полуопущены, по шее катится капля пота, а в глазах — смесь обожания и боли, которую Тэхён научился читать как открытую книгу. Ким размеренно двигается внутри него, смакуя каждую секунду этой близости. — Что, зайчонок? — Тэхён наклоняется, слегка касаясь губ Чона своими. Чонгук в ответ сильнее впивается пальцами в его плечи, обвивая талию ногами. — Я… я столько всего себе напридумал. Тэхён слегка замедляет ритм, давая ему возможность выговориться. Он спускается поцелуями к его шее, оставляя там влажные, горячие следы. — Та сасэн в самолёте… а потом все эти девушки. Юна, Соён… все они. Я смотрел, как они касаются тебя, и в голове словно кино включилось. Самое паршивое кино в мире. Тэхён находит губами шею и мягко прикусывает её, вызывая у Чонгука сдавленный стон. — Рассказывай, — шепчет Ким, переключаясь на соски, дразня их губами и языком. — Выплесни это всё. — Ты же знаешь… — Чонгук выгибается навстречу его ласкам, хныча от удовольствия. — Я схожу по тебе с ума. Я хочу, чтобы ты был только моим. Весь. Без остатка. А когда я увидел ту новость про парня из SM… я вдруг подумал, что не один такой сумасшедший. Что наверняка есть люди, которые хотят присвоить тебя так сильно, что готовы… убить. — Что за мрачные фантазии, зайчонок? — Тэхён мягко гладит его по бокам, целуя в скулу. — Ты накрутил себя до предела. Неужели ты думал, что я позволю кому-то зайти так далеко? — Я не знаю, — Чонгук обиженно надувает губы, выглядя в этот момент невероятно трогательно, несмотря на всю серьёзность момента. — Просто… ты такой. Слишком красивый. И слишком добрый! Ты не умеешь говорить им громогласное «нет», а они принимают это за приглашение. Кажется, мне пора завязывать с хоррорами на ночь. А то, знаешь, я же читал одну мангу. Довольно жуткую. Там была героиня... девушка невиданной красоты. И её поклонники — мужчины — убивали её. Снова и снова. Чтобы сделать своей. Навсегда. Чтобы никто другой не мог на неё даже смотреть. — Правда? — Да. У неё была родинка под глазом. Только слева, — Чонгук поднимает руку и проводит кончиком пальца по родинке под правым глазом Тэхёна. — Но я смотрел на неё и почему-то думал о тебе. Он замолкает, подбирая слова. Тэхён терпеливо ждёт. — А потом начался тур. И все эти девушки... Юна, Соён, Хёджон, Минджи, Джиа... Они вились вокруг тебя. Смотрели на тебя. Прикасались к тебе. — Голос Чонгука становится тише. — И я вдруг вспомнил ту мангу. Провёл аналогию. Моё воображение подставило твоё лицо вместо лица той героини. Тэхён не перебивает. — Я представлял вас вместе — тебя и какую-то девушку — и в следующую секунду у меня перед глазами уже ножницы и кровь, стекающая по твоей белой рубашке. Или край крыши и твоё тело, летящее вниз. Или нож, входящий тебе в живот. Он закрывает глаза. — Я знаю, что это ненормально. Это как лихорадка, которая накатывает и не отпускает, пока ты не окажешься в моих объятиях. Живой. Целый. Мой. Я знаю, что перегибаю со своей ревностью. Может, я схожу с ума от любви к тебе? — И поэтому ты меня придушил сегодня сильнее, чем обычно? Ещё и кончил от этого сам, садист. Чонгук вспыхивает мгновенно — щёки заливает краска, уши становятся пунцовыми. — Я не поэтому! — возмущается он, пытаясь отодвинуться, но Тэхён держит крепко. — Увлёкся просто! Кончил я не поэтому! — Угу. Чон издаёт нечто среднее между рычанием и стоном и прячет лицо в ладонях. Тэхён мягко отводит его руки от лица. — Ну извини, не прячься от меня, зайчонок. Я же не всерьёз. — А тебе не страшно? После того, что я рассказал? Меня самого пугает порой насколько сильно я тебя ревную и... люблю. — Зайчонок, — Тэхён проводит большим пальцем по его скуле. — Я восемь лет с тобой. Я видел твою ревность в ста разных обличьях. Если бы я боялся, что ты меня убьёшь, мы бы не трахались сейчас на кухонном столе и не обсуждали бы твои жуткие фантазии как самые обычные проблемы в отношениях. Ким толкается глубже, выбивая из Чона громкий, хриплый ах, и одновременно начинает ритмично стимулировать его член ладонью. Чонгук закатывает глаза, запрокидывая голову. Его тело дрожит, находясь на пике. — Но послушай, что я тебе скажу, — голос Тэхёна становится ниже. — Тебе никогда не понадобится убивать меня, чтобы присвоить. Потому что это уже случилось. И даже если завтра меня не станет… Тэхён ускоряется, чувствуя, как финал накрывает их обоих лавиной. — Даже когда я окажусь в сырой земле, а черви примутся за моё сердце, им не найти там меня. В каждом куске плоти, в каждой клетке будешь только ты. Чонгук кончает, содрогаясь всем телом, и Тэхён следом изливается внутрь него, прижимаясь лбом к его плечу. Некоторое время оба просто тяжело дышат, не в силах пошевелиться. Затем Чон моргает, переваривая услышанное, и прыскает со смеху, слабо шлёпая Тэхёна по плечу. — Это... самая жуткая и самая красивая вещь, которую ты мне когда-либо говорил, Ким Тэхён. — Я старался, — Тэхён довольно щурится, не спеша отстраняться. — Наверное, мне и правда стоит поменьше читать и смотреть всякие страшилки. Они усугубляют мою ревность ещё сильнее. — Ничего страшного. Зато как мы потом миримся — мне очень нравится. Привносит искорку в наши долгие отношения, зайчонок. Тэхён прижимается губами к его лбу и чмокает в носик. — И ты меня прости. За то, что даю повод. Хоть я и стараюсь быть просто вежливым, я не хочу, чтобы тебе было больно. — Лучше извинись за то, что ты невообразимо красив, — шепчет Чонгук. — Почему? Чонгук приподнимается на локтях, глядя на Тэхёна. Весь его надуманный ад, страхи и тени исчезают, когда он вновь тонет в этих бездонных глазах напротив. — Потому что мой личный ад начался с одного единственного вопроса, который я задал сам себе, глядя на тебя на том первом концерте в туре. — Какого же? Чонгук подаётся вперёд, и шепчет в губы, которые вот-вот поглотят его в новый поцелуй: — «Можно ли быть настолько красивым?»